Скрежет в костях Заблудья

Глава 4 Инвентаризация

Утро наступило не с пением птиц. Оно наступило с ощущением песка в глазах.

Алена открыла глаза.

Первое, что она увидела — потолок. Деревянный, потемневший от времени, с грубыми балками, между которыми свисала сухая паутина.

В луче серого, пыльного света, падавшего из окна, плясали пылинки.

Секунду она лежала неподвижно, глядя на этот танец.

Мозг, отдохнувший за пару часов сна, услужливо подбросил спасительную версию: «Это этно-отель. Ты в отпуске. В Карелии или на Алтае. Ты просто устала и перепила вчера виски».

Версия была гладкой, уютной и логичной.

Алена почти поверила в неё. Она потянулась, чувствуя, как хрустнули позвонки, и повернула голову, ожидая увидеть тумбочку с телефоном и бутылку минералки.

Увидела стопку книг и лампу с закопченным стеклом.

Увидела свои джинсы, брошенные на стул. Штанины были покрыты коркой засохшей черной грязи.

Увидела свои руки. Под ногтями — траурные каймы болотного ила.

И реальность обрушилась на неё, как бетонная плита.

Заблудье. Болото. Существо с желтыми глазами.

Сделка.

Алена резко села на кровати. Сердце заполошно забилось, разгоняя по венам холодный ужас.

— Нет, — прошептала она. — Бред. Психотический эпизод.

Она прижала ладони к вискам. Виски пульсировали.

Если это психоз, то он слишком детальный. Шизофрения не дает тактильных ощущений такой четкости.

Она провела языком по зубам. Привкус металла и тины.

Нужно было проверить.

Нужен был тест.

Алена закрыла глаза. Ей нужно было то самое воспоминание.

Она потянулась к нему сознанием, как языком к больному зубу.

Лето 1998 года. Веранда.

Картинка всплыла мгновенно. Четкая, даже слишком. Как отреставрированная цифровая фотография.

Она видела трещины на досках.

Видела солнечные блики на эмалированной кружке.

Видела морщины на руке бабушки.

«Теперь почувствуй», — приказала она себе. — «Почувствуй тепло солнца. Почувствуй запах смолы. Почувствуй любовь».

Ничего.

Абсолютный, стерильный ноль.

Она смотрела на воспоминание, как на чужой отчет.

«Объект А (бабушка) передает объект Б (хлеб) объекту В (внучка). Погодные условия: ясно. Температура воздуха: +25».

Эмоции были вырезаны.

Там, где раньше разливалось тепло, теперь была холодная, гладкая пустота. Как будто кто-то вычерпал ложкой мякоть из арбуза, оставив только корку.

Алена открыла глаза и судорожно вдохнула. Воздуха не хватало.

Это была правда.

Она отдала кусок себя. И этот кусок не вернется.

— Сука... — выдохнула она, и слезы брызнули из глаз.

Она сползла с кровати на пол, поджав колени к груди. Её трясло.

Это было хуже, чем физическая рана. Рана заживает. А это... это была лоботомия.

Она вспомнила лицо существа. Довольное, сытое, с каплей слюны на губе. Оно сожрало её радость. Облизнулось и ушло спать.

Алена сидела на полу, раскачиваясь взад-вперед.

Внутри поднималась паника — черная, липкая волна.

«Сколько у меня таких воспоминаний? Сотня? Две? На сколько ночей меня хватит? Неделя? Месяц? А потом я стану как та старуха на улице — пустая оболочка, которая помнит только голод?»

Рука машинально похлопала по карману джинсов в поисках телефона.

Пусто.

Она вспомнила глухой стук о дно мусорного ведра в квартире.

Связи нет.

Помощи не будет.

Никто не приедет. Михаил не хватится её еще неделю — она же «ушла».

Она одна. В доме с монстром. В деревне призраков.

Алена заскулила, уткнувшись лицом в колени. Ей хотелось, чтобы это закончилось. Прямо сейчас. Проснуться. Или умереть. Лишь бы не чувствовать этой ледяной дыры в голове.

Из горницы донесся звук.

Шрк. Шрк. Шрк.

Ритмичный, сухой звук.

Кто-то подметал пол.

Алена замерла, задержав дыхание.

Звук сопровождался тихим, ворчливым бубнежом.

— ...натоптали... грязищи-то... ходят по болотам, ноги не вытирают... а мне мети... у меня радикулит, между прочим... никто не ценит...

Голос был скрипучим, старческим, но совершенно обыденным.

Так мог бы ворчать дедушка-вахтер в общежитии.

Этот бытовой, приземленный звук подействовал на Алену как пощечина. Он выдернул её из истерики.

Монстры не подметают полы.

Монстры не жалуются на радикулит.

Алена вытерла слезы рукавом свитера. Глубоко вдохнула. И еще раз.

Включился профессиональный режим.

«Диагноз: острая реакция на стресс. Ситуация: критическая. Ресурсы: интеллект, физическое здоровье. Задача: выжить».

Чтобы выжить, нужно встать.

Нужно выйти туда и встретиться с сожителем.

При свете дня.

Она медленно поднялась. Ноги слушались плохо, но держали.

Алена подошла к двери в горницу.

Сердце колотилось в горле, но она толкнула дверь.

В комнате было светло.

Ставни были открыты — через мутные стекла лился тот же серый, белесый свет.

Посреди комнаты, орудуя веником из полыни, стояло Существо.

При дневном свете оно выглядело... жалко.

Вчера, в полумраке и страхе, оно казалось хищником. Сейчас Алена видела перед собой нечто среднее между облезлой обезьянкой и очень старым котом сфинксом, который зачем-то решил отрастить клочья серой шерсти.

Жилетка на нем была сшита из старых носовых платков.

Огромные уши просвечивали на свету, и были видны синие венки.

Желтые глаза прищурены, морда недовольная.

Существо заметило её. Перестало мести. Оперлось на веник, как на трость.

— Проснулась, барыня? — проскрипело оно. — Полдень уж скоро. А печь кто топить будет? Пушкин?

Алена моргнула.

Страх отступил, уступая место изумлению и какой-то нервной, неуместной веселости.

— Пушкин, — повторила она. — Александр Сергеевич.

Существо фыркнуло, дернув носом.

— Не знаю такого. Из Заречья, поди? Там все ленивые.

Оно повернулось к ней спиной (хвост был голым, похожим на крысиный, и нервно подергивался) и продолжило мести, поднимая клубы пыли.

— Жрать будешь? Или памятью питаться начнешь, как святая?

— Буду, — сказала Алена. Желудок предательски заурчал, подтверждая слова.

— Ну ищи. Я не кухарка. Мое дело — углы стеречь. А твое дело — хозяйство вести. Если уж назвалась внучкой.

Оно замело кучку мусора в совок и посмотрело на Алену через плечо. Взгляд был колючим, но без вчерашней агрессии.

— И лицо умой. Страшная, как кикимора болотная. Тень увидит — сама испугается.

Алена подошла к умывальнику. На этот раз она старалась не смотреть в зеркало. Ей не хотелось видеть, как отражение снова запаздывает с реакцией.

Ледяная вода обожгла кожу, смывая остатки сна.

Она вытерлась жестким вафельным полотенцем, чувствуя, как ткань царапает щеки. Боль — это хорошо. Боль — это маркер реальности.

Когда она повернулась, существо уже сидело на лавке у печи, поджав под себя костлявые ноги. Веник был отставлен в сторону.

Оно выуживало из складок своей жилетки сушеного жука и с хрустом его жевало.

— Аппетитно, — сказала Алена, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Существо перестало жевать и уставилось на неё немигающим желтым взглядом.

— Белок, — буркнуло оно. — Тебе не предлагаю. Ты брезгливая. Городская.

Алена села на стул напротив. Соблюдая дистанцию. Кочерга стояла прислоненной к столу — на расстоянии вытянутой руки.

— Давай проясним, — сказала она. — Ты живешь здесь.

— Я здесь не живу. Я здесь есть, — поправило существо. — Живут те, кто умирает. А я тут был, когда твой дед еще под стол пешком ходил.

— Хорошо. Ты здесь есть. Ты вчера… взял плату.

Алена сглотнула. Язык с трудом повернулся произнести это.

— Ты будешь брать каждую ночь?

Существо проглотило жука и облизнулось.

— Думаешь, я бездонный? — обиженно фыркнуло оно. — Память — пища тяжелая. Жирная. С твоей вчерашней мне еще неделю сытым ходить.

Оно похлопало себя по впалому животу, обтянутому серой кожей.

— Я взял аванс. За прописку. За то, что не пустил к тебе «гостей» с улицы. Дальше — по тарифу. Будешь жечь много дров — заплатишь. Будешь просить защиты — заплатишь. А просто так я не граблю. Я честный.

— Честный, — повторила Алена с горечью. — Ты украл у меня самое дорогое.

— Я взял то, что лежало сверху! — взвизгнуло существо. — Сама виновата. Сказал же: дай сладкое. Ты и дала. Надо было давать, как в первый класс пошла. Или как двойку получила. Этого добра не жалко.

Алена замолчала. В словах существа была жуткая, искаженная логика.

— Как мне тебя называть?

Существо поморщилось.

— Вера звала Чуром. Глупое имя. Собачье. «Чур меня, чур». Будто я слуга.

— А кто ты?

— Я — Хозяин углов. Но зови Чуром. Я привык. Вера была упрямая баба, переучивать бесполезно. И ты, вижу, в неё пошла. Глаза такие же… пустые.

Чур спрыгнул с лавки и засеменил к подполу.

— Еду ищи сама. В шкафах посмотри. Вера запасливая была, но три года прошло. Мыши поели, жучок поточил. А я не ем крупу, от неё изжога.

Алена встала и подошла к кухонному буфету.

Старый, покрашенный белой краской шкафчик со стеклянными дверцами.

Она потянула за ручку. Дверца жалобно скрипнула.

Внутри стояли ряды стеклянных банок.

Мука. Гречка. Рис.

Алена взяла банку с рисом.

Внутри была серая труха. Зерна рассыпались в пыль от старости. В муке копошились крошечные черные точки.

— Черт… — выдохнула она.

Она открыла следующий ящик.

Соль. Каменная, в картонной пачке, превратившаяся в монолитный кирпич.

Сахар. Слипшийся в ком.

Пачка чая «со слоном».

И всё.

Ни консервов. Ни тушенки. Ни макарон.

Желудок снова скрутило спазмом. Голод становился навязчивым, злым.

— Здесь есть магазин? — спросила она, не оборачиваясь.

Чур захихикал из своего угла.

— Магази-и-н… Слово-то какое. Есть лавка. У Михалыча. В центре, где раньше правление колхоза было.

— Чем там платят? Деньгами?

Алена метнулась к рюкзаку, вытряхнула содержимое на стол.

Кошелек. Внутри — пять тысяч рублей наличными и три банковские карты.

Чур подошел ближе, с интересом разглядывая цветные бумажки. Ткнул когтем в купюру с изображением Хабаровска.

— Красивая, — оценил он. — Этой можно самокрутку свернуть. А вот этот пластик — ерунда. Даже на растопку не годится, воняет.

— Значит, деньги здесь не ходят?

— Почему не ходят? Ходят. — Чур почесал за ухом. — Михалыч берет и деньги. Иногда. Если у него настроение есть. Или если ему бумага нужна. Но цены у него… кусачие.

— А если не деньги?

— То, что всегда, — Чур широко улыбнулся, показав частокол зубов. — Воспоминания, внучка. У Михалыча товар хороший, но и берет он не мелочь. Тушенка — это тебе не чай погреть. Там одним утренником в детском саду не отделаешься.

Алена посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Ей нужно было поесть. Физиология требовала глюкозы. Без еды мозг начнет сбоить, и тогда она точно совершит ошибку.

— А Вера? — спросила она вдруг. — Вера тоже платила памятью?

Чур перестал улыбаться. Его морда стала серьезной, почти человеческой.

— Вера? Нет. Вера была другой. Вера сама… собирала.

— Собирала?

— Она лечила, — уклончиво сказал Чур. — Приходили к ней. Кто с тоской, кто с горем, кто с дурной памятью. Она забирала лишнее. Складывала.

— Куда складывала?

— А я почем знаю? — огрызнулся Чур. — В сундуки свои. В банки. Она мне не докладывала. Я углы стерегу, а не её секреты.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Ищи. Может, найдешь чего. А не найдешь — иди к Михалычу. Только помни: торгуйся. Не отдавай сразу всё. А то выйдешь с банкой кильки, а имя свое забудешь.

Алена оставила кошелек на столе.

Взяла только наличные. И нож.

Она снова подошла к буфету, но теперь смотрела не на полки с крупой, а ниже.

Там были выдвижные ящики.

В первом — старые полотенца.

Во втором — кухонная утварь: терки, ножи, крышки.

В третьем, самом нижнем, что-то звякнуло.

Алена выдвинула ящик до упора.

Там, среди мотков бечевки и ржавых гвоздей, лежал предмет, который здесь выглядел так же чужеродно, как и она сама.

Тетрадь.

Толстая, в черном дерматиновом переплете.

И рядом с ней — небольшая жестяная коробочка из-под леденцов «Монпансье».

Алена достала коробочку. Потрясла. Внутри что-то гремело.

Она с трудом поддела крышку ногтем.

Внутри лежали не леденцы.

Там лежали зубы.

Человеческие. Молочные зубы. Около десятка.

И золотое обручальное кольцо.

И маленькая, серебряная флешка на шнурке.

— Что это? — прошептала Алена.

Чур выглянул из-за печки. Увидел коробочку и зашипел.

— Закрой! — крикнул он. — Не трогай Верину кассу!

— Кассу? — Алена посмотрела на него. — Это валюта?

— Это залоги! — рявкнул Чур. — Это чужое! Положи на место, дура! Если хозяева придут забирать, а этого нет — они с тебя шкуру спустят!

Алена быстро захлопнула коробочку.

Зубы. Кольцо. Флешка.

Это были чьи-то «якоря». Вещи, в которые, видимо, была вложена память.

Она положила коробочку обратно. Но тетрадь взяла.

Черный переплет был холодным.

На обложке белым корректором было выведено одно слово:

«ДОЛЖНИКИ».

Алена открыла первую страницу.

Список. Имена, фамилии, даты. И напротив каждого — странные пометки.

«Иванов П. — страх высоты (изъято). Долг: 2 месяца тишины».

«Семенова А. — горе по мужу (частично). Долг: дрова, молоко».

«Михалыч — жадность (отказ). Долг: проход».

Руки Алены похолодели.

Бабушка не просто лечила.

Она была ростовщиком. Она держала всю деревню на крючке.

— Положи, — прошипел Чур, подойдя ближе. Теперь он выглядел напуганным. — Не читай. Это тяжелая книга. Она жжет руки.

Алена захлопнула тетрадь, но не положила обратно. Она сунула её в рюкзак.

— Теперь это моя книга, — сказала она. — Я наследница.

Чур отступил, прижав уши.

— Ну гляди… Наследница. Наследовать долги — дело опасное. А ну как платить придется тебе?

— Разберемся, — отрезала Алена.

Голод никуда не делся, но теперь к нему примешался азарт. У неё в руках была карта. Список тех, кто зависел от Веры. А значит, теперь зависит от неё.

Она закинула рюкзак на плечо.

— Я иду к Михалычу.

Чур только хмыкнул, прячась обратно в тень.

— Иди. Только на пороге соль не растопчи. И помни: в глаза никому не смотри. Здесь взгляд — это тоже дверь. Если долго смотреть — могут и войти.

Алена подошла к тяжелой входной двери.

Отодвинула засов.

Щелкнул замок.

Дверь открылась, впуская в дом сухой, пыльный воздух улицы.

Впереди лежал день. Серый, безрадостный, но относительно безопасный.

Алене предстояло выйти в люди.

Алена переступила через полоску серой золы у порога, стараясь не задеть её носком ботинка. Чур предупреждал: защита хрупкая.

Она закрыла тяжелую дверь снаружи. Замок щелкнул, отрезая её от безопасного (пусть и с монстром внутри) пространства. Ключ в кармане привычно потеплел, подтверждая: я здесь, я с тобой.

Она стояла на высоком крыльце, оглядывая свои владения.

Днем Заблудье выглядело как похмельный сон. Цвета были выкручены на минимум. Небо — цвета грязной ваты. Трава — бурая, жухлая, будто выжженная химикатами.

Дома, которые ночью казались призрачными, обрели плотность, но потеряли жизнь. Они стояли накренившись, с заколоченными окнами, похожие на стариков, ожидающих смерти в очереди к врачу.

Тишина была ватной. Ни птиц. Ни ветра.

Только далекий, ритмичный звук: тук… тук… тук…

Где-то рубили дрова. Или просто били палкой по забору.

Алена спустилась по ступенькам. Рюкзак за спиной казался тяжелее обычного — «Книга Должников» давила лопатками, как кирпич.

Она вышла на дорогу. Пыль под ногами вздымалась серыми облачками и оседала на ботинках.

Она шла к центру деревни. Чур сказал: «Где раньше правление колхоза было». Это ориентир.

По пути ей встретился первый местный житель.

Мужик в засаленной телогрейке и шапке-ушанке (в такую-то духоту) толкал перед собой тачку.

Тачка была пустой. Колесо скрипело на всю улицу, вихляя восьмеркой.

Мужик шел медленно, глядя строго себе под ноги. Его лицо было серым, землистым, с глубокими складками у рта.

Алена посторонилась.

— Здравствуйте, — сказала она громко.

Мужик не поднял головы. Он даже не сбился с шага.

Он прошел мимо, продолжая толкать пустую тачку.

Только когда скрип колеса удалился на пару метров, Алена услышала его бормотание. Он повторял одни и те же цифры, как мантру:

— Три на ум пошло… семь пишем… два в уме… три на ум пошло…

Алена посмотрела ему вслед.

В его глазах, которые она успела заметить мельком, не было зрачков. Там была та же мутная белесая пелена, что и у ночной старухи. Но если старуха была агрессивной, этот был… никаким.

«Автомат», — подумала Алена. — «Биоробот. Выполняет заложенную программу, пока не кончится заряд».

Она ускорила шаг. Ей не хотелось стать такой.

Центр деревни обозначился небольшой площадью, заросшей лебедой.

Посреди площади стоял бетонный постамент. Раньше там, наверное, был Ленин или какой-то пионер с горном. Теперь торчала только арматура, изогнутая в форме вопросительного знака.

За памятником стояло длинное кирпичное здание. Вывеска «ПРОДУКТЫ» сохранилась на удивление хорошо — синие буквы на белом фоне.

Окна были забраны мощными решетками, сваренными из арматуры. Дверь — железная, массивная, как в бункере.

Но внимание Алены привлекла не дверь.

Рядом с входом, на кирпичной стене, висел стенд под стеклом.

Обычно на таких вешают объявления, поздравления с праздниками или расписание автобусов.

Алена подошла ближе.

Стекло было чисто вымыто.

За стеклом, приколотые кнопками, висели фотографии.

Черно-белые, размера 3х4, как на паспорт.

Их было много. Около пятидесяти.

Лица людей. Мужчины, женщины, старики, дети.

Под каждым фото была подпись. Не имя. Не фамилия.

Дата.

«12.05. Забыт».

«20.08. Пустая».

«01.09. Списан».

Алена пробежала глазами по рядам.

Лица на фото были разными, но глаза у всех одинаковые.

Пустые. Стеклянные.

Но самое страшное было в центре стенда.

Там висел не снимок. Там висело маленькое зеркальце. Обычное карманное зеркальце в дешевой пластиковой оправе.

И подпись под ним, напечатанная на машинке:

«ЗДЕСЬ МОЖЕТ БЫТЬ ТВОЕ ЛИЦО».

Алена смотрела в зеркальце. В нем отражался её собственный глаз — испуганный, живой, с расширенным зрачком. И серое небо за плечом.

Это была не «Доска почета».

Это было меню.

Или предупреждение.

Дверь магазина скрипнула, открываясь.

На пороге возникла фигура.

Огромный мужик в фартуке мясника, на котором бурыми пятнами застыло что-то, очень похожее на старую кровь.

Лысая голова, шея толщиной с бедро Алены, маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки.

В руках он держал тесак.

Он посмотрел на Алену, потом перевел взгляд на стенд с фотографиями, потом снова на неё.

Его губы растянулись в широкой, профессиональной улыбке продавца.

— Добро пожаловать к Михалычу, — пробасил он. Голос гудел, как трансформаторная будка. — Свежая кровь в наши края? Или просто заблудилась?

Алена сунула руку в карман, сжимая рукоять ножа.

— Я за покупками, — сказала она.

Михалыч хмыкнул, вытирая тесак о фартук.

— Покупки — это хорошо. Покупки мы любим. Валюта есть? Или в кредит проситься будешь?

Алена вспомнила тяжесть «Книги Должников» в рюкзаке.

— Есть, — твердо сказала она. — У меня есть то, что вам нужно.

Михалыч прищурился.

— Ну, заходи, коли не шутишь.

Он посторонился, пропуская её в темное, пахнущее пряностями и сыростью нутро магазина.

Алена сделала глубокий вдох и шагнула через порог.

Дверь за её спиной захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом.