Сломанное сердце

41. Лера

Всю пару сижу в смятении. Сама не ожидала, что так вдруг разволнуюсь. Чувствую, даже щеки предательски пылают.

С этим Шаламовым не соскучишься, но, черт возьми, это приятно. Неуместно, безрассудно, неправильно, но… это самый приятный момент за последнее время. Аж в груди затрепетало.

Конечно, это ничего не меняет. Сегодня – мой последний день в университете, а затем наши пути разойдутся, и слава богу. Потому что эти шекспировские страсти не для меня. Мне уже нужен спокойный надежный тыл, а не бурлящий вулкан.

Однако от моего желания устроить Артёму головомойку за его выходку не остается и следа. Ни злости больше нет, ни возмущения, а только светлая грусть.

Группе его, конечно, подфартило. Потому что, строго говоря, с тестом справились не все.

С проверкой я не тяну, остаюсь в аудитории после пары и проверяю, что там понаписала четыреста одиннадцатая группа.

За дверью топчется Аня Дубовская, их староста, которая заранее собрала у всех зачётки и стопочкой сложила у меня на столе.

Ошибок в тестах, конечно, хватает. Но я, расчувствовавшись как девочка, всем прощаю огрехи, а кого-то вообще откровенно вытягиваю. В общем, всем ставлю «зачтено». Хотя изначально собиралась помурыжить их как следует. Выхожу в коридор, передаю Дубовской зачётки и проверенные тесты. Только тест Шаламова я оставила себе. Случаются у меня порой приступы сентиментальности.

Потом иду в деканат, чтобы со всей бюрократией покончить сегодня же и, по возможности, больше сюда не мотаться.

Секретарша в деканате вежливо меня останавливает:

– Валерия Сергеевна, подожди, пожалуйста, немного. У Петра Матвеевича сейчас важный телефонный разговор.

Кивнув, я присаживаюсь на диван. А секретарша – к стыду своему я так и не узнала, как ее имя – начинает поливать цветы в горшочках, которые здесь повсюду.

– Жалко парня, правда? – закончив полив, обращается ко мне она.

– Какого? – спрашиваю я, хотя и сама догадываюсь.

– Ну, которого сегодня при вас ругали… Артема Шаламова. Он такой милый. Я даже сначала не поверила, когда сказали, что он избил Игоря Ивановича. Это, конечно, ужасно, но все равно жалко, что его отчисляют.

– Всё-таки отчисляют?

– Угу, – вздыхает секретарша. – Ну вы же сами сегодня видели… ну, как он Игорю Ивановичу ответил. После этого Петр Матвеевич вообще метал громы и молнии. Сказал, что выгонит теперь парня даже без права восстановления.

– Я, наверное, попозже к Грошеву зайду, – поднимаюсь я с диванчика.

Секретарша бросает на меня слегка удивленный взгляд, и я зачем-то пускаюсь в объяснения:

– Вспомнила вдруг, что у меня кое-какое срочное дело. Потом зайду.

И зачем я оправдываюсь перед девушкой, которую даже не знаю, как зовут? Тем более вру, потому что нет у меня, конечно, никакого дела. Я просто иду в ректорат, к старшему Гаевскому. Хотя совершенно не имею понятия, что буду ему говорить и как буду выгораживать Шаламова так, чтобы Алексей Германович не подумал ничего лишнего.

Гаевский встречает меня как родную. Неужели он еще надеется, что мы с Марком сойдемся? Или из-за поездки так старается?

– Лерочка, как дела? Что новенького? Где будешь Новый год отмечать?

– С родителями, – присаживаюсь в кресло напротив него.

– Да, это семейный праздник. Но, может, первого января приедете к нам в гости? С родителями. Не чужие же.

– Это вряд ли, но спасибо, – и пока он не придумал еще какую-нибудь ерунду, перехожу сразу к делу: – Алексей Германович, у меня к вам огромная просьба. Для вас этого ничего не стоит, а мне будет приятно.

– Весь внимание, – улыбается старший Гаевский.

– Может, вы уже слышали насчет конфликта Бутусова и студента Шаламова?

– Ещё бы! – хмыкнул он. – Навел тут шороху этот студент. Сначала Бутусов на него жаловался. Напал он на него, вроде как. Бутусов даже побои снял. А сегодня Грошев возмущался. Тебе что, этот Шаламов тоже насолил? Ну так ты не переживай, его отчисляют. Дело решенное.

– Как раз об этом я и хотела попросить. Давайте как-нибудь замнем это решенное дело и дадим парню доучиться? Ему всего полгода осталось до выпуска.

Гаевский непонимающе сморгнул.

– Но он же…

– Насколько я знаю, пострадавшая сторона претензий не имеет. Игорь Иванович мне сам сказал. И Шаламов, он же не какой-то злостный нарушитель. Раньше ведь у него таких проблем не было? И учится он хорошо. У меня вот он лучше всех тест написал, – привираю я, с трудом сдерживая улыбку.

– Ну, ты же знаешь, насчет отчисления не я решаю, а ректор. А Грошев ему уже напел сегодня…

– Но ваше-то слово повесомее будет. И дело даже не в том, что вы выше по должности, чем Грошев. Просто все ведь знают, что ректор уважает вас и к вашему мнению всегда прислушивается. Если вы в порядке исключения попросите ректора дать парню шанс и на первый раз ограничиться строгим выговором, он вам не откажет. Я уверена. Кстати, как там дела с поездкой Марка?

– Марк в апреле должен уехать… – бормочет Алексей Германович, слегка сбитый с толку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍С моей стороны это, конечно, грубейшая манипуляция, но на тонкие игры у меня просто нет времени. Да и в случае с Алексеем Германовичем это беспроигрышный вариант. Назови его важным и уважаемым и вей из него веревки сколько угодно. Ну а про поездку Марка я уже так добавила, для верности.

– Хорошо, я поговорю. А тебя-то с чего вдруг так озаботила судьба какого-то студента? Вроде ты у нас особым милосердием раньше не отличалась.

Я ожидала, что он нечто подобное спросит, поэтому сейчас хотя бы удается скрыть волнение и вполне естественно ответить:

– Ну, он – мой студент. И как я уже сказала, учился он прекрасно. Готовился, старался. Ну и вообще соображает. Не хочется, чтобы из-за одной глупости у парня всё пошло наперекосяк. Я даже подумывала предложить ему потом работу у себя. Мне нужны толковые специалисты.

– Да, я видел, оценки у него неплохие, хвостов нет… Ладно, Лера, я поговорю. Думаю, всё обойдется, ну, если Бутусов, конечно, в бочку не полезет.

– Спасибо, Алексей Германович. Бутусова я возьму на себя. С наступающим вас.

– И тебя, Лерочка. Марк, между прочим, очень скучает…

– Простите, я спешу.

Я скорее покидаю кабинет проректора, потому что обсуждать Марка у меня уж точно нет никакого желания.

Вечером Алексей Германович звонит мне лично и не без гордости сообщает, что, хотя ректор был настроен крайне решительно, он сумел его переубедить.

– Так что твой протеже отделается лишь строгим выговором.

Я горячо благодарю Гаевского-старшего и, ссылаясь на то, что сейчас за рулем, быстренько сворачиваю разговор, пока он снова не начал свою песню про Марка.

Спустя два дня я, расквитавшись со всеми срочными делами, а несрочные отложив на первые числа января, еду к родителям. Специально беру билет на ночной поезд, чтобы хорошенько выспаться в дороге и тридцать первого быть бодрой и веселой.

В родительском доме всегда хорошо. Даже жаль, что я так редко у них бываю. С тех пор, как они переехали из шумного города, мы видимся только по большим праздникам.

У них живая елка в горшке. Никаких шаров и бус, только золотые огни гирлянды. И просто обалденный запах хвои. Пока папа нашпиговывает гуся яблоками, мы с мамой режем салаты. Фоном по телевизору идёт какой-то праздничный концерт.

– Лера, а почему Марка с собой не взяла? – спрашивает мама.

– Да! Чего это он не приехал? – подхватывает отец.

– Так получилось, – уклончиво отвечаю я.

Они пока не знают, что мы расстались. Я решила, что скажу им, когда мы разведемся. Поставлю перед фактом. Потому что иначе они будут долго, упорно и методично меня обрабатывать: не разводись, одумайся… нехорошо, неприлично… стыдно быть разведенной… всё потому, что нет детей. И всё в таком духе.

Я обожаю своих родителей, но в некоторых вопросах они – махровые ретрограды. Брак для них – это святое, это раз и навсегда. И как бы я им ни объясняла, почему не могу жить больше с Марком, все мои доводы они сочтут придурью и блажью. Потом их, конечно, будет ждать шок. Но зато мы обойдемся без взаимного трепания нервов.

– Сережа, переключи канал! – восклицает мама, заметив, что начинается «Ирония судьбы или с легким паром!». – Это не кино, это какая-то ода беспутству, изменам и легкомыслию.

– У меня руки жирные, – оправдывается папа.

Тогда я беру пульт и нахожу на другом канале очередной новогодний концерт. И тут начинает звонить мой сотовый. На экране высвечивается контакт: Гаевский-старший.

– Кто звонит? Опять, поди, твои клиенты? Даже в Новый год отдохнуть не дают. Сбрось звонок и вообще выключи телефон. Совести у людей нет.

– Это Алексей Германович, – говорю маме.

– Оу! Дорогой наш свекор! – сразу приободряется мама. – Тогда ответь, конечно, доча. Он наверняка поздравить нас хочет.

Я принимаю звонок и сквозь мамино радостное: «Передай Алексею Германовичу наши с папой наилучшие пожелания! А лучше дай нам трубочку, мы сами…» слышу его голос, непривычно сухой и скрипучий. Без всяких приветствий и прелюдий Гаевский-старший жестко произносит:

– Студент, говоришь, твой? Учится, говоришь, лучше всех? – на миг повисает пауза. Я слышу, как на том конце он дышит, тяжело, со свистом. И слышу, как резко ускоряется собственный пульс, а в животе всё леденеет. – Что, на молоденьких мальчиков потянуло? Я всё знаю!