Сломанное сердце

52. Артём

Из сна выныриваю как из тягучего болота. С трудом и… лучше бы, по ходу, не выныривал, а плавал себе дальше. Но где-то истошно вопит чья-то сигналка.

Тошнит дико, голова раскалывается, в горле пересохло, аж саднит. Всё тело ломит, вообще всё, буквально от ступней до затылка. Но самый ад во рту. Болят абсолютно все зубы и десна, будто их раскурочили. Ещё и вкус крови стоит конкретный. И при этом разомкнуть челюсти, даже немного, невозможно. Языком осторожно ощупываю изнутри распухшие и израненные десна и впивающиеся в них какие-то металлические скобки. Эти железки, видать, и не дают открыть рот. Что за хрень?

Шарю взглядом по голым стенам. И не сразу понимаю, где я. Ясно, что в кровати, только где эта кровать? Точно не дома. Здесь темно и тихо. За окном – вроде как ночь, но с улицы так ярко светят фонари, что всё видно. Потом соображаю, что я в больнице. Пахнет чем-то таким, больничным. И рядом с кроватью возвышается пустая стойка капельницы.

Пытаюсь приподняться, но почти сразу падаю обратно без сил и стону сквозь свой замурованный рот. Что ж такое-то? Какого хрена всё так болит, будто меня «били, колотили, не давали опомниться»*?

И тут же вспоминаю, что меня реально били-колотили. Какие-то упыри на черном гелике. Когда это было? Сегодня? Вчера? Сколько я там проплавал в своем болоте?

Потом внезапно холодею: те упыри ведь хотели похитить Леру. Как она? Что с ней? Вдруг её увезли? А я тут… как бревно беспомощное…

Снова ерзаю, пытаясь встать, и тело за это мне подло мстит, простреливая в бок, в позвоночник и в затылок острой болью.

Потом вдруг с тихим скрипом открывается дверь, и кто-то, крадучись, входит в палату. Потом понимаю – мама. Увидев, что я не сплю, бросается ко мне. Приседает на корточки перед кроватью.

– Тёма, Тёмочка, сыночек, – плачет мама. – Как же так?

Хочу ей сказать, чтобы не плакала, что всё нормально. Подумаешь, помяли бока. Но могу шевелить только губами, и вместо слов вырывается мычание. Ну зашибись!

Мама там, на корточках, дрожит, целует мне руку, лицо её мокрое, а мне неловко до ужаса. И сказать ничего толком не могу, опять мычу. Второй рукой глажу маму по голове, пытаясь хоть так её успокоить.

Потом ещё кто-то заглядывает в палату. Медсестра. Мама сразу поднимается, подходит к ней.

– Уже шесть утра почти, – тихо говорит ей медсестра. – Вы и так всю ночь тут просидели. Езжайте домой, отдохните. Да и мне прилетит, если узнает заведующий, что в отделении посторонние. У нас он строгий. Вам же дежурный врач только до утра разрешил. А в приемные часы приходите.

– Но как Артем? Он в себя вон пришел.

– И хорошо. С вашим парнем всё нормально будет, не переживайте.

– Ладно, я попрощаюсь только.

Медсестра выходит, а мама снова ко мне. Я сдвигаюсь к стене, показывая ей, чтобы присела на край кровати.

– Тёма, ты как себя чувствуешь? Сильно больно?

– Мм, – качаю головой, типа, нет. И пытаюсь спросить про Леру. – Леа… эээ… ммм

Я бы сам себя не понял, но мама на удивление понимает.

– Лера?

– Угу, – киваю я.

– Это она вечером Эдику позвонила, рассказала про тебя… Мы с ним и с Ксюшей вечером приехали. Но разрешили остаться только мне, Эдик договорился. И вот хоть палату для тебя отдельную выбил. Потом они с Ксюшей уехали. Да и где бы мы тут все были. Но он очень за тебя волнуется.

– Угу. А оа… каф? Леа каф?

Мама пожимает плечами.

– А что она? Нормально всё с ней. Сообщила нам и всё. Домой к себе поехала, как я поняла.

Ну и слава богу. Медсестра снова заглядывает в палату и что-то бурчит.

– Сейчас-сейчас, – отвечает ей мама. Потом наклоняется ко мне, целует и шепчет: – Поправляйся, сыночек. Мы днем к тебе приедем. Что-нибудь хочешь? Привезти тебе что-нибудь?

– Мм, – качаю я головой.

После того, как уходит мама, в коридоре, слышу, начинается суета. Везде зажигается свет, слышатся шаги, голоса, лязганье, хлопанье. Я в очередной раз пытаюсь встать и, хоть и через силу, у меня получается ну во всяком случае сесть.

К семи утра я уже, держась за стеночку, доползаю сам до уборной. На самом деле не такой уж это и подвиг, учитывая, что туалет в палате. Но эти пять метров кажутся мне чуть ли не восхождением на Эльбрус. Над умывальником висит зеркало. Я ловлю свое отражение и ужасаюсь. Рожа как у бомжа, ей-богу. Отекшая вся, под глазами чернильные фонари. Размыкаю губы, а на зубах какая-то дикая конструкция. Прямо Ганнибал Лектор. Ещё и вокруг рта засохшая кровь, как будто точно уже кого-то съел. Умываюсь, но попить не получается никак.

Завтрак мне приносят в палату. Ну какой завтрак? Только кружку какао с трубочкой. Я его, конечно, выпиваю, точнее, треть от силы. Всё остальное проливаю на себя. Хорошо хоть родители принесли мне запасную футболку.

Тут с обходом приходит врач. Слава богу, мужик. Перед женщиной было бы стремно.

Смотрит снимки, щупает меня. Осчастливливает в итоге, что эти скобы во рту у меня на три или даже четыре недели. Я ему опять мычу, но уже, кстати, внятнее, чем сразу. Он, по крайней мере, отвечает в тему:

– Дней десять придется побыть в больнице. Броди поменьше. Больше спи. Скорее поправишься. А пить ещё приноровишься. Это ты с непривычки. И к шине привыкнешь через пару дней. Есть? Ну, никак. Только бульоны. И обязательно после каждого приема пищи, ну, в смысле жидкости, полощи рот каким-нибудь антисептиком типа хлоргексидина. Ну и ирригатор пусть тебе купят поскорее.

Я слушаю его и думаю: капец, как жить-то?

Но порефлексировать вволю мне не дает какой-то мужик. То есть следак. Проходит в палату с папочкой. Сует мне снимки. Как я понимаю тех упырей, что напали на Леру, ну и меня отмудохали. Спрашивает, они, не они? Киваю, они. Сует мне ручку бумагу подписать. А потом сообщает:

– Вчера ночью их задержали.

Я мычу со всех сил, спрашиваю про Леру, но он нихрена не понимает.

После его ухода снова появляется медсестра, делает мне кучу уколов, и затем я вырубаюсь.

Просыпаюсь уже далеко после обеда. И вздрагиваю от неожиданности – у кровати на стуле сидит Ленка Свиридова. Она-то как тут оказалась? И нахрена? Сказать ничего не могу, мычать не хочу, поэтому только хмурюсь и отвожу взгляд в сторону. Пожалуйста, пусть она свалит!

– Тём, – всхлипывает она. – Мне как твоя мама сказала, что тебя страшно избили… я сразу сюда… но меня не пускали до четырех. Как я только не умоляла. И просила, и плакала. Вот сейчас только пустили, бюрократы! Ой, ладно, что я о себе. Ты-то как? Я так за тебя боялась. Сильно болит? Как же так получилось? Не отвечай! Мне твоя мама сказала, что у тебя сломана челюсть. Ты лежи, не разговаривай… Что тебе принести?

Я закрываю глаза. Не хочу ее видеть. Она еще какое-то время сидит, причитает, но потом уходит. Может, я и зря с ней так грубо и небрежно. Она, конечно, та еще стерва, но вон сколько всего принесла. И этот непонятный прибор, и антисептики, и ещё какие-то коробочки. Это точно не мама – она уходила, всего этого не было. Значит, Ленка.

Дотягиваюсь до тумбочки, беру самую большую коробку. Верчу в руках, разглядываю, пытаюсь понять, что это за устройство такое. Ирригатор. Потом убираю коробку в тумбочку. Ну и всё остальное туда же.

Вскоре после Ленки приходят все вместе мама, папа и Ксюшка. Она смотрит на меня круглыми глазами и вдруг начинает плакать. А потом и вовсе ревет белугой, падает мне на грудь, приговаривая:

– Ты же не умрешь? Ты же поправишься?

Мама ее оттаскивает.

– Доча, Тёме больно! Конечно, он поправится!

Перед уходом Ксюшка достает из своего рюкзака рисунок. Четыре человечка на лужайке. И все подписаны: я, мама, папа, Тёма.

– Это тебе, – всхлипывает она.

Я просовываю её рисунок под провод на стене, чтобы висела как картина. Ксюша сразу довольно улыбается.

Я вообще моим рад, конечно, но почему-то устаю от шума и суеты. Да и вообще столько визитов за день, я к такому не привык. Начинает трещать голова и тошнота опять накатывает. У меня, наверное, что-то такое отражается в лице, потому что мама сразу просекает:

– Всё, Тёма устал. Ему надо отдыхать. Мы его утомили. Тёмочка, ты спи. Мы завтра придем.

Мама уводит Ксюшку, но отец на миг задерживается. Спрашивает вдруг тихо:

– Ну что, боец? Приходила она к тебе? Пантера твоя.

Я на него смотрю мрачно и думаю: ну ты чего? Ну нахрена ты-то мне душу бередишь? Ты же знаешь, как никто, как мне из-за нее хреново. И с чего ей ко мне приходить? Она сто раз сказала, что я ей никто, звать меня никак и видеть меня не желает.

– Ну ладно, придет еще, – подмигивает ободряюще отец и уходит.

– Угу, – мычу ему вслед угрюмо. Прибежит.

Но наконец-то тихо. Однако не успеваю я и глаз сомкнуть, как в палату врывается медсестра. Опять уколы. Но сейчас их хотя бы меньше, чем днём.

– Чего недовольный такой? Жена-то твоя приходила?

Я даже не отвечаю на её глупости. Переворачиваюсь с кислой миной на живот, заголяю зад.

– Молодец у тебя жена. Сразу видно, что любит. Её сегодня сюда не пускали, так она чуть ли не с боем к тебе прорвалась.

Тут до меня доходит, что это она не просто болтает что попало, а реально про кого-то рассказывает. Впрочем, понятно про кого. Но Ленка совсем уже тронулась…

Лежу, уткнувшись носом в подушку. Терплю, потому что уколы конкретно болезненные. Слышу, кто-то опять заходит в палату. Капец, что за паломничество…

– Ну всё, – весело говорит медсестра. – О, а вот и жена твоя.

Я отрываю голову от подушки, бросаю взгляд на дверь и просто офигеваю. Потом спохватываюсь и резко натягиваю штаны. Потому что в дверях стоит Лера.

Я брежу. Точно. Но нет. Это реально Лера. Как только медсестра испаряется, она проходит к моей кровати, смотрит на меня, здоровается со мной. Садится рядом. Потом доходит до меня, что, наверное, пришла типа поблагодарить. Только почему жена?

– Привет, Артем.

Я киваю. Уж при ней я тем более мычать не хочу. Позориться.

– Как ты?

Ничего лучше не придумываю, как показать большой палец. Типа, окей.

Она бросает сконфуженный взгляд и говорит:

– Мне пришлось сказать, что я твоя жена. Меня бы иначе к тебе утром не пустили. А мне надо было занести… ну, то, что врач написал. Ну и вчера ещё не сказали бы, как ты. А я волновалась очень.

Значит, это не Ленка. Значит, это Лера. Я от этого открытия чуть сразу не уплыл. Смотрю на нее, а у самого сердце в горле колотится. Знал бы – раньше бы себе челюсть сломал.

Она оглядывает палату, потом снова смотрит на меня. Так смотрит, что не знаю, как я еще не умер.

– Тебе сильно больно?

Бездумно киваю, потом тут же качаю головой. Да мне кайфово! Как никогда вообще. Ты только не уходи. Посиди подольше.

– А их поймали. И я тебе слово даю, они ответят за всё. По полной ответят, – сморгнув, будто чуть не заплакала, Лера выдавливает улыбку.

А потом ей кто-то звонит. Мне не видно, кто, но, взглянув на экран, она закусывает губу. Ясно, при мне ей неудобно говорить. Карлсон, что ли?

Она всё-таки отвечает:

– Я перезвоню. Не могу сейчас. – И сбрасывает. Но я успеваю услышать чей-то мужской голос. И внутри сразу все каменеет. Дебил я. Размечтался…

– Ладно, я пойду. Ты выздоравливай, Артём. Ой, я же тебе телефон твой принесла. Я его зарядила. Ты мне пиши, если что-то понадобится. Хорошо?

Больно на нее смотреть, но я все равно смотрю. Молча. Напряженно. Неотрывно. Как чертов мазохист.

Она кладет мою мобилу на тумбочку, встает.

– Спасибо тебе… ты спас меня.

Ну вот, поблагодарила. Теперь уйдет. Перезвонит своему клоуну и…

– Спасибо… – повторяет она и вдруг наклоняется и целует меня в сомкнутые губы. Совсем легко. Едва касаясь. А меня будто током прошибает.

Не успеваю опомниться, как она уже уходит. А у меня ощущение, что в груди разорвался снаряд. Больно, но совсем не так, как утром. Хуже в сто раз. Я лежу и пошевельнуться не могу. Губы горят. В башке хаос. Внутри печет нестерпимо. Орать охота. Что она со мной делает? Когда уже всё это закончится? Лучше бы она вообще не приходила. Больно нужна мне её благодарность! Карлсона своего пусть благодарит, труса конченного. Ловлю себя на том, что сквозь зубы мычу, как придурок.

Но тут же затыкаюсь. Потому что в палату вкатывает ведро уборщица и начинает орудовать шваброй. При этом что-то бубнит, о чем-то рассказывает. Я даже не вслушиваюсь. Скорее бы уже она домыла и укатила отсюда!

А она, как назло, намывает не торопится. А потом вдруг, кряхтя, наклоняется. Поднимает с пола какой-то листочек и протягивает мне:

– Глянь, нужное? Нет? Или выбросить?

Я смотрю – а это мой тест. Откуда он тут? Недоуменно переворачиваю и… залипаю.

Я даже не замечаю, когда уборщица домыла, когда ушла. Я почти не дышу. Я вижу только строчку, написанную Лериным почерком: «Я тоже тебя люблю».