Строгий профессор

Глава 6. Спаситель Роман Романович

Шутки шутками, но тема для разговора предстоит совсем не веселая. Я отодвигаю для своей студентки стул и сажусь напротив.

От того, что я вижу перед собой, тело кидает в жар. На меня смотрит натуральная блондинка с застенчивой, нежной улыбкой и огромными серо-зелëными глазами. Я вижу Иванову только по пояс, вторую половину тела скрывает стол, но и этого хватает, чтобы снова ощутить странную неловкость, которую я, черт меня дери, не чувствовал рядом с женщиной уже очень много лет. Интимные отношения были, а вот этого трепета — нет.

На ней белая водолазка, эротично обтягивающая тонкое тело, изящные руки и длинную шею. Иванова женственная и хрупкая девушка с маленькой, наверняка задорной грудью, олицетворяющая собой ожившую мужскую фантазию.

И хватит уже себя обманывать, мой мозг, или не мозг, а что-то другое, подсознательно выбрал для доклада именно эту студентку, потому что моему внутреннему миру очень нравится находиться рядом с ней. Но нужно взять себя в руки и вспомнить о собственном возрасте и положении. Она для меня слишком маленькая, чересчур юная и незрелая. Иванова — моя студентка. Этот список можно продолжать бесконечно. Такие девочки устраивают истерики на пустом месте, капризничают, ревнуют и бьют посуду, они шлют эсэмэски, требуют объяснений прямо во время работы, а ещё плачут, всё время плачут.

Откуда я это знаю?! Догадаться несложно.

Вчера я точно так же сидел за столом в ресторане, но с другой прекрасной женщиной. Ужинал в компании двадцативосьмилетней блондинки, дочери подруги матери. Пошёл на это ради Валентины Павловны. Самое интересное, что у нас даже случился секс. Дочь подруги матери скромно дышала подо мной, спрашивая бесчисленное количество раз, хорошо ли мне.

Мне было средне. Не то, чтобы совсем плохо, но и не так, чтобы вау. Это было странно и совсем не горячо. Как последний мудак я сослался на занятость и ушел, оставив её в растерянных чувствах, потому как совместная ночёвка означала бы, что мне понравилось. А это лишние надежды. Продолжения отношений мне не хочется, о чём я и сообщил ей сразу же. Валентина Павловна будет разочарована в старшем сыне.

Но сегодня совсем другое. Наташа выглядит милой и очень нежной. Я вижу, как она перелистывает страницы меню, раскладывает на коленях салфетку. Мне тут же представляется, как усевшись на мою поясницу, Иванова делает мне, уставшему и затюканному ректорской проверкой, массаж плеч и спины. Я обнимаю подушку, подложив её под щёку. Наташа совсем легкая, почти невесомая. Правильно массажировать тело не умеет. Но это и не нужно. Мне просто хорошо оттого, что она рядом. Не глядя, протягиваю руку и касаюсь её маленькой хрупкой ступни, глажу розовую пяточку. Обожаю, когда у женщины розовые, нежные пятки без мозолей и трещин. Это моя слабость. Я уверен, что у Ивановой именно такие, надо будет посмотреть весной, когда она наденет открытые босоножки. Так вот, возвращаясь к фантазиям — Иванова, конечно же, не умеет делать массаж, но от прикосновения её пальчиков к коже мне становится хорошо и спокойно. Я живу один, и мне хочется вот этого: когда проведешь несколько лекций подряд, устанешь как собака, а тебя просто гладят, уговаривая, что всё будет хорошо.

Иванова рассматривает меню. А я резко втягиваю воздух носом. Чёртов извращенец и педофил. Собирался её от маньяка спасать, а сам разглядываю несчастную студентку, фантазируя о ней.

— Нам, пожалуйста, вот это и это. Тычу в меню. — А ты выбрала? — закрываю глаза, одернув себя. — В смысле вы выбрали, Иванова?

Молодец, профессор, так держать. Осталось рассказать, как в твоих фантазиях после массажа плеч ты переворачиваешься на спину, и она усаживается на твои бёдра сверху. Массирует грудь, трëт живот, поливает маслом, поглаживая бока, а потом ты, не выдержав этой пытки, стягиваешь с неё короткие домашние шорты и начинаешь массажировать изнутри, но только не руками, а совсем другим органом. И при этом видишь её маленькую грудь, которая свободно раскачивается под широкой маечкой, потому что на твоей студентке нет лифчика.

Иванова отдает меню официантке, а я глубоко вздыхаю. Надо сто пятьсот раз подряд написать мелом на доске о том, что она ещё ребёнок, может тогда удастся поверить в это.

Дабы успокоиться и начать конструктивный разговор, я делаю внушительный глоток воды и, неожиданно сильно подавившись, начинаю кашлять. Иванова тут же подскакивает, принимаясь бить меня по спине.

— Спасибо, Иванова, достаточно.

Смутившись, студентка садится на своё место.

— Итак, рассказывайте, как на вашей шее появились эти жуткие следы.

Так хочется, чтобы она оказалась всё ещё невинной. Мне-то разницы нет, я с ней ничем таким заниматься не планирую, но если вдруг виновником окажется какой-то пацан? Это разочарует меня. Во мне возникает брезгливость от мысли об играх с удушьем в компании тупого, совершенно недостойного её красоты студента.

Иванова опускает голову.

— Мой дедушка тяжело болен. Он сумасшедший. Мне очень стыдно, профессор. Просто он был таким хорошим…

— Это сделал ваш дедушка? — с радостью выдыхаю, почти улыбаясь.

Она хмурится, смотрит на меня, непонимающе мигая. Молодец, Заболоцкий. Ещё бы в ладоши похлопал.

— Позавчера ночью он набросился на меня и стал душить. Ещё год назад всё было совсем не так, но болезнь прогрессирует: он уже не понимает ничего, не помнит близких, не контролирует себя. И это очень тяжело видеть, как родной тебе человек превращается в монстра.

— Возьмите, Иванова. — Протягиваю ей салфетку.

— Мне очень страшно, профессор. Сегодня я ночевала в ванной. Представляете?

Она поднимает с коленей салфетку, мнëт её, ковыряет, скручивая.

— Я взяла одеяла и просто положила их на дно ванны.

Дальше я делаю то, что не имею права делать ни за что на свете. Я пересаживаюсь и приобнимаю свою студентку, позволяя плакать на своем плече. Это абсолютно непедагогично. Это полное нарушение субординации. Да это крах деловых отношений между профессором и студентом в принципе. Но мне вдруг становится так жалко эту красивую, невинную, хрупкую девочку. Она плачет на моей груди, она шмыгает носом.

А я чувствую, как от её близости по телу разливается горячее тепло, как бегут мурашки по коже, как весь жар скапливается внизу живота. Я же говорил, что извращенец. Её сладкий девичий запах, её шелковистые волосы щекочущие мой подбородок, её хрупкое тело, очень женственное и изящное, которое я обнимаю за плечи, вызывает такую эрекцию, что я сжимаю зубы. У меня стоит колом, просто до невыносимо болезненных ощущений.

— Всё будет хорошо, Иванова, — хриплю, аккуратно отнимая руку от её плеча.

К счастью, Иванова закрыла глаза бумажной салфеткой, в кафе приглушëн свет, мало посетителей, а официанты на нас не смотрят. Я медленно передвигаюсь, прижавшись к столу, будто мне мало места. Вернувшись на свой стул, прочищаю горло. Ужас какой. Записываю у себя на лбу: больше никогда в жизни к ней не прикасаться.

— Всё будет отлично, Иванова.

— Да что вы заладили, Роман Романович? — срывается на истерику моя студентка. — Откуда будет хорошо?? Вы хотя бы представляете, что такое жить в своем доме как в тюрьме?

— К сожалению, старость — это очень тяжело. В молодости я тоже ухаживал за престарелой бабулей, — так говорю, будто мне семьдесят, — бабушка обмазывала стены фекалиями. Это просто надо пережить.

— А если однажды я просто не проснусь, удушенная собственным дедом?

В мозгу вспыхивает лампочкой ответ: «поживите тогда у меня». Но я тут же прикусываю себе язык.

— Уверен, ваш отец уже в курсе случившегося и сделал выводы по поводу вашей безопасности.

— Я не знаю своего отца.

— Вы живете вдвоем с дедом?

— Нет, ещё мама.

Становится боязно.

— Мама справляется?

— Насколько это возможно.

— Послушайте, Иванова, у меня есть знакомый психиатр, он работает в частном центре. Я договорюсь о том, чтобы он приехал и осмотрел вашего деда. Есть такие таблетки, которые сделают его менее агрессивным, он будет больше спать.

— Спасибо.

Нам приносят ужин, и я благодарю официантку. Я помогу своей студентке, как сумею.

— Ешьте, Иванова. И, пожалуйста, успокойтесь.

Наташа

Но успокоиться не получается. Я будто чайник, оставленный на плите с приподнятым свистком. Дымлю себе на конфорочке, пар валит, а всем жителям квартиры наплевать, шума-то нет.

Вроде бы выговорилась, и немного отпустило, но безнадега тут же отпружинивает обратно. Профессор всколыхнул волну депрессии и паники, которая сбивает меня с ног, не давая подняться. Неприятно и боязно произносить вслух, что мама не хочет, чтобы её родного отца упрятали в психушку. Она считает это временными трудностями, в которых у деда просто обострение. И скоро всё будет, как прежде. Только хренушки я в это поверю.

Пытаюсь притянуть за уши весь накопленный годами оптимизм, но рядом с Заболоцким получается обратный эффект. Я испытываю так много чувств, что они трансформируются в слёзы и нелепые всхлипывания.

Вначале я чуть не умерла от радости, когда он предложил нам встретиться, потом чуть не сдохла от ревности, когда увидела, как он смотрит на свою любимую англичанку и с какой нежностью усаживает её в машину. Ну и ехал бы с ней ректорские поправки штудировать. Чего прицепился?

Меня буквально порвало на части и, забыв здравый смысл и отключив остаток мозга, я ринулась ему доказывать, что профессору нужно оставить дурацкое благородство и бежать за своей любимой девушкой. Но профессор почему-то резко остановил меня и развернул в сторону кафе.

И вот я всё ему рассказала. Ревность сменилась стыдом, нежностью, трепетом, потом снова стыдом и по кругу нежностью.

А успокоиться так и не получается. Слишком много всего! С одной стороны, не хочу идти домой к нерешаемым проблемам, а с другой — в щенячьем восторге от того, что мы с профессором ужинаем вместе. Я и он в уютном кафе, где в половине девятого местная группа устанавливает на сцене музыкальное оборудование. Это похоже на настоящее свидание. Моё первое, взрослое свидание! И у меня не хватает самообладания, чтобы осознать — моя мечта частично сбывается. Понимаю — это не совсем то, он просто неравнодушный человек, решивший поддержать убогую студентку, но на эмоциях слёзы всё равно капают.

— Иванова, — прищуривается профессор, явно теряясь в догадках, что со мной делать, — я знаю, что вам поможет.

Роман Романович подзывает официанта и просит принести мне бокал каберне.

— Ой, это плохая идея, — мотаю головой, плотно сжимая губы.

Достаю зеркальце и шмыгаю носом, под глазами растеклась тушь, краем салфетки вытираю чернильные пятна.

— Я не предлагаю вам напиться, Иванова, просто выпить немного вина, чтобы расслабиться. Затем вы доедите свой ужин, и я отвезу вас домой. Адрес и данные вашего деда я записал. Завтра утром я всё устрою.

Официант подносит бокал, наполненный на две трети кроваво-красной жидкостью.

— Иванова, многие великие люди предпочитали вино. Это самый вкусный и благородный спиртной напиток. Попробуйте, я выбрал для вас столовое ординарное красное сухое. Очень вкусно. Не был бы за рулём, разделили бы его с вами. Ну же.

Если бы это предложил кто-то другой, я бы послала его к черту. Но напротив меня сидит мужчина моей мечты. Человек, от которого я и так уже в зюзю, без всякого подпития. И его полуулыбка стоит так дорого, что моё сердце буквально рвёт грудную клетку. Воодушевленно соглашаюсь.

У Романа Романовича на правой щеке, чуть выше линии роста бороды, есть маленькая родинка. Я любуюсь ею и, забыв о предрассудках, подношу бокал к губам, делая большой глоток. Профессор медленно кивает головой, одобряя. Заболоцкий задумал расслабить меня, заставить перестать плакать и нервничать, но он даже не представляет, какой ящик Пандоры открывает.

Вино приятное на вкус, насыщенное и терпкое. Уже с первого глотка становится жарко, слёзы высыхают, появляется легкость вперемешку с азартом, в крови медленно растекаются горячие струйки радости. На сцене за моей спиной звучит бодрящая музыка. Есть я уже не хочу. Отпиваю ещё и ещё, расплываясь в улыбке. Кровь закипает, я покачиваюсь, отстукивая ритм звучащей музыки. Профессор смотрит на меня очень внимательно.

И я больше не краснею. Уставилась прямо на него. Алкоголь делает меня необузданной, свободной, живой и жадной, и когда большой пузатый бокал пустеет, я закрываю глаза, покачиваясь на стуле, чувствуя музыку, наслаждаясь ею.

Роман Романович отодвигает тарелку, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Мы не разговариваем, он просто наблюдает за мной. И мне не стыдно, неловкость давно испарилась, мне хорошо.

И не ставя профессора в известность, я отправляюсь в туалет. Покачиваясь и пританцовывая при этом. Я двигаю руками, будто лианами, шатаясь в сказочном ритме, виляю бедрами, трогая себя и ткань своей юбки. На обратном пути незнакомый мужчина перехватывает меня, потянув к пятачку для танцев.

Профессор никак не реагирует, и я сама разрешаю себе этот танец. Я чувствую себя раскрепощённой и абсолютно счастливой. Крепкий молодой человек прижимает меня. Он высокий и широкоплечий, хотя мне наплевать, как он выглядит, я просто хочу танцевать. Горячая румба, она же самба, в нашем с ним исполнении вызывает всплеск радости у посетителей кафе. Незнакомец крутит и вертит мной в разные стороны. И я с особым азартом поддаюсь ему и ритму мелодии.

Это невероятно, страстно, горячо, великолепно, мне так нравится танцевать! Праздник жизни, фейерверк эмоций, я чувствую себя парящей и лёгкой. Сто лет мне не было так весело. Я кручу бедрами, веду плечами, ощущаю, как взлетают вверх мои распущенные волосы, я забываю про остаточную боль в ноге. Какая боль? Когда я, прижимаясь к незнакомому парню, ощущаю тяжёлый взгляд профессора. Он тёмный, властный, бурлящий. За это можно всё отдать.

— Достаточно. — Прерывает очередное объятие с незнакомцем профессор, вытягивая мою руку из чужих клешней. — Я отвезу вас домой, Иванова. Мама будет волноваться, и завтра первая пара.

— Может, ещё потанцуем, Роман Романович? — заливаюсь я задорным смехом.

Но Заболоцкий уже расплатился и провожает меня к вешалке с нашими вещами.

— Этот молодой человек готов оттанцевать вас по полной программе, Иванова, я не могу этого допустить. Мне пора отвезти вас домой и сдать маме. В следующий раз куплю вам кока-колы.

Он одевает на меня куртку. И хотя из-за алкоголя ощущения смазываются, мысли кучкуются и чувства притупляются, я всё равно радуюсь и смеюсь, когда он заставляет меня просунуть руки в рукава. Я не надеваю шапку. Какая шапка? К черту шапку, и шарф туда же, я иду рядом со своим любимым профессором.

— Моя ошибка. Стресс, возраст и неумение пить. Вам надо на воздух, Иванова.

— Вам надо на воздух, Иванова.

Боже, я что перекривляла профессора Заболоцкого?

Я почти уверена, что сейчас он вызовет мне такси и затолкает на заднее. Но Роман Романович ведёт меня к своей машине… за руку.

Боже мой, мои щёки горят, ноги путаются, я улыбаюсь как сумасшедшая идиотка. Мой любимый Заболоцкий держит меня за руку! Три метра, но что это за три метра. С ума сойти. Я не забуду это до пенсии.

Он распахивает дверь автомобиля, качает головой и, заставив меня наклонить голову, запихивает на переднее сиденье.

— Пристегнитесь, Иванова!

Он открывает все окна и давит на газ. Он хочет, чтобы я протрезвела, а меня разбирает смех. Какой же он милый.

— Спасибо вам, Роман Романович.

— Пожалуйста, Иванова, — строго качает он головой.

— А можно музыку включить? Думаю, это нормально в рамках отношений профессор-студентка.

Кивнув, Заболоцкий включает радио. Блин, как же хочется танцевать. Плевать мне на всё. Я с самым потрясающим мужчиной в его машине, я счастлива и моё сердце сейчас просто остановится. Я о таком и мечтать не смела. Я влюблена в него и бесконечно много раз оборачиваюсь, чтобы запомнить этот момент и его мужественный профиль. И пусть профессор ведёт машину, хмурится и просто крутит руль. Мне кайфово. Мои волосы треплет ветер, я трезвею, реальность возвращается, но это и неважно. Главное — я рядом с ним.

Через какое-то время он притормаживает у моего подъезда.

— Я прослежу, чтобы вы добрались без приключений, Иванова. Если бы я знал, в жизни бы не налил вам вина.

Ворчун и зануда. Не понимаю, о чём он, просто улыбаюсь.

С домофоном выходит заминка. Заболоцкий жмёт разные кнопки, прикладывает чип. Мы стоим под тусклым фонарём, а в его машине всё ещё звучит музыка. И это так романтично. Если бы не вино, я бы сейчас краснела и пыхтела, но алкоголь всё ещё ползает по моим венам. Заболоцкий такой классный. Мой профессор, моя мечта. Дыхание спирает от переизбытка сумасшедших чувств.

Я подхожу к нему вплотную, смотрю в глаза и прикасаюсь к его щеке в том месте, где та самая маленькая родинка. Профессор явно этого не ждёт, он замирает, выпрямляется, стоит неподвижно и твердо, будто памятник героям-подпольщикам.

— Вы такой красивый, Роман Романович. — Касаюсь его щеки костяшками пальцев. — Такой красивый.

Он ловит мою руку, опускает её вниз. Но мы всё так же близко. Он приоткрывает губы и смотрит, прищурившись. Вроде бы дышит чаще и громче. И я чувствую это. Мы оба чувствуем. Не знаю, как понимаю это, просто есть какая-то внутренняя уверенность. Между нами искра, она прошибает нас обоих, и, плюнув на весь мир и глупые условности, я тянусь к его губам.

Целую своего профессора. Касаюсь губ Романа Романовича Заболоцкого. И плевать мне, что завтра я умру со стыда.

Он не отвечает. Просто стоит на месте, как всё тот же монумент подпольщикам. Ну и хрен с ним, разочаровано отлипаю от его рта. В футбол, к сожалению, в одни ворота не играют. Очень жаль. Всё равно мне классно. Запомню это ощущение: его мужской запах, немного терпкий вкус, мята, одеколон, колючая борода, слегка царапающая кожу. Когда домофон наконец срабатывает, и я отступаю, решаясь вернуться домой, профессор дергает меня на себя, да так резко, что я валюсь на него.

Я впечатываюсь в твердое мужское тело, душа уходит в пятки, сердце ускоряется до максимума, а остатки мозгов на чартерном рейсе улетают в отпуск.

Профессор сгребает мою крутку на талии, властно запуская в волосы вторую руку.

Батюшки святы! Я хватаюсь за его каменные плечи, пытаясь не грохнуться в обморок от такого бешеного напора. Его губы впиваются в мои, он жадно сминает их, запуская язык мне в рот, тут же ласкает им мой. Так горячо, бесстыже и страстно, что я обалдеваю.

Мой профессор целуется даже лучше, чем я это представляла, едва поспеваю за его ритмом. Правая его рука неистово перебирает мои волосы, а левая сползает ниже по спине и так нагло сжимает мою задницу, задирая короткую юбку, что я вскрикиваю.

Но вместе с диким сексуальным азартом меня простреливает ужасом, потому что я неопытная, глупая девочка, которая никогда ни с кем так не целовалась. Всё, что было до этого — невнятные и детские поцелуйчики. Потому что вот так целует взрослый мужчина, не оставляя выбора, заставляя подчиняться.

Но я боюсь такого напора, потому что не знаю, что с ним делать. Кто-то выходит из подъезда и я, отлипнув от профессора и ничего ему не говоря, лечу в тёмный проём двери, постыдно сбегая.