Строгий профессор

Глава 19. Это не ваше дело, Роман Романович

Шикарный ярко-жёлтый спорткар отъезжает от клуба, резко срываясь с места. Мне приходится вцепиться в ремень безопасности, чтобы он не резал грудь так сильно. От резкого рывка отбрасывает вперед, потом назад. Мне это не нравится. Сплошной дискомфорт. Машина мажора несётся по ночной трассе очень быстро, меня начинает мутить. Вынуждена откинуть голову и прижать её к креслу.

— Лапочка, любишь скорость? — Дима тянется к магнитоле, включая звук на полную громкость.

Внутри салона пахнет натуральной кожей и деньгами. Даже не знаю, как это объяснить, но это точно аромат богатства. Из колонок звучит гремящий бит по типу того, что глушил всю ночь в клубе.

Мажор давит по газам ещё сильнее, слышен гул мотора, за окном несутся здания и деревья, сливаясь в единое тёмно-серое пятно. Меня снова вдавливает в кресло. Всё это настолько не моё и не про меня, что хочется скорее добраться до дома.

Евка как-то рассказывала, что обожает ночные покатушки, прëтся от гонок и связанного с ними драйва. Ей кажется безумно сексуальным, когда парень на стильной машине владеет мастерством вождения настолько хорошо, что виляет по городским дорогам, не замечая ограничений скорости и светофоров.

Я же думаю на десять шагов вперед, я переживаю, анализирую, перед глазами стоят картинки всевозможных кровавых ДТП с летальным исходом.

А еще моё сердце не на месте. Когда я садилась в Димину машину, профессор порывался меня остановить, но, к счастью, охранники оттеснили его. И он перестал нарываться на новый конфликт с мажором. Я очень переживала, что ему достанется, но секьюрити ушли обратно в здание. Ничего плохого они ему не сделали. Тайком обернувшись и взглянув в заднее стекло шевроле, я увидела Романа, оставшегося в одиночестве посреди улицы. От этой картины в груди неприятно ноет. В этой красивой и дорогой машине я абсолютно точно не на своем месте.

Сомневаюсь, что в городе можно носиться с такой скоростью, слава богу, сейчас раннее утро и дороги пустые.

— Ты не мог бы ехать помедленнее, Дима?

— Не бойся, милая, эта тачка, словно птица. Скорость — это адреналин, это кайф, без которого просто невозможно жить. Скорость — это свобода, твоя свобода!

Я, конечно, молодая и глупая, моментами взбалмошная и неосмотрительная, но всё это мне не по душе. Я боюсь. Мне это чуждо, предпочитаю спокойный, правильный образ жизни. Сегодня, во время похода в ночной клуб, общения с молодежью и вот этой сумасшедшей поездки, я ощущаю это как нельзя более остро. Я, как молоденькая девушка, могу, не подумав, сотворить какую-нибудь хрень, но не мужчина рядом со мной. Ему я должна доверять, на него опираться.

Мой профессор никогда не допустил бы превышения скорости. И это правильно! Это разумно. Он бы привёл тысячу примеров того, что так делать нехорошо. И я восхищаюсь этим.

Зажмурившись и вцепившись в ручку двери, шёпотом прошу его прийти и спасти меня. Совсем как в детстве, когда, спрятавшись от ночных кошмаров под одеялом, шептала и звала какого-нибудь царевича из русской народной сказки.

— Приехали, лапочка, можешь открывать глаза, — Дима улыбается, остановив машину у моего дома. — Я бы никогда не обидел тебя.

Черноглазый демон смотрит на меня с интересом, кажется, ему подвластно всё что угодно. Но мне это неинтересно.

— Оставишь номер телефона?

Качнув головой отрицательно, выхожу на улицу. Дима из-за руля не встает, смотрю на него сквозь открытую дверь автомобиля, а он, повернувшись, изучает меня своими тёмными горящими глазами. В нём есть какая-то сексуальная надменность, перед которой очень сложно устоять. Сколько же женских сердец разлетелось вдребезги, напрочь забыв свое имя и место положения, от этого его томного сверло-сканирования?

И я невольно ловлю себя на том, что залюбовалась этим красавчиком: немудрено, что высокий, широкоплечий брюнет притягивает женские взоры, а подружки Евы готовы убить за него. Эти пронзительные карие глаза способны свести с ума даже самую стойкую. Прибавьте сюда успешность, вседозволенность, богатство и жёлтый спорткар. Держитесь за трусики, дамочки, у вас нет шансов.

Но я по уши влюблена в своего профессора. Это как хронический диагноз, заболевание, которое никогда не удастся вылечить. Оно теперь со мной навсегда. Жаль, я никогда в жизни его не прощу, но это уже совсем другая история. Дима уезжает.

— Наташа?!

Знакомый голос заставляет сердце замереть и в следующее мгновение бухнуться в пятки. Он здесь?! Он ехал за нами?! Профессор держится за разбитый нос. Из него капает кровь. Трет салфеткой. Он получил по лицу. Вот и отлились кошке мышкины слезы, то есть мои.

— Что вам нужно, Роман Романович? Ночь на дворе, идите к своей Лилиане Зиновьевне, она у вас отлично печёт пирожки. А я умею только пельмени, да и те — по инструкции на пачке.

— Сергеевна она, и это сейчас совершенно не к месту.

Как он так быстро сюда добрался? Неужели, чтобы догнать нас, профессор тоже нарушал правила? С ума сойти. Мой правильный Заболоцкий выглядит взбудораженным, помятым и усталым, лишённым равновесия и концентрации. Даже выдернутая мажором из брюк рубашка всё ещё торчит углом. Хочется подойти и поправить, застегнуть на нём куртку, пройтись ладонью по волосам, пригладив их. Профессор хмурит брови и шагает ко мне, а я отступаю, прижимаясь к железной двери с домофоном.

— Сегодня вечером мне звонил Фёдор — врач, устроивший твоего деда в частную клинику. Оказалось, что твой дедушка снова дома. Наташа, почему ты не сообщила мне? Это же опасно. Я тут же перепугался за тебя.

У меня, видимо, легкие отказывают, да и у профессора какая-то проблема с дыханием. Он делает шаг ко мне, хватает ртом воздух, смотрит горячо и разговаривает как-то необычно, как будто испытывает с этим трудности.

— Это не ваше дело, Роман Романович, — приоткрываю губы, заглядывая ему в лицо, безвольно откидывая голову на дверь.

Глубоко дышу, часто. Может, у меня астма на фоне любви развилась? Я задыхаюсь от восторга, сама не понимая его причины. Нет, нет, нет… Пусть валит к своей Лиле, он мне изменил. И не надо говорить, что мы еще не встречались и прочее бла- бла-бла! Я вот ничего и ни с кем не могу, от чужого поцелуя чуть не вывернуло, а он наверняка её поимел, как только представилась такая возможность. Я с ним в Керчь на меньший срок ездила, а там, в Москве, им вообще никто не мешал.

— Я соскучился. — Неожиданно наклоняется, касаясь своим лбом моего, закрывает глаза.

— С любимой Лилей в обнимку? — восклицаю я, охваченная приступом ещё более жгучей ревности, чем прежде.

— Что? — смутившись и как будто не понимая, о чём я. — Нет! Это давно в прошлом. Сейчас дело не в этом.

Я проскальзываю в дверь подъезда, а он хватает меня за руку.

— Как получил информацию от Фёдора, сразу же помчался к тебе домой. Психиатр говорит, что можно снова устроить твоего дедушку в клинику.

— Что вы сделали, Роман Романович? Вы были у меня дома? — удивляюсь.

Кабздец. Моя мама видела профессора? О боже, теперь она завалит меня вопросами и не отстанет, пока не выудит всю информацию. Ещё полдня назад я рыдала о нём, а теперь пытаюсь подняться на свой этаж, убегая от профессора. Но он не даёт мне ускользнуть, перехватывает за талию.

— А твоя мама сообщила мне пренеприятнейшую новость: оказалась, что моя девочка шляется по ночным клубам. Это что вообще такое?!

Его девочка! Нет, ну вы слышали? Вот это наглость.

— Я совершеннолетняя, большая. Куда хочу, туда хожу.

— Никакая ты не большая.

— Взрослая, могу ходить, куда захочу.

— Нет, не можешь, я запрещаю.

— Будете на паре мне запрещать, а после — не имеете права.

— Да тебе же даже не понравилось там.

— С чего вы это взяли?

— Видел, какой «счастливой» ты выглядела, покинув то злачное место.

— Не стоит выдавать желаемое за действительное.

Его запах, господи, как же я люблю его запах. А эти руки, которым невозможно сопротивляться.

— Отлупить бы тебя хорошенько, так, чтобы сидеть не смогла. — Опускает он руку вниз и бесцеремонно бьёт меня по заду.

Вскрикиваю. Мои глаза округляются от возмущения и неожиданности, а он продолжает меня отчитывать:

— Наташа, ты оттуда вышла в пять утра и не отвечала на телефонные звонки! Подобное просто недопустимо. Больше такого я тебе не позволю. Я уже собирался идти в полицию. Ждал тебя, ждал, но ты не появлялась. Это немыслимо для такой молодой девочки! Ты пила? Тебя там обидели? А если бы тебе подсунули наркотики? Ты такая красивая, любой парень захочет тебя, даже без твоего ведома. А этот умственно отсталый на желтушной машине? Откуда он взялся?

— Он поцеловал меня в губы, — нагло смотрю ему в глаза.

Моя маленькая месть за Лилю.

— Значит, придется вымыть рот с мылом! — зло шипит профессор.

Мне кажется, что в этот момент белки его глаз наливаются кровью. Профессор зло обнимает меня, дёргает, кладет руки на талию, с силой сжимая ткань крутки. Я пытаюсь отодрать от себя его ладони, возмущена тем, что он ударил меня по попе, но всё это так суматошно и головокружительно. Мы боремся на ступеньках между первым и вторым этажами.

— Рома, иди к своей Лиле! — Всё, на что меня хватает. — Она правильная, культурная, она хорошая, ей скоро полтинник, у вас много общего, она не носит костюм Женщины-кошки, и за отношения с ней в деканате тебе выпишут почётную грамоту. Я как-то видела, что профессору и его жене-профессорше подарили утюг. Презент за совместные годы. Шутка ли — сапфировая свадьба!

Непривычно наглый профессор, схватив меня на лестничной площадке, снова жмëтся своим лбом к моему. В этом движении столько нежности и чувства. Голова идёт кругом.

— Как же я соскучился по твоему грязному, болтливому языку, Иванова.

Его близость, как наркотик для меня, я испытываю восторг вперемешку с болезненным отчаянием.

Я его люблю очень сильно, но он обругал меня, не понял, заставил сильно страдать, он был с другой. Не могу простить и не понимаю, что происходит.

— Так, профессор Заболоцкий, давайте кое-что выясним.

Он целует меня в щёку, жмурится и, улыбнувшись, вдыхает запах волос, обнимает. Наверное, ему скучно и хочется разнообразить отношения с Лилей.

— Вы заваливаете меня на парах! Встречаетесь с другой бабой! Стыдитесь наших отношений! Я всё назвала или что-то пропустила?

Заболоцкий смеётся.

— Пойдем, — шепчет, глядя в глаза и переплетая наши с ним пальцы, — твоя мама там с ума сходит.

— Мама, отзывай МЧС, я дома.

Скидываю туфли, заходя в квартиру, тяну на себя ручку входной двери, как бы намекая, что Заболоцкому пора. Он молодец, но я его не простила. Пришло время возвращаться к идеальной Лиле, он же жениться на ней собирался, я, можно сказать, убила их будущих детей.

— До свидания, Роман Романович, спасибо вам за помощь.

Прилагаю усилия, пытаясь вытолкать своего преподавателя за дверь, и в этот момент в коридоре появляется моя мама.

— Наташенька, ты в порядке? — Прижимает мама к груди фартук.

Не снимала она его, что ли? Побледневшая и отëкшая, как будто не ложилась спать вовсе. Ну что за трагедия? Ведь чётко

объяснила, куда и с кем пошла.

— Роман Романович, спасибо вам большое. Я уже и не знаю, как вас благодарить, — печально улыбается мама, обращаясь к профессору. — И с дедом нам помогаете и Наташу домой доставили. С тобой мы ещё поговорим, — это уже мне.

— Ку-ку! — Выходит дед без штанов, заставляя маму сгореть со стыда и кинуться выпихивать его на кухню.

Лично я не понимаю, почему никто не спит, как будто поход в клуб не был согласован заранее. «Этот» тоже уходить не собирается, кошусь я на профессора. Там Лиля с ума сошла уже, потерявши своего любимого.

— Утром приедет Фёдор, попытаемся всё оформить заново, — спокойно сообщает он моей матери. — Клиника работает с ним давно, должны помочь, он у них приходящий специалист на полставки, но персонал знает, как и руководство.

Мама охает, краснея и придерживая рукой дверь в кухню. Заболоцкий стоит как столб, интеллигентный и очень воспитанный столб.

— Не представляю, как мы с вами расплатимся.

— Я уже с ним расплатилась, мам, не переживай, — острота вырывается сама собой.

Ухожу в комнату, снимая на ходу платье. В коридоре возникает неловкая пауза, а меня разбирает смех.

— Вот об этом я и хотел бы поговорить с вами, — отмирает профессор первым, обращаясь к моей матери, — вы же понимаете, что чужой человек не станет так сильно переживать и ночевать на капоте автомобиля перед ночным клубом, если ему безразлична ситуация.

Мама молчит, по крайней мере, я её не слышу.

— У меня к вашей дочери есть чувства, которые, не буду врать, я пытался смирить и побороть, но ничего не вышло. Она для меня особенная, и я ставлю вас в известность, что у нас с вашей дочерью отношения.

Сердце гудит как пустая раковина. Пульс ускоряется до ста. А можно поподробнее про чувства? Мама умудряется закашляться.

— Извините за бестактный вопрос, — спрашивает она совсем тихим голосом, — а сколько вам лет, Роман Романович?

— Скоро сорок! — ору через дверь.

— Тридцать шесть, — поправляет профессор.

— Моей Наташе восемнадцать. Вы граздо старше, — испуганно.

— Надежда Сергеевна, вы должны понимать, что я много думал и осознал — у меня к ней всё серьёзно...

— Было серьёзно. — Выглядываю в коридор, прикрываясь платьем. — Пока к Романовичу не вернулась любовь всей его жизни.

— Наташа шутит, — натянуто парирует.

Профессор нервничает, а я не собираюсь облегчать ему задачу.

— Наташа серьёзна как никогда в жизни, — кошусь на него недоверчиво.

Он смотрит на меня, потом снова на маму, продолжая беседовать с ней. Мама растерялась, не знает куда деть руки.

— Я хочу, чтобы вы были в курсе. Я влюблён в неё.

Внутри всё замирает. Я даже за косяк хватаюсь от неожиданной новости, чуть не теряю платье, которым прикрываюсь, но, опомнившись, мысленно подгоняю картинки из прошлого и таки выдаю остроту:

— Роман Романович шутит.

— Роман Романович серьёзен как никогда в жизни, — отвечает он моими же словами.

Мама на наши разборки внимания не обращает, она взглядом чертит зигзаги на полу. Она не дура и, конечно же, ожидала чего-то такого, но, наверное, не думала, что Заболоцкий пойдёт вот так напролом. Я сама в шоке. Хоть и обижаюсь, но мне сладко внутри и приятно. И даже как будто спокойнее стало. Всё ещё выглядываю из комнаты.

— Что же это получается, вы, Роман Романович, воспользовались ситуацией с нашим дедом и совратили мою девочку?

Разговор идёт не туда, и я снова вмешиваюсь.

— Мама, расслабь свои булки, я сама соблазнила Романовича.

— Наташа, не надо так разговаривать с матерью.

Закатываю глаза, глядя на профессора. Этот учительский тон из него выбить невозможно.

— Что ты сделала, Наташа? — хмурится мама. — Не понимаю, как ты могла?

— А давайте, мы все вместе выпьем чаю? — предлагает профессор, уводя от меня удар.

Люблю его всё-таки, классный он, хоть и тот ещё парнокопытный. И пока мы гоняем деда по квартире, пьём чай и решаем, кто кого соблазнил, как-то незаметно приходит утро.

— Ваша дочь и я будем встречаться, я понимаю ваш шок, Надежда Сергеевна, но мне она очень-очень нужна, и я нужен ей.

Это где такое, интересно, написано? Смотрю на него с недоверием. Вслух я такого не говорила. Пару раз призналась в любви, и то на эмоциях.

— Так что, — продолжает профессор, — придётся каким-то образом смириться.

— Хорошо, — нехотя соглашается мать, глубоко вздохнув и глотнув чаю.

Знаю, какой вопрос её мучает, но она всё никак не решится. Вот вечно она мнëтся, я бы уже тысячу раз спросила.

— Обещаю, больше никогда не буду обижать её. — Гладит он мою ладонь.

А я, конечно же, руку свою из-под его огромной лапищи вытягиваю, ещё чего, не заслужил пока.

— Наташа замечательная девушка, очень умная, весёлая, интересная.

Слушала бы и слушала, как мой правильный Заболоцкий подмазывается.

— Вы женаты, профессор? — наконец-то не выдерживает мать.

— Нет, ну что вы. Будь я женат, меня бы здесь не было.

Ему повезло, что я отходчивая, а мама зачастую довольно мягкотелая. Она, опустив голову, разглядывает цветочки на кухонной скатерти, наверное думает, что я залечу и пойду по её стопам. А я, усмехнувшись, громко бью ложкой по стенкам чашки, размешивая сахар в чае.

Знаю — это неприлично, но мне нравится бесить профессора.