Сломанное сердце

47. Лера

В шесть вечера у меня назначена встреча с Гаевскими. В бюро. Точнее, в том помещении, где находилось бюро до вчерашнего дня. Да, это наконец свершилось. Вчера мы переехали в новый офис. Тоже в центре, по соседству с загсом Кировского района.

И сейчас мои обустраиваются на новом месте, пока я мотаюсь по городу как савраска без узды. Этот бешеный темп и бесконечное «надо-надо-надо», честно говоря, меня уже немного истощили. Но зато не остается времени на рефлексию и ненужные переживания.

И самое главное – я теперь сплю как убитая. Причем засыпаю моментально, стоит только коснуться подушки щекой. Не то что раньше, когда я по полночи ворочалась, вспоминала, думала, порой даже плакала, расчувствовавшись. А, бывало, ещё и фантазировала всякое про себя и Шаламова. Иногда просто разыгрывала в уме какой-нибудь разговор с ним или нечаянную встречу. Но чаще мне и вовсе на ум лезло всё самое непристойное, что потом самой становилось стыдно.

Ну а теперь… теперь я почти освободилась от этого наваждения. Не то что я его совсем не вспоминаю – вспоминаю, конечно. Да и захочу забыть – не получится, он просто не дает. Названивает, пишет. Несколько раз даже в офис приезжал, но это было ещё в каникулы. Сейчас, видимо, началась учеба, и их там загрузили, всё-таки скоро госы и защита диплома. Но звонит он по-прежнему каждый день. Только я его звонки игнорирую. Всё хочу занести его в черный список, даже порывалась несколько раз, но так и не смогла почему-то.

Кстати, сегодня он ещё не звонил и вчера – только один раз в обед. Естественно, я не жду его звонка – все равно ведь не отвечу. И даже, наоборот, хочу, чтобы он скорее успокоился и меня оставил в покое. Правда, хочу. Но… не могу объяснить сама себе, но как-то на душе некомфортно, что ли. Словно нарушился привычный порядок вещей.

И тут, будто в ответ на мои мысли, телефон оживает, оглашая салон рингтоном. Смотрю на экран – Шаламов. Убираю звук, шепчу под нос:

– Да когда же ты отстанешь…

Но… некомфортное чувство исчезает.

Тем временем подъезжаю к пятому отделу полиции. Надо переговорить с Васильевым, следователем, насчет новых вскрывшихся обстоятельств по Таниному делу. Васильев – человек старой закваски. Страшный крючкотвор и к тому же медлительный, вечно всем недовольный, упёртый, но честный. И его упёртость сейчас нам только на руку. Потому что и к нему уже наведывались люди Извекова. И, насколько мне известно, ничего не добились.

К Васильеву я забегаю буквально на десять минут и сразу мчусь в бывший свой офис. Уже шестой час. Ехать близко, но как раз час пик и всюду на дорогах заторы.

Сначала я петляю по сквозным дворам, где это возможно, но потом выруливаю на Ленина и встаю намертво. Впереди, очевидно, столкновение, и обе полосы двигаются в час по чайной ложке.

Черт-те что!

И так разговор предстоит нелегкий – даже не представляю, как отреагируют Гаевские на мою новость. Они ведь еще не в курсе перемен. Мне хотелось приехать пораньше, подготовиться морально, ещё на раз все бумаги просмотреть. Потому как всё равно волнуюсь. Не хочу себе в этом признаваться, но волнуюсь. Боюсь, вдруг я что-то упустила, не просчитала. Последнее время приходилось разрываться во все стороны.

Снова смотрю на часы, нервно отстукивая пальцами на рулевом колесе дробь. Уже почти шесть. Опаздываю! Точнее, опоздала. Гаевские, если они так же не встряли в какой-нибудь пробке, уже должны быть там. В офисе, в котором остались лишь пустые шкафы. Жаль, не увижу их изумленных лиц…

Хотя они бы мне сразу позвонили. А раз не звонят, то наверняка тоже задерживаются. Но всё равно это невыносимо!

Уже думаю: машину, что ли, где-нибудь припарковать и добежать пешком. Но где?

Потихоньку подбираемся к повороту, ведущему в глухой двор. Там я и оставляю машину и почти бегом мчусь в офис.

Подхожу, едва дыша и давая себе обещание начать бегать. Правда, когда и где – сама не знаю. На часах уже половина седьмого, но Гаевские так и не звонили. Неужели не поехали на встречу? Однако в офисе горит свет. Не везде, только в моем бывшем кабинете. Но жалюзи опущены, и ничего не видно.

Значит, там точно кто-то есть. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь опознать среди машин на другой стороне дороги инспайр Марка, но уже совсем темно.

Ладно. Внутренне подбираюсь, захожу. Уличная дверь не заперта. В холле полумрак. Свет сочится только из моего кабинета. Бывшего. И там определенно кто-то есть.

– Что ж такое-то! Да как же так-то? – слышу причитания Алексея Германовича. – Ты идти можешь? Давай, сынок…

В ответ различаю невнятное бормотание Марка и сдавленный стон.

Осторожно ступаю в полутьме, толкаю дверь и… передо мной предстает странное зрелище. Стол сдвинут, кресло валяется на боку, стулья тоже. Но самое поразительное – это Марк. Скрючившись, он сидит почему-то на полу, одну ногу вытянув, вторую – согнув в колене, а над ним суетится Гаевский-старший, пытаясь поднять сына. Ко мне он стоит спиной, но на звук оглядывается, и я отмечаю, что свекор весь какой-то взъерошенный. А потом опускаю взгляд и едва не столбенею. Лицо Марка разбито в кровь. Толком я не вижу – он прижимает платок. Но этот платок весь в алых пятнах. Да и на полу вокруг него темнеют характерные капли.

– Боже! – вырывается у меня. – Что здесь произошло?

– Мы как раз у тебя хотели спросить! – визгливо восклицает Алексей Германович.

Марк, кряхтя, тяжело поднимается. Гаевский-старший ставит один из стульев.

– Давай присядь. Голова кружится?

– Угу.

Марк опускается на стул, морщась и кривясь, будто каждое движение доставляет ему сильную боль. Наверное, так оно и есть.

– Кажется, у меня нос сломан. И ребра… вдохнуть больно… и почки, по-моему, отбили… – стонет Марк, осторожно прикладывая платочек то к носу, то к губам. – И зуб… да, точно… суки, зуб сломали…

– Сейчас поедем, – Гаевский-старший ободряюще сжимает его плечо, потом снова шипит мне: – Кто это были такие?

– Какие такие? Вы о чем? Скажите уже внятно.

– Мы сюда пришли с Марком, как договаривались… Тебя нет. Кстати, что с бюро? Где все? Где вообще всё? Что всё это значит?

– Позже объясню. Дальше-то что было?

– А дальше… почти сразу, ну, может, минут через десять сюда ввалились три бугая. Мы даже не поняли толком, что им надо было. Тебя спрашивали. Говорили, чтобы ты куда-то не лезла… А когда узнали, что Марик – твой муж, принялись его избивать! Ногами его пинали, сволочи! – Алексей Германович вновь стал заводиться и повышать тон. – Я попытался остановить их… так эти подонки и меня отшвырнули, как не знаю кого… Телефоны у нас отобрали. Угрожали, что если сунемся, то снова придут и тогда… Кто они такие? Бандиты? Что вообще происходит? С кем ты связалась? И зачем нас сюда позвала?

И тут я понимаю, что Гаевский не столько злится, сколько напуган. Очень напуган, почти бьется в панике. За всю свою жизнь он, наверное, ни разу не сталкивался ни с чем подобным.

– Думаю, это из-за моего текущего дела.

Ну, естественно, это люди Извекова. Он ведь недвусмысленно дал понять, что будет запугивать, мстить, давить. Вот и начал. Только он не знал, что мы вчера перебрались в другой офис и подослал сюда своих амбалов. Ну а Гаевские просто оказались не в том месте не в то время. Но я же не могла это предвидеть…

– Что это у тебя за дела такие? Ты с каким криминалом связалась?

– Я вообще-то адвокат по уголовным делам. И не такое бывает.

– Вот как? А мы тут при чем? – истерит свекор. – Мы какое отношение имеем к твоим делам?!

– Вы вообще-то партнеры, – напоминаю я.

– Так ты специально нас сюда позвала?

– Ну, что за глупости? Конечно же, нет!

Видимо, от страха и стресса Алексей Германович не способен сейчас здраво мыслить. Я пытаюсь объяснить ему ситуацию, заодно как-то успокоить, но он явно не в себе и ничего не воспринимает. Даже избитый Марк более вменяем.

– Нахрен нам это твое бюро дурацкое, – стонет он. – Делай с ним что хочешь. Я вообще уже проклял тот день, когда с тобой связался. Ничего уже не хочу. Отвязаться от тебя хочу. Чтоб вообще больше… ничего… никогда… Папа, поехали отсюда!

Гаевский-старший помогает ему встать со стула.

– Подождите, – говорю – Надо ведь заявление в полицию написать. Снять побои. Сейчас я дам номер следователя Васильева. Мы этот эпизод присовокупим к делу…

– Что? – чуть ли не в унисон гаркнули оба. – К какому делу?

– Я знаю, кто за этим стоит. Мы их быстро привлечем…

– Ну нет, – взрывается Алексей Германович. – Ты – одержимая! Если тебе плевать на себя, то своим сыном я рисковать не собираюсь. Они отобрали у нас телефоны, они взяли паспорт Марка, они знают, где мы живем. И они нам ясно дали понять, что потом нас просто не найдут, если вдруг что.

– Запугивали просто, – пожимаю плечами.

– Ах, запугивали? Нам угрожали! Моего сына избивали у меня на глазах! Из-за тебя! Обещали убить. Мало нам было позора, что ты устроила… ещё теперь это. Просто оставь нас в покое, поняла?

– Хорошо, у вас стресс. Давайте позже обсудим, как поступим с бюро.

– Нечего нам обсуждать. Гори твое бюро синим пламенем. Завтра же Марк подаст на развод! Мы не хотим, чтобы нас вообще с тобой хоть что-то связывало. И если что, мы будем всё отрицать.

Чертыхаясь, они уходят, оставив меня в разгромленном офисе с кровавыми следами на полу.

На другой день я снова пытаюсь убедить Гаевского-старшего пойти в полицию, уповая, что за сутки он успокоился. Но тот рявкает «нет» и бросает трубку. Тогда я даю его номер Васильеву – пусть они друг с другом посоревнуются в упёртости.

Следующая неделя проходит относительно спокойно. За исключением одного нюанса: вчера я обнаружила, что за мной следят. Некто на черном гелендвагене. Хотя догадаться, кто это, нетрудно…