Сломанное сердце

30. Лера

Держу телефон Шаламова, и меня вдруг охватывает странное волнение, будто я проникла в чужой дом, как вор, и в любую секунду могу попасться с поличным. Ну это же чушь. Однако даже руки подрагивают.

Неудобно, конечно, и даже немного стыдно, но я всего лишь посмотрю, кому он про нас выболтал и всё.

Захожу в недавние звонки и… даже не знаю, что и думать. Последний, с кем Шаламов разговаривал, был Папа. Ну, если судить по имени контакта.

Я растерянно смотрю на детали соединения. Всё совпадает: и время звонка, и примерная длительность разговора…

Ничего не понимаю. Шаламов так откровенничал со своим отцом?! Это кажется мне настолько невероятным, что и злость, и обида, и боль затихают. Просто я лично не то что с папой, даже с мамой ни о чем подобном не смогла бы говорить, хотя с родителями у меня прекрасные отношения. Я даже про Марка стеснялась им в свое время рассказать. Да что там, я сквозь пол готова провалиться, когда смотрю с ними кино, а там вдруг начинают демонстрировать постельные сцены. А тут…

Ну, в конце концов, не зовет же Шаламов кого-то из друзей или одногруппников папой.

На всякий случай, задвинув «неудобно» на второй план, захожу в сообщения. Читаю два самых последних:

«И всё-таки хочу посмотреть фотку твоей Пантеры. Заценить, такая уж она самая-самая, как ты говоришь. А то, может, любовь слепа (смайлик с сердцами вместо глаз)».

Догадываюсь, что это обо мне, и густо краснею.

«Маме, кстати, сказал, что ты у Г. остался, но она все равно просекла. Так и сказала: наш Тёма, кажется, влюбился. Спрашивала в кого, но я прикинулся шлангом. Так что готовься… (и снова смайлик, только теперь подмигивающий)».

Получено одно за другим буквально полчаса назад, сразу после разговора, видимо.

Да, это, действительно, был его отец. Весёлый он у него, однако…

А я… я просто едва не задыхаюсь от стыда.

Бегло просматриваю остальные переписки. Чаще всех ему пишет Лена Свиридова, но он отвечает редко и односложно. И уж точно – ни слова про нас ни с ней, ни с кем-либо ещё.

Господи, как же всё-таки стыдно…

Сначала подслушала разговор под дверью, извернула по-своему, потом повела себя как циничная стерва, теперь ещё и сунула нос в чужую переписку. Проявила себя во всей красе. И впервые, наверное, мне от самой себя противно до тошноты…

«Такая уж твоя Пантера самая-самая, как ты говоришь… влюбился…»

Перечитываю, и опять наворачиваются слезы. Да уж, пантера. Дура мнительная, вот кто. И ведь все же было хорошо, даже очень, пока я всё не испортила.

Вот и сиди теперь в одиночестве, кусай локти, говорю сама себе со злостью. Но сердце щемит и разрывается.

Мне-то плохо, а каково ему сейчас. Бедный мой мальчишка! И ведь у него на лице всё написано. Где были мои глаза? Понятно, что я из-за Марка теперь на воду дую и готова подозревать всех и каждого, но ни за что так обидеть человека. Так обидеть Его…

От стыда и глухой злости на себя лицо горит, как ошпаренное.

Хочется немедленно позвонить Шаламову, может и вернуть его даже, но телефон-то здесь…

Ладно, думаю, завтра найду Артёма в универе, извинюсь очень. И про Гаевского всё объясню, и про свою ошибку со звонком, и поблагодарю за подарок. С этими мыслями я немного успокаиваюсь. Потом иду в прихожую, достаю из шкафа этот самый подарок. Теперь мне уже интересно, что там.

С легким волнением разворачиваю красивую упаковку. И в коробке обнаруживаю бархатный футляр. Я, конечно, сразу догадываюсь, что там наверняка какое-то украшение, но даже представить не могу, какое… какое оно изумительно красивое. И наверняка безумно дорогое.

Почти не дыша, вынимаю цепочку с кулоном. Такое мне и Марк никогда не дарил, да вообще никто не дарил. И если честно, то я бы все равно не приняла у Артема этот подарок – слишком уж он дорогой. Но сейчас, чувствую, отказаться и вернуть – значит, обидеть его ещё сильнее. И я примеряю эту красоту перед зеркалом. Крупный гранат в изящной оправе слегка холодит кожу, но смотрится потрясающе. Свет играет искрами на его гранях, поблескивает, чарует.

Отчего-то вдруг вспоминается «Гранатовый браслет» Куприна, бедняга Желтков и его благоговейная любовь к Вере. И меня лишь сильнее захлестывает жгучим стыдом, но ещё и нежностью…