Строгий профессор

Глава 16. Он меня бросил и правильно сделал

— Ты сегодня рано.

— Было всего две пары.

— Ты что, плакала, что ли, доченька?

— Расстроилась из-за оценки.

— Ничего. — Обнимает меня мама, по-доброму прижимая к груди. — Всё будет хорошо. Исправишь ещё свои оценки.

Мама выглядит неожиданно грустной. Что могло случиться, пока я самолично разрушала свою жизнь? Зато теперь моя совесть может спать спокойно: Заболоцкий узнал, какую змею пригрел на своей груди. Как он меня назвал? «Подлая дрянь». К горлу снова подкатывает лавина рыданий. Стискиваю зубы, не давая приступу боли и отчаяния вырваться наружу. Услышать такое от человека, в котором я души не чаю, это почти как вонзить нож в сердце.

Тем временем мама отходит в сторону, и дальше меня ждет новый шок. В коридоре появляется дед. Мне становится ещё хуже. Картинка складывается. Вот почему она такая серая и тихая. Жизнь мстит мне за глупость двухлетней давности. Всё правильно, так мне и надо. Ещё один поджопник для Наташи Ивановой. Пусть у меня ещё смертельную болезнь обнаружат до кучи.

Лягу на пол и буду умирать, источая сарказм и неуместные дебильные шутки.

Заболоцкий будет рад — избавился от сумасшедшей навязчивой девки.

Ещё вчера утром с мамой планировали делать ремонт. А сейчас всё летит под откос. Какой уж тут ремонт, когда дедушка снова будет писать и какать, где ему заблагорассудится. И жалко родного человека, и снова страх за свою жизнь, постоянный запах мочи и невозможность спать по ночам. Дед изменился, выглядит более заторможенным, чем раньше, но на ногах, и памперса нет. Сорвал, видимо.

— Дедушка дома?

— Я хотела тебе сказать, но не решилась заранее, — опускает голову мать, — братец мой, как всегда, помог в кавычках: с переводом и оплатой что-то напутали, — она пожимает плечами, — и это ведь частная клиника, они моментом его выпроводили, хотя сейчас я уже заплатила, деньги поступили на счёт. Но они утверждают, что поздно. Надо всё заново оформлять, а мест теперь нет. Мне посоветовали не расстраиваться и обратиться к тому врачу, помнишь, что приходил тогда. Он снова устроит папу в это заведение. Я, дура, не записала номер его телефона.

Приплыли. Череда моих идиотских поступков привела к тому, что я испортила жизнь целой толпе народа. Меня легче пристрелить, как бешеную дворовую собаку, чем пытаться лечить и что-то из меня вырастить.

— Того врача больше не будет, мамочка, прости меня, пожалуйста. — Опустив голову, прохожу мимо неё в свою комнату. — Я всех подвела.

— В клинике сказали, что папа получил курс лечения и теперь неопасен для окружающих. Что они не наблюдают новых волн агрессии. — И как будто опомнившись: — Как не будет?

Она расстроенно хлопает ресницами, кажется, планирует плакать. Мать уже нашла работу, успокоила свою совесть и вот-вот собиралась начать жить. А теперь дед снова дома. И я не могу позвать того врача, потому что он друг профессора, а последний ненавидит меня. Призирает за то, что отобрала у него дорогую Лилю. А я всё равно его очень люблю, несмотря на всё то, что он наговорил. Ну как же мне больно, как же внутри ноет, хочется вырвать сердце и бросить в окно, только бы перестало так сильно болеть.

И на маму сейчас смотреть страшно. Угробила жизнь ещё одному человеку. Если бы не она, пошла бы сейчас по трассе, куда глаза глядят.

— Ну почему, Наташ? Может, попросить того преподавателя, что помог нам? — она отводит глаза в сторону.

Знаю. Мама что-то подозревала. Понятно, что не просто так взрослый мужчина вдруг кинулся помогать именно мне. И она спрашивала много раз, кто он и почему решил найти для нас доктора, но я убедила её, что он просто очень хороший человек, у нас совместный доклад, а у него приятель психиатр. Маму обмануть сложно, она своего ребёнка чувствует почти на ментальном уровне.

И всё же свобода без деда, несмотря на угрызения совести и самоедство, моей маме понравилась. И вот опять всё сначала.

— Я, конечно, настороженно отношусь к ситуации и всё ещё не понимаю, почему он вдруг решился тебе помогать, но надеюсь, что моя дочь лучше и умнее меня и ничего такого не позволила.

— Мама, — втянув воздух носом, едва сдерживаю слёзы, перебиваю её.

Думать о профессоре невозможно, внутри безнадега и грëбаная серость, как будто жить дальше незачем.

— Этот преподаватель уехал в другой город. — Резко отрезаю нас друг от друга, закрывая дверь в свою комнату.

Стягиваю сумку с плеча и сажусь в кресло, снова плачу. Сама виновата. Никто, кроме меня, только я.

— Уггугугугу! — слышится за дверью, дед непрерывно гундосит, завывая.

— Ну папа, ну что ты делаешь? Ну нельзя же так, господи! — Слышу стук чего-то, летящего на пол, всхлипы матери за дверью.

Наверное, дед справил нужду прямо в коридоре. Всё вернулось на свои места. И помочь нам теперь некому.

Так проходит несколько часов. Просто сидеть и плакать больше нет сил, но и заставить себя заниматься тоже нет желания. Не могу открыть учебники, а ведь завтра у меня тест по политологии, и я даже не начинала учить. Ничего не хочу. Пусть отчислят, да хоть расстреляют. Какой смысл?!

И мамочку жалко, она ведь ещё молодая женщина, могла бы мужчину встретить, ребёнка родить, построить женское счастье. Красивая, стройная, интересная. Но, сидя дома с дедом, жизнь свою не изменить.

Рыдаю с новой силой. Ну что же мы такие непутëвые-то? Кто нас так сильно проклял? Пустота и боль, аж левая половина груди немеет. Совсем ничего не соображаю, туплю в компьютер как мешком по голове стукнутая, пока на экране не появляется входящий вызов в скайпе. Принимаю звонок.

— Я выхожу замуж! — визжит Юлька, размахивая рукой с блестящим колечком.

— Поздравляю, — натягиваю улыбку, голова раскалывается.

— Боже, Иванова, ты чего, лицом в тушь окунулась? У тебя вся косметика размазалась.

— Да так, расстроилась, немного. — Тру под глазами.

— Ну рассказывай, что случилось.

— Да ерунда.

— Я знаю тебя!

— Оценка плохая просто.

— Ты бы не стала так убиваться из-за оценок, а, скорее, со злостью учила бы.

— Я лучше знаю из-за чего убиваюсь, — огрызаюсь, не глядя подруге в глаза.

— Парень замешан, — щурится Юлька, заглядывая в экран.

Закрыв лицо руками, снова начинаю плакать.

— Он меня бросил и правильно сделал, потому что я всех подвела, понимаешь?! Насильно мил не будешь. А я как ведьма какая-то влезла к нему и навязалась, а теперь вот получи и распишись, Иванова. Заслужила ты, дрянь!

— Наташ, Наташ, тише ты.

— Я сама виновата, я ему сделала плохо в прошлом. Он это узнал и теперь! — ору, наматывая сопли на кулак. — И теперь знать меня не хочет. А я люблю его, я так сильно его люблю.

— У вас было что-то, да?

— Да всё у нас было, — отмахиваюсь, шмыгая носом, — да дело-то не в этом.

— А я тут со своей свадьбой.

— Да свадьба-то не при чём. Поздравляю.

— Ну хватит, милая, — прикасается Юля ладонью к экрану.

Тянусь к её пальцам, не могу успокоиться. Подруга долго уговаривает, утверждая, что я найду лучше и ещё полюблю, что после дождя всегда приходит солнце и даже радуга. И, возможно, этот парень, ну или мужчина, он не моя судьба и на самом деле предназначен другой, поэтому так легко ускользает, отдаляясь.

Я слушаю её и обливаюсь слезами. Но постепенно за окном темнеет и, пообещав Юльке, что успокоюсь, я перебираюсь на кровать, где лежу, свернувшись калачиком. И снова плачу.

А ближе к ночи у меня поднимается температура тридцать девять.

Тело заходится от мышечной боли и холода.

Все те семь дней, что я болею гриппом, от профессора вестей нет. Абсолютно никаких, как будто и не было между нами отношений. Словно мне приснилось всё то чудесное, что случилось с нами в Керчи. Роман Романович не звонит и не пишет, о состоянии моего здоровья у студентов не интересуется. Да и зачем? Я же его разочаровала. А староста на занятиях чётко объявляет о заболевших студентах, так что он наверняка в курсе.

Его номер я удаляю в первый же день. Заставляю себя это сделать, чтобы не унижаться ещё больше, решив: захочет — свяжется со мной сам. И, конечно же, жалею. Это храброе, волевое решение приводит к новому приступу горечи. Я придумываю ему оправдания, ищу скрытый смысл в его молчании. Убеждаю себя — он по мне скучает, просто не показывает этого. Потом понимаю, насколько это бредовый и беспочвенный вывод, и полночи вою в подушку, доводя себя до нового приступа мигрени. Находиться дома невыносимо. Днём дед поёт странные бессвязные песни, ночью орёт, постукивая половником по полу и батарее.

Боль от потери любви разрастается до невероятных размеров, иногда мне становится до такой степени всё равно, что я лежу и смотрю в одну точку, позволяя вирусу беспрепятственно разрушать своё тело. Никто на целом свете не может мне помочь. Я нуждаюсь в капле его внимания, маленьком знаке, любой ерунде. Но этого нет. Профессора больше не существует в моей жизни.

Мне остается только скрючиться от очередного приступа боли. Я ничего не ем, почти не пью и практически не разговариваю. Мать силой впихивает в меня тошнотворные компоты и чаи с ромашкой, я умоляю её оставить меня в покое, а дед постоянно раздевается, размахивая своими причиндалами.

Так пролетает несколько дней, молодость и отсутствие хронических заболеваний берут свое, и, к сожалению, я выздоравливаю. Участковый врач выписывает меня, отправляя на учёбу.

Мой внешний вид меня интересует мало, поэтому приводить себя в порядок я не планирую. Измученная болезнью и бесконечной рекой слёз, я лишь чищу зубы, приглаживаю руками волосы и завязываю на башке невнятный хвостик. Натянув джинсы, толстовку с капюшоном, кеды и куртку, еду на автобусе в университет.

Некоторые преподаватели не трогают меня после болезни, предупреждая, что спросят в следующий раз. Другие просто игнорируют. Но впереди семинар у человека, которого я хочу и не хочу видеть одновременно.

— Выглядишь хреново, — морщится Паньков, завязывая со мной беседу на перемене, — как будто над тобой всю неделю НЛО эксперименты ставили.

— Болела. — Обхожу приятеля, занимая последнюю парту.

— Знаю, а мне Аннушка по философии досрочный зачёт поставила, я ваще в шоке. Так рад!

— Поздравляю.

Он садится со мной рядом, а я всерьёз раздумываю над тем, чтобы ещё раз пересесть. Не хочу общаться.

— У Заболоцкого сегодня блиц-опрос.

— Только этого мне и не хватает.

— Да не думаю, что он тебя трогать станет, староста всё время говорила, что ты болеешь. Со справкой же, все дела.

Кивнув, я раскладываю тетрадки и ручки. И когда он входит в кабинет, сердце ускоряется вдвое. От переизбытка эмоций не могу заставить себя взглянуть на него, узнаю профессора по знакомому глубокому голосу с хрипотцой. Помню так много всего… Давно стоило бы забыть. А у меня не получается.

Снова хочется плакать. И, накинув капюшон, я утыкаюсь носом в конспект, надеясь, что он не станет обращаться ко мне и тоже сделает вид, будто меня не существует.

Но я, кажется, недооцениваю всю глубину его ненависти ко мне.

— Иванова! — Проходит он между рядами, громко обращая на себя внимание и вынуждая меня поднять голову.

— Взгляните, пожалуйста, на доску. Это была молодая женщина лет двадцати, необыкновенного по красоте сложения, но с какими-то беспокойными и назойливыми глазами". Портрет какой героини романа "Мастер и Маргарита" перед вами, Иванова?

Услышав своё имя, я вздрагиваю, а он оборачивается к доске, направляя указку на яркую, сочную картинку.

— Я болела и пропустила.

— Это не освобождает вас от ответственности. Вы обязаны быть готовы к семинару и изучить пройденный нами в момент вашего отсутствия материал.

Сажусь на свое место и опускаю голову на руки.

— Иванова, по блиц-опросу вы у нас получаете ноль. Вам, Иванова, и всем остальным напоминаю, что у нас с вами балльно-рейтинговая система, и, чтобы получить допуск к экзамену, надо хотя бы десять наскрести, а хороший студент на «пятерку» получает пятьдесят. Задумайтесь об этом, Иванова, — Быстро чиркает в журнале, отворачивается и снова идёт между рядами.

— Госпожа Каретникова, ответьте на вопрос, с которым не справилась Иванова.

Горечь наполняет мой рот, хочется провалиться сквозь землю, я почти чувствую поднимающуюся снова температуру. И до самого конца пары я больше ни разу не смотрю на него. Сил на это просто нет.

— Ты что, Заболоцкому кота отравила? — Догоняет меня Паньков.

Хоть бы уже этот оставил меня в покое.

— Он препод, а я не подготовилась к его предмету, — выдавливаю через силу.

— Да он же восхищался твоим докладом, хвалил тебя везде, даже грамоту какую-то планировали выписать, а сегодня такой, будто ты Родину продала и Хатынь помогала жечь.

— Может, настроения не было.

— На всех других у него настроение было. Светочке Каретниковой даже комплимент отвесил, что она чудесно изучила материал.

Паньков вызывает у меня бурный приступ раздражения.

— Да что ты ко мне пристал, в самом деле? Ну не знаю я!

— Эй, да я же просто так, интересуюсь. Чего психуешь, Наташка?

Хлопнув дверью, я прячусь в туалете. Забегаю в кабинку и, постелив вырванные из конспекта листы на крышку, сажусь на горшок и, как учат во всевозможных психологических блогах, начинаю считать. Плиток в туалете сорок шесть, почти половина из них сколотые и кривые. Ровный счёт не помогает, всё равно мне плохо и тоскливо.

Пару по политологии я пропускаю, как и английский с лингвистикой, устав от всего навалившегося на меня. Спускаюсь после звонка вниз, где сталкиваюсь с Евкой.

— Выглядишь просто ужасно, — охает подруга, осматривая меня с ног до головы. Прогуляться не желаешь? Свежий воздух тебе не повредит.

— Спасибо, я домой.

— Хочешь, подвезу?

— Спасибо, я на автобусе.

— Со мной на паре не села, всё возле Панькова трëшься, — дуется Ева.

Мне вообще всё равно, с кем и где сидеть.

— Это он ко мне подсел.

— Понятно, — подруга обиженно пыхтит, но долго не выдерживает: — Мне родители новую тачку подарили, Наташ, хотела похвастаться.

— В другой раз.

Стуча каблучками, Ева продолжает идти рядом, как будто ей нечего больше делать. Мы добираемся до университетской парковки и моё сердце пропускает удар. Роман Романович усаживает свою Лилю в машину, галантно открывая для неё дверь. И это не парковка у банка. Это видное место, как раз напротив главного корпуса.

— Слышала? Ромео и его Джульетта уже скатались в Москву на семинар. Романыча в какой-то там супер-пупер совет профессоров приняли, взлёт по карьерной лестнице.

Не могу выдавить ни слова. Так и стою, будто вкопанная. Смотрю на них. Закрывая для своей Лили дверь, профессор улыбается, затем, будто почувствовав взгляд, поворачивается ко мне. Парализованная горечью и обидой, я даже отвернуться не могу. А он, глядя на меня, мрачнеет.

— Так-то оно правильно. Занудная лингвистичка должна быть женой заунывного профессора. Вот только… Никогда я не пойму этих мужиков, — врывается в круг моей боли Евка. — Она его бросила, вышла замуж за другого, там ничего не выгорело, и теперь она вернулась. А профессор и доволен, катает её на своей новой машине. Ну не бред ли?

— Не знаю. Пока.

Бросив подругу, семеню к остановке, по щекам рекой текут слёзы. Теперь уж всё! Больше обманываться смысла нет. У них снова завязались отношения. Он любил её все эти годы. И мне бы успокоиться, радоваться — жизнь дала профессору второй шанс. Склеилось то, что я разбила своим гнусным поступком, но улыбнуться не получается.

Мчусь по улице, не разбирая дороги, слёзы застилают глаза, больно даже просто дышать.

— Иванова, поведайте нам, пожалуйста, основные понятия, категории и проблемы историко-литературного нарратива.

Встаю, смотрю поверх его головы на чисто вымытую зелёную доску. После моей болезни и возвращения в университет прошло две недели. С тех пор, осознав его отношение ко мне, я ни разу не взглянула ему в лицо. В итоге, измучавшись и устав плакать, я зашла в тёмный тупик, и моя прекрасная история любви превратилась в долгую, изматывающую войну. А Заболоцкий, преподающий у нас сразу несколько предметов, регулярно вызывает меня, как будто ему за это доплачивают.

— Я не готова, — отвечаю, всё так же рассматривая доску.

— Хорошо.

По ощущениям, он присаживается на крышку преподавательского стола.

— Расскажите нам тогда, что такое нарратив? Уж это-то вы должны знать.

Вроде бы вздыхает и скрещивает руки на груди. Но я на него не смотрю, поэтому, возможно, это дорисовывает моя фантазия. Боль, ревность и злость всё выжгли внутри меня. Осталось только беззвучное равнодушие.

— Понятия не имею, — отвечаю на его вопрос.

— Староста, помогите ей.

— Самостоятельно созданное повествование о некотором множестве взаимосвязанных событий, представленное читателю или слушателю в виде последовательности слов или образов, — гундосит Федорец. — Часть значений термина «нарратив» совпадает c общеупотребительными словами «повествование».

— Достаточно, — перебивает её Заболоцкий.

А мне нравится смотреть на лампочку над его головой, она невероятно красивая.

— Участие в работе семинара, Иванова, предполагает выступление студентов с устными ответами, вовлеченность в дискуссию, ответы на вопросы преподавателя и других студентов во время занятий. Вы осознаете это?

— Осознаю.

— Хорошо, Иванова, садитесь у вас «ноль».

Спокойно опускаюсь на стул и теперь смотрю в спину своему одногруппнику, который хихикает над всей этой ситуацией.

— Сколько у тебя баллов? — кривится Евка, наклоняясь ко мне, стараясь говорить потише.

— Ноль у меня балов, Ева. Если к нолю прибавить ноль будет всё время ноль. У него там всё записано.

Евка удивленно приподымает брови. Таращится на меня, как на новенькую стодолларовую купюру.

— Не понимаю, почему нельзя просто выучить? Если ты не наберешь хотя бы пятнадцать, он не аттестует тебя, не допустит к экзаменам по всем своим предметам, будешь тогда знать.

Понимаю, это она так заботу проявляет. Ева далеко не отличница, любит шататься по клубам до утра и учится очень средне, но даже она меня осуждает.

— А что мне поделать, если Заболоцкий так уныло рассказывает материал, что он у меня просто не усваивается?

— Котлеты из столовой у тебя плохо усваиваются. А тут какой-то непонятный мышиный бунт. Тебе же он нравился? Ты всегда всё учила, руку тянула самая первая. С докладом вон, говорят, блестяще выступила. А потом заболела гриппом, и осложнение дало на мозг. Причем избирательно так, только на предметы Роман Романыча. У англичанки всё рассказала с утра, а как на пару к Заболоцкому, так язык, я извиняюсь, в жопе.

— Поленилась перечитать лекцию, да и всё, — бурчу себе под нос, вертя в руках ручку.

Евка качает головой, ей моё оправдание заходит слабо. Она продолжает свои нравоучения. Тоже мне, ученица года.

— Иванова, объясни мне, что с тобой случилось? Тебя тот со двора, что ли, бросил? Так я тебе так скажу: все мужики — козлы, и ни один из них не стоит того, чтобы мы превращались в пугало. Опять стала одеваться как попало, — фыркает, дëргая рукав моей кофты. — В этих безразмерных джинсах и широченной толстовке вообще трудно понять, мальчик ты или девочка. Мне так нравилось, когда ты была стильной и красивой, ухаживала за собой, красилась, распускала волосы. Просто глаза радовались. Красавица, секси-шмекси. А теперь что?

Пожимаю плечами и поглядываю на часы — скоро закончится пара и можно будет пойти домой. Как мне объяснить Евке, что я не хочу учить его предмет? Что я просто задыхаюсь на его парах. Не могу слышать его голос, меня плакать тянет, когда он что-то рассказывает.

Он мне на ухо шептал, какая я особенная, а теперь этим же ртом гнобит перед всеми за успеваемость. Ну не могу я… Сил нет и желания.

Заболоцкий тем временем чем-то раздражен, несколько раз повторяет одно и тоже, прикрикивая на старосту. Раньше подобное он позволял себе крайне редко. А я рисую кружочки на тетради, считая секунды до конца пары.

Наконец-то звенит звонок, и я со спокойной душой начинаю собираться.

— Иванова, задержитесь, — окликает меня профессор Заболоцкий.

Я, конечно же, слушаюсь. И, остолбенев возле его стола, разглядываю губку для мытья доски. Он оставил её на полочке, у раковины. Как же она мне нравится, красивая такая, жëлтенькая. Шум постепенно стихает, становится тихо, как в вакууме. Последний человек покидает аудиторию, и мы с Заболоцким остаемся наедине. Раньше бы я трепетала, почти не дыша в обществе любимого профессора. А теперь вроде бы и не всё равно, но как-то сухо и безжизненно.

Да, я виновата, я признаю свою вину, я наломала дров, но теперь-то он вернул свою Лилю. Я и сама всё понимаю. Знала: обстоятельства сложились таким образом, что выбора у меня не осталось. Сама рассказала и, зная профессора, догадывалась — не простит. Отчего же тогда так грустно, пусто и одиноко? И сердце тупо ноет в груди.

— Наташа, нужно браться за ум. Если ты не будешь отвечать на мои вопросы, я не смогу тебя аттестовать и допустить к экзамену.

— А что это вы на «ты» перешли, господин профессор? Я вроде повода для нарушения субординации не давала, — продолжаю разговаривать с губочкой на доске.

— Наташа, ну будь ты благоразумна. Мстишь мне, а портишь жизнь себе. Они же видят, что ты не работаешь, как я поставлю тебе оценку?

Всё понятно — его замучила совесть. Профессор хороший человек и не хочет, чтобы моя учеба пострадала в какой-то степени из-за того, что он трахнул меня, а потом бросил. Нет, ну я, понятное дело, тоже виновата, что не рассказала ему о своем поступке сразу, но всё же…

— Это всё, Роман Романович? Мне нужно спешить на следующую пару.

Забыв себя от возмущения, поворачиваюсь и впервые за последние две недели смотрю ему в глаза.

«Мстишь», так он обо мне думает. Будто я как маленькая глупая девчонка пилю сук, на котором сижу, лишь бы нагадить и принести проблемы нам обоим.

— Не переживайте, Роман Романович, к следующему семинару я буду готова. Отвечу на все ваши вопросы, и ваша совесть будет чиста.

— Извини, за грубость и оскорбления. Ты не дрянь.

Зачем он это говорит? О, кажется, я поняла. Теперь они с Лилей снова счастливы и мой прошлый поступок уже не имеет такого весомого значения. А брать на себя моё отчисление совесть не позволяет. Вот если я буду учиться хорошо, то все будет отлично. И любимый «Цветочек» пригрет, и бывшая студентка не пострадает. И овцы целы, и волки сыты. Миру мир просто.

— Я могу идти? — смотрю в синие глаза, которые раньше казались самыми родными на свете.

— Иди, — отворачивается профессор, перебирая методички, активно готовясь к семинару в следующей группе.

Просто ухожу, беззвучно закрывая за собой дверь.