Строгий профессор

Глава 10. Девочка-огонь

Всю ночь мне снилась Иванова. Половину сна я видел её полураздетой и танцующей передо мной, а потом самолично раздел догола и зацеловал до полуобморочного состояния. Сейчас, стоя среди своих коллег и обсуждая особенности проходящего мероприятия, я ощущаю этот сон чем-то нереальным и заоблачным.

Семинар достиг своего апогея. Все студенты выступили, дальше нас ждет награждение. Во время кофе-паузы ко мне подходит один из преподавателей местной кафедры литературы.

— Роман Романович, я впечатлён! — Хлопнув меня по плечу, поправляет очки седовласый мудрец с внешностью Аристотеля.

— Спасибо.

Честно говоря, я и сам нахожусь под воздействием доклада моей студентки, я не ожидал такой сильной и эффектной подачи материала. Иванова выдала довольно высокий уровень. Наташа смотрелась гораздо лучше всех остальных студентов, и меня буквально распирает от гордости. Выпив глоток чёрного кофе, чувствую, как внутри меня раздувается горячий шар восторга.

— Студентка подготовлена на высшем уровне. Уж насколько я наслушался докладов за свою карьеру и совершенно точно удивлён. А как отлично девушка ориентировалась в дополнительных вопросах, возникших у аудитории! Браво, Роман Романович. Просто браво.

— Спасибо, встретимся в зале, — прощаюсь, пожимаю руку коллеге и направляюсь к фуршетному столу.

Рядом с которым активно крутится Баранова.

— Рома, ты умница, доклад Ивановой, — улыбается мне коллега, замирая с тарелкой мармеладок и кусочков сыра на шпажках, — даже меня впечатлил. Девочка ушлая и далеко пойдет.

«Даже её». Это меня заставляет улыбнуться. Баранову сложно впечатлить? Не думаю. Она довольно предсказуема. Несмотря на своего богатого любовника, запрыгнет ко мне в койку, не задумываясь. Неинтересно. Это не значит, что я должен напрягаться, общаясь с ней, просто дружеские разговоры и любезность никто не отменял.

— Есть что-нибудь более существенное, чем эти мультяшные зубочистки?

Мне приятно, что все хвалят Наташу, я словно бы вырос немного и стал сильнее. Так ощутимо радостно от мысли, что она лучше всех остальных. Разглядываю стол и, наткнувшись на тарталетки с салатом, выбираю именно их, тянусь, но, почувствовав на себе чей-то взгляд, оборачиваюсь. В проеме двери, улыбаясь, стоит и смотрит на меня Иванова. Она красавица: сегодня на ней строгая черная юбка по колено, туфли в тон, белая блузка, волосы уложены в красивую косу. Кажется, это называется «колосок», но точно не уверен. Напоминает хвост дракона. Мы непростительно долго смотрим друг на друга. Милая и очень нежная Наташа, кивнув, исчезает, а я чувствую, как в груди быстро бьётся сердце. Хочется схватить её в охапку и утащить куда-нибудь на природу, к холодному морю, на песчаный пляж. Выкинуть пиджак, подвернуть брюки, закатать рубашку и просто прогуляться по ледяному песку, чтобы море ласкало ступни, заставляя подскакивать от холода, а губы жгло горячими поцелуями моей юной студентки. Смех Ивановой, её нежные улыбки. Я бы грел её, прижав к своей груди, а она бы хихикала, поддаваясь каждому моему движению. Этот романтический бред лезет из меня сам собой. Откуда только взялась вся эта чертовщина? Чем чаще я вижу Иванову, тем сильнее мне хочется всякой нелепой дури, которую, казалось, я оставил в далёкой юности. От мысли, что мы могли бы остаться наедине и порадоваться успеху только вдвоём, в груди снова разрастается тепло.

Едва не уронив тарелку с тарталетками и будто очнувшись, я сжимаю её крепче, сосредоточившись на ломтиках ветчины. У студентов свой фуршет, попроще, а преподавателям выделили эту просторную, заставленную столами с более дорогими закусками комнату. Жаль, что я не могу приблизиться к Наташе немедленно, я бы хотел поговорить с ней, похвалить её. Сейчас это неуместно, выберу момент и подойду к ней немного позже. Она умничка.

Вчера я буквально вырубился, а утром чуть не проспал. Едва успел собраться на семинар и увидел её только за трибуной у микрофона. И обалдел от того, насколько она умна, сообразительна и хороша.

— А мой лентяй всё перепутал, — напоминает о себе Баранова, привлекая моё внимание чуть хрипловатым низким голосом.

Согласен с Барановой, Паньков был ужасен.

— Ничего, в следующий раз получится лучше, — поддерживаю коллегу, хотя, честно говоря, этот пацан меня раздражает.

Слишком часто он крутится рядом с моей девочкой.

Я всё ещё помню её дикое сообщение о том комплекте нижнего белья, который, по её словам, она купила, чтобы лишиться девственности с каким-то мальчишкой. А что, если это случится в пансионате? Здесь нет мамы, комнаты вполне подходящие, а слюна у него на мою студентку ручьём течёт.

Уверен, его совесть не замучает: запрыгнет на мою Наташу в секунду и даже не позаботится о том, что ей может быть больно.

— Рома, ты что творишь? Ты весь перепачкался!

Ко мне кидается Баранова, начиная салфетками стирать с брюк салат из тарталетки: оказывается, думая об Ивановой, я сжал её так сильно, что салат потëк на одежду.

— Нормально, просто задумался.

Баранова активно чистит мои брюки. Я пытаюсь отстраниться, а она липнет сильнее.

— Хочешь, хохму расскажу? Твоя студентка совсем не промах. Это с виду она такая милая и невинная. Особо не красится. А сама-то — девочка-огонь. Я тоже была зажигалочкой в её годы. Как вспомню, что мы творили! — хохочет Баранова. — Так вот, ближе к делу. Мне её соседка по комнате поведала. Она ведь сегодня уже в номере не ночевала, пришла в четыре утра, вся такая взлохмаченная, папками и листами с докладом прикрываясь.

Не могу ничего ответить, до хруста в зубах сжав челюсти. Я уже и так всё понял. Моя глупая, юная, моя дурочка. Ну как так? Слишком эмоциональная, вспыльчивая, порывистая. Ну зачем?

— А я сразу всё узнала. Представляешь, у Панькова моего в номере была. Повеселились, наверное, на славу и задорно. Только твоей вон на пользу пошёл массаж внутренних органов, а мой оболтус провалил выступление.

— Хватит уже тереть! — Зло вырываю брючину из цепких лап англичанки и сую ей в руки тарелку. — Пойду переоденусь. Эти брюки безнадёжно испорчены.

— Да не злись ты, Романович. Ну подумаешь — брюки!? Это же тряпка по сути. Нормально вроде зарабатываешь: профессор, завкафедры. Купишь новые, — смеётся Баранова мне в спину.

А я не в ту дверь от злости тыкаюсь, выход путаю, спускаюсь вниз по лестнице. В глазах темнеет, и от гнева в икрах начинаются судороги.

Наташа

Я так хотела, чтобы он гордился мной. Вызубрила до такой степени, что ночью разбуди — вскочу и как гимн государства выдам, с рукой, прижатой к левой половине груди.

— Смогу и справлюсь! — Сжимала я доклад, ласково потирая бумагу пальчиками.

Можно сказать, все эти недели я бредила этим выступлением. Изучала дополнительный материал, копалась в теме, насмотрелась видеороликов. Мечтала, чтобы мой профессор восхитился мной, сотню раз представляла, как Заболоцкий аплодирует моему выступлению, улыбаясь и одобрительно кивая.

Мы с Паньковым до четырёх утра зубрили, рассказывая друг другу свой материал по очереди. Он задавал мне каверзные вопросы, а я гоняла его по оглавлению.

Поспав три с половиной часа, я была злой и напряжённой, но готовой, как боксер перед самым главным спаррингом в своей жизни. Что я чувствовала, выходя к микрофону? Будто шла по длинному деревянному брусу. Конечно, некоторый дискомфорт, по сравнению с прогулкой по мостовой, был, но я делала это без труда.

Пока не увидела профессора.

Красивого, умного, сильного мужчину своей мечты. Его глаза, полные надежд, смотрели только на меня, не отрываясь. И я задохнулась, мне вдруг показалась, что этот самый брус кто-то закрепил на уровне второго этажа. Вероятность того, что я могла грохнуться или убиться, была очень большой. Брус не стал тоньше и его края не сделались скользкими. Просто появилась опасность падения в глазах профессора, и я почувствовала страх.

Страх разочаровать человека, от которого моё сердце заходится в сладком томлении, даже когда он просто смотрит на меня. И я как-то собралась, поднатужилась и выдала отличный результат.

И он улыбался, смотрел на меня с восхищением и гордостью, как на прыгунью с шестом, взявшую высоту четыре сорок. А потом вдруг обозлился на награждении…

Я вообще не поняла, как это вышло. Что за зверь напал на моего профессора между фуршетом и торжественным моментом вручения Ивановой грамоты?

Мой триумф превратился в размазанный по чашке кисель, а на фото победителей кустились мои хмурые брови домиком.

Заболоцкий даже не взглянул на меня — встал и ушёл, сопровождаемый своей прилипалой Барановой.

Совсем расстроилась. Ради чего я так мучилась? Чтобы его кислую рожу наблюдать или любоваться, как он со своей англичанкой трëтся? Разлюбезный профессор верно думает, что я совсем глупая и не заметила, как он всю её провизию в автобусе умял, будто с голодного края вырвался. Ну и к черту, найду себе помоложе и покрасивее. Больше никакой правильности: откладываю строгий прикид, в котором выступала, и для дальнейшего мероприятия подбираю короткую кожаную курточку и тугую, ничего не прикрывающую джинсовую юбку.

Нас приглашают на запуск в небо воздушных шаров с символикой мероприятия. И я, широко улыбаясь, беру под ручку Панькова. Хватит уже предлагать себя и бегать за ним как на поводочке. Я его сюда пригласила, ну ладно, не совсем пригласила, скорее, лёгким шантажом заставила приехать, но он мог быть настойчивее и отказаться. А после он даже не подошел ко мне, как будто мы чужие люди. Да он вообще ни разу не заговорил со мной в Керчи. Преподаватель обязан общаться со своим студентом! Это же его работа, его доклад!? Как вообще можно так игнорировать победившего ученика?!

Роман Романович даже не поворачивается в мою сторону, а если и смотрит, то, что называется, «волком», будто я его родную маму в плен продала на турецко-иракской границе. Я для кого, блин, так старалась? Для его затылка, что ли?

Дурацкая пафосная показуха проходит возле корпуса преподавателей и, сжав руки в кулачки, а заодно и куртку Панькова, который, к слову, тоже влюблен в Баранову, я любуюсь очередной семейной идиллией.

Баранова что-то втирает моему профессору, вместе они пялятся в небо, провожая стайку ярких шариков, а мой Заболоцкий во время разговора просто берёт и кладет руку на её талию.

У меня тут же разыгрываются: подагра, ревматизм, мигрень, а от ревности и зависти пухнет печенка. Мой мозг обычно не устаёт подкидывать мне всевозможные идеи, но сейчас он словно отключился. Задача только одна — убить сучку!

— Роман Романович, мне нужно срочно с вами поговорить. — Дëргаю его за локоть, пробравшись сквозь толпу студентов и преподавателей.

Все они задрали головы вверх, улюлюкают и хлопают, никто на нас внимания не обращает, кроме Барановой, естественно.

— Иванова, дай своему преподавателю возможность отдохнуть. Нехорошо перебивать старших.

Я смотрю на неё исподлобья. То, что ты старше, милочка, видно невооруженным глазом, клешни свои от него убери, иначе засуну их в измельчитель для костей, я такой в столовой видела. Это я, конечно, про себя. Вслух-то я такое никогда не выдам, несмотря на напускную храбрость.

Заболоцкий молчит, смотрит куда-то вдаль. А я дышу — тяжело, громко — жду его решения. А потом, плюнув, оставляю их. Пойду в преподавательский корпус, водички попить. Я там как раз фонтанчик видела, у них и автомат с кофе есть, и ларёк с газетами. Куплю себе «Комсомольскую правду», запрусь в номере и буду читать. А на «Что? Где? Когда?» у нас Баранова поедет, у неё мозгов много, вон как прическа на лбу топорщится. А что я? Я ничего. Я глупая студентка.

Купив себе стаканчик чёрного, как моя жизнь, американо, я сижу на диване в фойе и давлюсь горькой жижей. Как дура себя веду, однозначно.

— Иванова! — Влетает в коридор злой как чёрт профессор.

— Да, Роман Романович. — Не поднимая глаз, сосу свой горький противный напиток. — Я понятия не имею, когда вам с Барановой лучше свадьбу отпраздновать. Я только про в мае маяться поговорку знаю.

— Иванова, это недопустимо!

— Да ладно, можете так не напрягаться. — Перебрасываю ногу на ногу. — С докладом я выступила, больше нас ничего не связывает, ну, кроме зачета в конце семестра. Но это я и без вашего протежирования заработаю. Так что давайте, вторым залпом полетят розовые шарики.

— Идём! — Зло подхватывает меня за локоть профессор. — Хочешь поговорить — мы поговорим, только без свидетелей.

— Наташа, хватит! — рычит профессор, протаптывая дырку в казенном пансионатском ковре.

Ох уж эти ромбики с квадратиками и кругами по спиралькам.

Всё так быстро меняется. Ещё полчаса назад я и помыслить не могла, что окажусь в его комнате. А теперь сижу и любуюсь на своего профессора, аж пальчики ног подгибаются. Моя мама точно сошла бы с ума, узнай, как бесстыже я навязываюсь взрослому опытному мужчине. Не о такой дочери она мечтала, совсем не так развивается сюжет о пресловутой Золушке. Прекрасный принц должен был увидеть меня и обалдеть, а в итоге одурела здесь только я.

Очень-очень волнуюсь. В ушах пульс шкалит, в горле что-то хлюпает и руки словно скручивает. Состояние непонятное и ранее мной неизведанное. Не могу сказать, будто не рада тому, что Роман Романович затащил меня в свой номер. Но я ведь не дура, и прекрасно понимаю, что это конец — он привел меня, чтобы в очередной раз отчитать и рассказать, как нужно вести себя правильно. Печально, но в то же время я чувствую волнение из-за того, что мы наедине в закрытом пространстве.

Разглядываю его и не могу налюбоваться. Крепкий, широкоплечий мужчина в самом расцвете сил, а как сидят на нём брюки и голубая рубашка в цвет глаз. Ткань обтягивает мощную грудь, и я буквально таю от этого зрелища.

Но это наш последний такой разговор. Уверена. И больше терпеть мои выходки он не станет. А я понимаю, что наломала достаточно дров, пора успокоиться. Сейчас вот Баранова один плюс два сложит и сразу же заподозрит, куда это мы оба запропастились.

— Наташа, прекрати! — повышает голос, изучая меня, как будто обладает способностью телепатии.

Я сразу юбку тяну вниз, приподнимаясь и опускаясь, словно мне неудобно. У Заболоцкого строгое, почти хищное выражение лица. Скулы заострились, даже на шее выступили вены от возмущения. Ни хрена себе он разошёлся. Почему-то рядом со мной он часто кричит, машет руками и мечет молнии. Так- то на парах в университете он очень сдержанный. А как студентка Иванова что-нибудь выкинет, так в Халка превращается, даром что рубашку на груди не рвёт. Хотя последнее жаль, я бы посмотрела.

Опускаю глаза, не выдерживая его гневный взгляд.

Порчу профессора, плохо на него влияю. Из-за меня он постоянно нервничает. Опять мне неловко.

— Иванова, хватит! — в сотый раз повторяет Заболоцкий.

— Да я же ничего не делаю. — Сижу на краешке его кровати, скромно сжав бедра.

Как фоточки слать, так я смелая, а тут лучше пол рассмотреть внимательно, а то глаза в глаза буквально теряюсь.

— Знаешь, почему я никогда не связывался со студентками, Наташ?

Мотаю головой. Точно нет, но уже догадываюсь.

— Потому что боялся вот этого вот, — всплеснув руками, наклоняется и смеется, но горько так, я бы даже сказала, прискорбно. — Ты сама не знаешь, чего ты хочешь!

— Я знаю, чего хочу, Рома. Тебя!

Смело выпаливаю, а у самой аж сердце заходится.

— Хватит, Иванова! — наклоняется и бьёт ладонью по журнальному столику, заставляя меня вздрогнуть. — Ты так сильно хотела меня, что сегодня ночью просто отдалась первому встречному парню! И знаешь, что? Мне противно! Наташа, противно осознавать, что мне понравилась такая пустоголовая девица, у которой хватило ума лечь под Панькова! Он же тупой, Наташ!

Мне почему-то обидно за одногруппника, он, конечно, не особо сообразительный, но и не так, чтобы совсем дурак. По-моему, Романович преувеличивает, точно так же, как делаю я в случае с Барановой.

Но цепляюсь я за другое:

— Я вам понравилась?!

— Это теперь не имеет никакого значения.

Ну как же? Имеет, ещё как имеет. Теперь у меня лицо просто горит, уши полыхают, хочется прыгать и кричать «ура»! Правда, в его пламенной речи было ещё что-то важное, но я ничего не поняла — мозг отвлëкся на празднование маленького триумфа. Перед глазами вспыхивают огромные розовые сердечки. Галопом скачет рядочек из персиковых пони, взлетают бабочки в животе, ну прям огромная такая, жирная стая. Я нравлюсь, я ему нравлюсь!

— Наташа, моё логическое рациональное мышление за тобой просто не успевает. Ты то запрыгиваешь на меня, то пугаешься и плачешь, то шлëшь провокационные фото, то таскаешься с тупым студентом, то скромно сидишь, потупив глазки в пол. Я так не могу, понимаешь? Мне это не подходит. Я всегда всё анализирую и расставляю по полочкам. Вот чёрное, вот белое. Взрослые люди так себя не ведут. Это какой-то кавардак. Пытаюсь всё прекратить, закрыть эту тему и забыть, а ты снова дуришь мне голову.

И тут до меня доходит.

— У меня ничего не было с Паньковым, Роман Романович! — возмущаюсь, умоляюще заглядывая в синие глаза профессора. Тушуюсь, мне больно думать, что он решил что-то подобное, хотя я же сама ему писала, запугивая... — Мы учили всю ночь доклады. Репетировали.

— В смысле? — Профессор запускает пальцы в волосы, останавливаясь передо мной.

Тяжело вздохнув, ждёт объяснений.

— Вы ревнуете?

— Это сейчас не имеет никакого значения, — строго машет он рукой, повторяясь.

И я тут же сажусь ровно, как на лекции.

— Я бы никогда не переспала ни с каким парнем, мне даже представить это противно, особенно после того, что между нами было. Понимаю, для тебя это ерунда, Ром, но я никогда не подпускала никого так близко. А те сообщения… я блефовала, — усмехнувшись, пожимаю плечами. — Ерунду писала, чтобы привлечь твоё внимание. Извини, Ром.

Скачу с «вы» на «ты», потому что я растеряна и влюблена, мне стыдно и тоскливо. И радость, что он рядом, и горечь, что всё, как обычно, испортила.

— Это полная глупость, — продолжаю свою исповедь. — Не надо было так делать и вести себя как дурочка. И шантаж этот позорный. Но я лишь пыталась вас удержать. Профессор, я, наверное, пойду. Больше вас не побеспокою, Роман Романович. Всё поняла. Портить вам жизнь — это не то, о чём я мечтала. Хорошо, что поговорили. Этот разговор нужен был нам обоим.

Он стоит прямо передо мной, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, смотрит, не отрываясь. Встаю. Иду к двери. Несколько шагов остаётся, понимаю, что моя мечта должна была оставаться мечтой. Не стоило мне лезть.

— Будьте счастливы с Ларисой Владимировной, — проглатываю комок в горле. — Вы с ней отлично смотритесь. Она красавица. Вон и Паньков в неё влюблен, ой, — прикусываю язык. — Спасибо, что выбрали меня для этого выступления. Этот доклад — достойный опыт. Надеюсь, что вам понравилось моё выступление. Я действительно старалась.

Берусь за ручку, чувствую — слёзы подступают, лучше убежать, пока не поздно. Но в последнюю секунду профессор разворачивает меня к себе, с силой впечатывая в грудь и обнимая.

— Ну какая же ты ещё маленькая, глупенькая дурочка. Ну и я недалеко ушёл, раз ведусь на это.

Мне становится жарко и очень хорошо, жмурюсь от счастья, потому что профессор крепко-крепко обнимает меня.

Роман

Давно надо было прижать Иванову к себе. Пусть это неправильно и есть определенный риск: карьера, научная деятельность, вся моя жизнь в конце концов. Но какая уже разница, когда меня просто трясет от желания и похоти. Мы вдвоëм в моём номере, Баранова и остальные студенты укатили на экскурсию, я с ними не поехал — отказался, сославшись на головную боль.

Сейчас я могу делать с Ивановой что хочу! Могу раздеть её и трогать во всех местах и, самое главное, она будет только рада этому, мы плавимся от взаимного притяжения.

Что же произойдет, если узнают об этом на кафедре? Вдыхаю запах её волос, сжимая крепче. Ну выгонят из профессоров, подумаешь! Пойду в таксисты, буду ночью машины гонять, зато попробую эту хрупкую, невинную девочку, пахнущую клубникой и дешёвым кофе из бумажного стаканчика. Сделаю её своей, лишу девственности, сниму сливки. Она сама этого хочет! Сколько можно идти на поводу у здравого смысла? Сорокет на носу, а за плечами ни одного грязного поступка, о котором можно было бы жалеть и вспоминать с диким трепетом.

Я, верно, сбрендил.

Отодвигаюсь от неё, Наташа хочет что-то сказать, смотрит на меня с щенячьим восторгом — это тоже возбуждает. Я не даю ей ни шанса и прикасаюсь к губам, вначале легонько, как будто пробуя на вкус, волнуя нас обоих. Сквозь терпкий вкус зёрен пробивается знакомый, клубничный с кислинкой и сладостью. Просовываю язык между её раскрытых губ, превращая наш невинный поцелуй в сексуальную прелюдию. Отстраняюсь, стягивая с плеч куртку, отшвыриваю её куда-то в сторону.

— О, профессор, — шепчет Наташа, смущаясь.

С другими женщинами в разы спокойнее. И не хотелось ни одну так, чтобы руки гудели, как у пятнадцатилетнего мальчишки, чтобы рвать и метать, кусать и трахать.

Наташа аккумулирует мои чувства и эмоции, превращая в голодное животное. Мне нужно заняться с ней сексом, пока я не чокнулся окончательно. Сделать своей и точно знать — никакой Паньков и ему подобные её не получат.

И нет сил больше думать головой. Всё, приплыли! Это как в сорок лет забраться на американские горки и орать, точно зная, что можно умереть от разрыва сердца, но какой адреналин.

Какой. Мать твою. Адреналин!

На ней какая-то кофточка и юбка, которая будоражит мою фантазию.

— Без возражений, Иванова, поздно.

Веду руками по её спине, спускаюсь ниже, оглаживаю бедра, сжимая ягодицы, глядя в глаза. Она волнуется. Щёки горят, глаза бегают. А выбора уже не осталось. За что боролась, на то и напоролась, как говорится!

Её сомнения меня будоражат, говорю же — профессор-извращенец. В паху тянет сильнее от того, как она неуверенно и мило дрожит, будто осиновый лист на ветру. Не могу больше думать о том, что правильно и неправильно.

Всё уже неважно!

Терзаем губы друг друга. Наташа поддается, а я глажу её, ласкаю. Теперь я не отвечаю за свои поступки и действия. Отныне эти руки не принадлежат профессору — это руки мужчины, перед которым сводящая его с ума юная женщина.

— Не вздумай убежать. Догоню! — Отрываюсь от её рта на мгновение.

Говорю же, как животное. Как же это нелитературно и гнусно, аж голова кружится от удовольствия.

— Как скажете, профессор, — шепчет, задыхаясь. И на выдохе, собравшись: — Хорошо, профессор.

Наши дыхания смешиваются воедино, и вот уже Иванова выглядит не менее пьяной, чем я сам. Хотя это всё равно не то, потому что она боится.

Моя студентка вздрагивает, когда я расстегиваю её блузку, оставляя дорожку поцелуев на шее, ключицах и плечах. Такая смелая и такая глупенькая. Рывок вверх к губам, ещё один поцелуй, на этот раз более требовательный и горячий.

— Какая у тебя пошлая юбка, Иванова. — Задираю тугую повязку на бедрах до пояса, продолжая оглаживать круглые ягодицы. — В такой юбке нельзя показываться на людях.

Прикусив её нижнюю губу, понимаю, что страсть меня доконает. Надо сдерживаться, она ведь девственница. Но Иванова закрывает глаза, заводясь не меньше, цепляясь за мою рубашку. В том самом розовом лифчике, с задранной юбкой и в тонких колготках она такая горячая. Осматриваю её еще раз, чувствуя себя самым счастливым мужчиной на свете. Между нами пропасть в восемнадцать лет, но она жадно стонет мое имя. Нужно просто раздеть её, и тогда всё будет хорошо.

Стягиваю с неё колготки, заставляя через них переступить и разворачиваю к себе спиной. Страстный, нетерпеливый порыв. Как же мы хорошо совпадаем, её маленькая попка прижимается к моему паху. Я чувствую запах её волос, в таком положении я могу гладить её грудь. Она небольшая, но, как по мне, просто идеальная. Иванова дрожит, но я уверен — она не пожалеет. Я буду нежен.

— Иди к кровати. — Подталкиваю её к матрасу, заставляя встать на четвереньки.

Нет, ну её попка — это нечто нереальное. Иванова прогибается в спине и послушно ползёт по постели, её чертова юбка сползла и закрывает обзор. Тянусь и глажу аппетитные округлости.

Приподнимаю плотную джинсовую ткань и вижу на ней те самые трусики с фото, заманчиво облепившие совсем ещё юные прелести. Она красавица, а я маньяк. Схватив порцию воздуха, отодвигаю шелковую полоску стрингов и зверею. Всё! Мозгов больше нет. Я полный ноль.

Тянусь к её розовому нежному бутону. В этом положении Иванова просто богиня, которую я мечтаю трахать часами напролет. Касаюсь её складочек, чуть разворачиваю пальцами, они так сладко блестят.

Наташа дергается, конечно же, боится, неопытная и очень нежная. Для неё всё сейчас впервые. Абсолютно идеальная. Размазываю её же собственное желание. Любуюсь, а Иванова оборачивается, смотрит на меня и стонет. Мне нравится, как она реагирует. Наклоняюсь и провожу языком, целую.

С ума сойти, кажется, от всего происходящего в моей голове звучит музыка. Пах горит огнём, желание одно: сдёрнуть брюки и погрузиться в этот манящий влажный рай. Невинность и сладость, нежность, запрет и что-то ещё, непонятное, но это точно потому что именно с ней, с Наташей.

Пробую её языком снова и снова, не выдержав напряжения, Иванова падает, уткнувшись лицом в подушку, непроизвольно толкаясь мне навстречу. Вкусно, непередаваемо и обалдеть как сладко. По-моему, здесь тоже клубника. Надавливаю сильнее, собирая её девичью патоку, зажмурившись от удовольствия.

— Перевернись.

Наташа слушается и, раскрасневшись от страсти, быстренько ложится на спину. Смешная.

Я падаю сверху, нахожу её губы и смешиваю наши вкусы, она не сопротивляется. И правильно. Ни к чему эти предрассудки, в сексе должна быть свобода и откровенность. Мы целуемся глубоко и горячо, я исследую языком её рот, тяну губы, но я ещё не закончил.

Спускаюсь ниже, облизывая ореолы сосков, сжимаю маленькие, белые груди, вытягиваю из своей студентки стон за стоном, как будто музыкант, настраивающий свой дивный инструмент.

Моё собственное возбуждение мешает осторожничать, но торопиться нельзя. Я у неё первый, она должна меня запомнить. Белая грудь манит розовыми сосками, и я облизываю их, посасывая, руками изучая голое тело подо собой. Невозможно сдерживаться. Хочется жестить и трахать.

Спускаюсь ниже, целую пупок и живот. Иванова крутится подо мной в нетерпении, она такая чувственная, словно кошечка.

Погружаю лицо между её бедер и снова кайфую от этого присущего именно ей вкуса.

Одной рукой сжимаю нежную девичью грудь, другой — бедро, а языком вожу по сочным складочкам. Моя студентка сходит с ума, она стонет и умоляет об удовольствии.

А я ускоряюсь, аккуратно вхожу в неё языком, ласкаю и тереблю, пока стоны не превращаются в хрипы.

— Рома, господи, Рома, как хорошо! Хорошо, как же мне хорошо!

И замечая, что она уже на грани, действую ртом активнее, присасываясь губами, бью языком по самому центру. Мою студентку буквально выкручивает на постели. И, словно алкоголик, получивший долгожданную стопку, я жадно впитываю зрелище того, как Наташа кончает.

Не справляясь с порывом чувств, поднимаюсь к ней и целую в губы, придавив отяжелевшим телом и уткнувшись холмом в штанах в её пульсирующую промежность. Мы целуемся, Наташа закатывает глаза, обнимает меня ногами, тянет к себе и бесконечное число раз шепчет моё имя.

— Роман! — Крик за дверью заставляет меня дëрнуться. — Ты точно не хочешь на экскурсию? Я для тебя добыла таблетку от головной боли. — Гремит в дверь кулаком Баранова.

А мы с Ивановой продолжаем ласкаться и целоваться. Она положила ножки на мою поясницу, и жмется, не желая отпускать.

— А ещё мы потеряли твою Иванову! — Продолжает долбить в дверь коллега. — Деньги-то уплачены, надо ей позвонить и найти, она на экскурсию записана. У тебя же есть номер студентки?

Сейчас я ненавижу английский язык и всё, что с ним связано. Но ситуация патовая. Я-то в одежде, но Наташа голая. Нам нужно остановиться.

— Нет, пожалуйста, нет, я хочу ещё. — Призывно хватается за меня студентка.

Такая разомлевшая, красивая, сладкая, только что испытавшая оргазм. Просто сдирай брюки и трахай, пока член не отсохнет. Но кто-то должен включить здравый смысл.

— Надо выйти, Наташ, я забочусь не только о себе. О нас не должны узнать, и тебе это известно.

— Нет, Ромочка, пожалуйста.

Она заставляет меня улыбнуться, сто лет меня никто так не звал. Мне нравится.

— Да, Наташ, да.

Приподнимаю с пола её трусики и натягиваю на стройные ножки. Затем насильно просовываю её руки в кофту. Целую её в губы, застегивая пуговицы, она ластится ко мне. Срыв башки, какая она сексуальная, несмотря на отсутствие опыта. Соблазнительница и сама не понимает, что со мной делает.

— Я выйду первый, Наташ, захлопну дверь, а ты возьми ключи и потом придёшь к автобусу.

Она целует меня ещё раз, а я облизываю её рот.

— Иду, Лариса! Хватит долбить, руки поломаешь! Уснул, непонятно, что ли? Просто уснул!

Натягиваю пиджак, тяну полы вниз и у двери, прежде чем открыть её, прижимаю свой адов стояк, пытаясь успокоиться.