Скрежет в костях Заблудья

Глава 6. Чужая совесть

Алена стояла у окна, спрятавшись за пыльной плюшевой шторой. Она оставила лишь узкую щель, достаточную для одного глаза.

Сердце стучало в ребрах, как пойманная птица.

Они пришли.

Чур в записке не соврал — гости явились. Но они вели себя не так, как она ожидала.

Алена, начитавшаяся триллеров и насмотревшаяся ужастиков, ждала штурма. Ждала, что в окна полетят камни, что дверь будут ломать топорами, что толпа будет выть и требовать её крови.

Но Заблудье было страшнее любого кино.

Они просто стояли.

Вдоль невысокого штакетника, отделяющего двор от улицы, выстроилась шеренга.

Человек десять.

Счетовод со своей пустой тачкой. Женщина в платке. Семеныч, прижимающий к груди бутылку. И другие — серые, безликие фигуры в ватниках и старых куртках.

Они не переступали черту. Калитка была не заперта (замок на ней был чисто символический), но никто не решался войти во двор.

Видимо, Вера за годы жизни вбила им в подкорку какой-то рефлекс: за этот забор — нельзя. Или же зола на пороге, которую рассыпал Чур, работала как невидимый купол.

Они стояли молча.

Их лица были обращены к дому. Мутные, белесые глаза шарили по фасаду, пытаясь уловить движение внутри.

Алена видела, как шевелятся их губы.

Они что-то говорили. Или шептали. Или молились.

Она напрягла слух, пытаясь уловить хоть слово сквозь двойные рамы и ватную прокладку между ними.

Тишина.

Стекло глушило всё.

Она видела только движение ртов — ритмичное, дерганое, похожее на жевание.

Шлеп-шлеп-шлеп.

Это было невыносимо.

Психологически это давило сильнее, чем крик. Безмолвная толпа наркоманов, стоящая у аптеки, которая закрылась. Они знали, что у неё есть лекарство — Книга, способная списать их долги, вернуть им память или добить окончательно. И они ждали, когда она совершит ошибку.

Алена отошла от окна и задернула штору поплотнее.

В доме сгущались сумерки. Зажигать свет было нельзя — это привлекло бы еще больше внимания.

— Чур? — позвала она шепотом. — Чур, ты здесь?

Тишина.

Только половицы скрипнули под её ногами.

Домовой не отзывался. Спрятался в своей норе, оставив её разгребать последствия её же смелости.

Алена прошла на кухню. Ей нужно было чем-то занять руки, иначе паника накроет с головой.

Еда.

Она выгрузила на стол трофеи: банки с тушенкой, гречку, соль.

Желудок скрутило спазмом — она не ела почти сутки.

— Война войной, а обед по расписанию, — пробормотала она себе под нос. Звук собственного голоса немного успокоил.

В доме была печь. Были дрова. Была вода в ведре (Чур наносил вчера).

Алена действовала механически.

Открыть заслонку. Положить бересту. Чиркнуть спичкой.

Огонь занялся весело, с гудением.

Она насыпала гречку в чугунок, залила водой, кинула туда же щепотку соли и полбанки тушенки.

Жирный, мясной запах поплыл по комнате, перебивая запах пыли и страха.

Пока каша варилась, Алена снова подошла к окну. Осторожно отогнула край шторы.

Солнце садилось. Небо на западе окрасилось в болезненный, багрово-фиолетовый цвет, похожий на синяк.

Тени от забора удлинились, превратившись в черные когти, тянущиеся к крыльцу.

Толпа за забором заволновалась.

Люди начали переглядываться. Они смотрели не на дом, а на небо. На ползущую тьму.

В их движениях появилась нервозность. Счетовод вцепился в ручки тачки так, что побелели костяшки. Семеныч спрятал бутылку за пазуху.

Они боялись.

Они боялись Ночи больше, чем хотели Книгу.

Как только край солнечного диска скрылся за лесом, толпа дрогнула.

Без команды, без крика, они развернулись и брызнули в разные стороны.

Быстро. Суетливо. Как тараканы, когда на кухне включают свет.

Счетовод побежал, громыхая тачкой. Женщина в платке засеменила, пригибаясь к земле.

Через минуту улица была пуста.

Только пыль оседала на дороге да ветер шевелил сухую траву у забора.

Алена прислонилась лбом к холодному стеклу и выдохнула.

Осада снята. До утра.

Ночь вступила в свои права, разогнав мелких бесов, чтобы выпустить крупных.

Она вернулась к печи. Каша булькала, исходя паром.

Алена взяла ухват (руки вспомнили движение из далекого детства), вытащила чугунок и поставила его на стол.

Зажгла керосиновую лампу, выкрутив фитиль на минимум.

Теплый круг света озарил стол, миску и ложку.

— Ну и запах, — раздался скрипучий голос из-за печки. — Армейская? Говяжья?

Алена вздрогнула и чуть не выронила ложку.

Из темного угла, потягиваясь и зевая во весь рот (показывая частокол желтых зубов), вылезал Чур.

Он выглядел заспанным. Шерсть на боку свалялась, одно ухо было завернуто.

— Ты… — Алена задохнулась от возмущения. — Ты спал?!

Чур почесал живот когтистой лапой.

— Ну спал. А что делать? Ты ушла, в доме тихо, тепло. Старые кости покоя требуют.

— Ты оставил записку! — Алена ткнула пальцем в листок на столе. — «Они узнали… я ушел…» Я думала, ты сбежал! Я думала, нас сейчас убивать будут!

Чур подошел к столу, встал на цыпочки и заглянул в чугунок. Глаза его загорелись.

— Убивать? — хмыкнул он. — Эти-то? Доходяги? Да у них сил нет даже калитку открыть. Они только ныть умеют. Постояли бы, поскулили и ушли. Что и случилось.

Он посмотрел на Алену с легким презрением.

— А записку я написал, чтоб ты меня не дергала. Знал же, что вернешься на нервах, начнешь бегать, орать, вопросами сыпать. А я, может, режим соблюдаю.

Алена села на стул, глядя на него.

Ей хотелось ударить его ложкой по лбу. И одновременно ей стало легче.

Если древний дух дома позволил себе дрыхнуть во время «осады», значит, ситуация не такая уж безнадежная.

— Садись, — буркнула она, накладывая кашу во вторую миску (старую, глиняную, которую нашла на полке). — Режимщик.

Чур ловко запрыгнул на лавку. Схватил кашу руками (ложку он игнорировал), обжигаясь, закинул в рот.

— М-м-м… — промычал он. — Соль! Настоящая! А Михалыч не обманул, хорошую банку дал.

Алена ела медленно, чувствуя, как тепло расходится по телу.

С каждым глотком к ней возвращалась способность мыслить рационально.

Она смотрела на Чура, который вылизывал миску.

Пришло время серьезного разговора.

— Чур, — сказала она, отложив ложку.

— А? — Домовой поднял перепачканную жиром морду.

— Откуда у бабушки эта Книга?

Чур замер. Его желтые глаза сузились.

— Не твоя забота. Ешь кашу, пока горячая.

— Моя, — твердо сказала Алена. Она положила руку на рюкзак, где лежала черная тетрадь. — Я её наследница. Я сегодня этой книгой отбилась от мясника. И из-за неё за мной ходит вся деревня. Я имею право знать инструкцию к гранате, которую держу в руках.

Чур перестал жевать. Он посмотрел на закрытые ставни, потом на Алену. Вздохнул — тяжело, по-человечески.

— Инструкцию, значит… — проворчал он. — Ну ладно. На сытый желудок можно и байку рассказать. Только не понравится она тебе, внучка. Ой, не понравится.

Он подобрал под себя ноги и стал похож на маленького нахохлившегося идола.

— Думаешь, Вера святая была? Или ведьма потомственная?

Чур покачал головой.

— Вера была обычная. Как ты. Добрая, глупая. Это Дед твой, Иван… вот он был бедовый. Это он кашу заварил, которую мы до сих пор расхлебать не можем.

— Дедушка? — удивилась Алена. — Он умер, когда мне было два года. Бабушка говорила — сердце.

— Сердце… — горько усмехнулся Чур. — Если бы сердце. Сердце у него как раз крепкое было. Иначе бы он оттуда не вышел.

— Откуда?

— Из Леса, — прошептал Чур, и пламя лампы дернулось, словно от сквозняка. — Из Дома Хозяина.

Чур вылизал глиняную миску до блеска. Его длинный серый язык работал как наждачка, собирая остатки жира.

Алена смотрела на это, подперев щеку кулаком. Страх отступил, уступив место профессиональной наблюдательности. В голове щелкнул тумблер: анализ несоответствий.

— Вкусно? — спросила она тихо.

— Соле-е-ено… — протянул Чур, жмурясь от удовольствия. — Жирно. Давно такого не ел. Вера-то под конец совсем скупая стала, всё на воде варила, постная душа.

Алена постучала пальцами по столу.

— Странно.

Чур приоткрыл один глаз — желтый, хитрый.

— Чего странного?

— Утром ты сказал, что крупу не ешь. Сказал — изжога у тебя от человеческой еды. Сказал — ищи сама, я не кухарка.

Чур поперхнулся. Облизнулся, виновато поджав уши, но тут же напустил на себя важный вид.

— Так то сухая! — выкрутился он. — Сухая крупа — это тьфу, опилки. А с тушенкой, да с солью… Соль, внучка, это сила. Соль кровь горячит. Мы, домовые, соль любим, она нас к миру привязывает.

Он рыгнул — громко, не стесняясь.

— И вообще, я не питаюсь этим. Я балуюсь. Разницу чуешь? Мне для жизни энергия нужна, а это так… вкус почувствовать. Чтоб не забыть, каково это — живым быть.

Алена прищурилась.

— Балуешься, значит. И часто ты так балуешься?

— Когда угощают, — буркнул Чур, отодвигая миску.

— А память? — Алена подалась вперед. — Ты сказал, что вчерашнего воспоминания тебе хватит на неделю. Это правда? Или тоже… для красного словца?

Чур отвел взгляд. Начал ковырять когтем сучок на столешнице.

— Ну…

— Чур!

— Ну чего ты прицепилась?! — взвизгнул он, вскакивая на лавку. — Вредная какая, а! Вся в бабку!

Он зашипел, распушив редкую шерсть на загривке.

— Хватит мне его! На месяц хватит! А то и на два, если в спячку залягу! Детская радость — она калорийная, там света много. Это тебе не стариковское брюзжание жрать.

Алена выдохнула. Плечи, которые были напряжены все это время, опустились.

На месяц. Или на два.

Значит, ей не придется каждое утро отрезать от себя куски. Значит, она не исчезнет через неделю.

Это меняло всё. У неё был запас времени.

— Зачем ты соврал? — спросила она уже мягче.

Чур сел обратно, насупившись. Теперь он выглядел как нашкодивший кот.

— Чтоб не расслаблялась, — проворчал он. — Если вы, люди, знаете, что у вас времени вагон, вы лениться начинаете. Думать перестаете. А тут место такое… Тут зевать нельзя. Тут надо быть в тонусе. Бояться надо. Страх — он лучше кофе бодрит.

— Ты просто вредный, — констатировала Алена. — Старый и вредный.

— Какой есть! — огрызнулся Чур. — Другого не выдали. Скажи спасибо, что не кикимора. Та бы тебя еще на болоте утопила.

Он потянулся к пустой банке из-под тушенки, провел пальцем по стенке, собирая остатки жира.

— Ладно. Поели, теперь можно и поговорить. Ты про Книгу спрашивала. И про Деда.

Алена кивнула. Она пододвинула лампу ближе к центру стола. Тени в углах стали гуще.

— Ты сказал, что всё начал Иван. Мой дедушка. Но бабушка говорила, он умер от инфаркта.

— Инфаркт… — Чур фыркнул. — Удобное слово. Сердце остановилось — вот тебе и инфаркт. А от чего оно остановилось — врачи не пишут.

Он посмотрел на закрытые ставни, словно проверяя, не подслушивает ли кто снаружи.

— Деревня наша, Заблудье, раньше обычная была. Лес как лес, болото как болото. Люди жили, картошку сажали, самогон гнали. Дружно жили, ты права. Калиток не запирали.

Голос Чура стал тише, скрипучее. Он словно погружался в транс.

— А потом пришел Туман. Лет сорок назад это было. Ни с того ни с сего. Летом. Встал стеной вокруг деревни — и ни туда, ни сюда. Кто уходил в туман — не возвращался. Связь пропала. Птицы улетели.

Мы сначала думали — пожары торфяные. Или военные шалят.

А потом поняли: не пускает Лес. Стал он… голодным.

Чур передернул плечами.

— Люди начали меняться. Сначала сны плохие видели. Потом забывать стали. Имя соседа забудут, или как хлеб печь. Тускнели на глазах. Как будто кто-то пил их через трубочку. Медленно так, со смаком.

— Сущность? — спросила Алена.

— Хозяин, — поправил Чур шепотом. — Мы его так зовем. Он в Лесу сидит. Ему, видать, скучно стало или есть захотелось. Он нас накрыл колпаком, как мух в банке. И начал… дегустировать.

Алена представила эту картину. Деревня, отрезанная от мира, где каждый день кто-то теряет себя.

— И никто не сопротивлялся?

— Почему? Пробовали. — Чур махнул лапой. — Мужики с ружьями в лес ходили. Не вернулись. Поп молебен служил — церковь в первую же ночь сгорела. Вместе с попом.

Люди смирились. Решили: будем платить. Будем жить тихо, отдавать понемногу, авось не тронет.

— Но не Дед.

— Не Дед, — согласился Чур. В его желтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Иван у тебя был… кремень. Он Веру любил больше жизни. А Вера тогда первой начала таять. Забыла, как дочь зовут — маму твою. Плакала целыми днями, на стены кидалась.

Иван терпел-терпел, а потом взял топор, взял мешок соли и ушел в Лес. Ночью. В самое пекло.

Алена затаила дыхание.

— И что?

— Три дня его не было. Мы думали — сгинул, как остальные. Вера уже поминальный стол накрыла…

А на четвертое утро он вышел.

Седой весь, как лунь. Руки трясутся. Одежда в клочья, на груди — шрамы, будто медведь драл.

Но живой.

И принес он Её.

Чур кивнул на рюкзак Алены.

— Книгу.

— Он украл её?

— Украл, — подтвердил Чур. — Залез в самое логово, пока Хозяин спал или отвлекся, и унес Гроссбух.

— Зачем?

— Потому что в этой Книге — вся сила Хозяина. Это его бухгалтерия. Его память. Кто владеет Книгой — тот владеет долгами. Иван думал: если Книгу забрать, Хозяин силу потеряет. Или торговаться с ним можно будет.

Чур грустно усмехнулся.

— Только он не учел одного. Хозяин своих вещей не дарит. Иван вышел, Книгу Вере отдал, сказал: «Спрячь. Пока она у нас — он в дом не войдет».

И упал.

Сердце разорвалось. Не выдержало того, что он там увидел. Или цены, которую заплатил за выход.

Алена погладила рюкзак. Ткань казалась горячей.

— Значит, Вера осталась одна. С Книгой Хозяина Леса.

— Да, — кивнул Чур. — И Хозяин пришел за своим добром. В первую же ночь. Стучал, выл, тени насылал. Но в дом войти не мог — Книга его не пускала. Парадокс, смекаешь? Его же сила против него работала.

Тогда он поставил условие. Через сон Вере сказал: «Не отдашь Книгу — сожру всю деревню разом. А будешь для меня долги собирать, вести учет — дам вам жить. Не выпущу, но и убивать сразу не буду. Будете моим… стадом».

Чур посмотрел на Алену тяжелым взглядом.

— И Вера согласилась. Стала Наследницей. Стала Банкиром. Она ходила по деревне, лечила людей — забирала боль, страхи, лишнюю память — и записывала в Книгу. Кормила Хозяина по расписанию, чтобы он не буйствовал. Спасала их… ценой их же душ.

— Она была надзирателем в концлагере, — тихо сказала Алена.

— Она была единственной стеной между ними и Бездной! — огрызнулся Чур. — Если бы не она, от Заблудья даже головешек бы не осталось.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая.

История сложилась. Пазл сошелся.

Дед-герой. Бабушка-мученица (или коллаборационист поневоле). И Книга — украденный артефакт, который дает власть, но делает тебя слугой Монстра.

— А теперь, — сказал Чур, глядя на Алену, — Вера умерла. И Книга выбрала тебя. Ты — новая стена, внучка. Или новая дыра в заборе. Это уж как сама решишь.

Он зевнул, показав розовую пасть.

— Всё. Сказка кончилась. Тушенка тоже. Я спать. А ты думай. До утра времени много.

Чур спрыгнул с лавки и засеменил в свой угол.

Половица скрипнула, скрывая его в подполе.

Алена осталась одна.

Перед ней на столе лежал рюкзак.

Теперь она знала правду. Она держала в руках не просто список должников. Она держала в руках часть самого Хозяина.

Его память. Его силу.

И где-то там, в чаще Леса, он знал, что Книга снова активна.

И он наверняка захочет её вернуть.