Строгий профессор

Глава 8. Фотография как искусство

Сегодня на заседание нашей кафедры приглашены студенты первого, второго и третьего курсов, имеющие много пропусков. Весь коллектив: я, доцент Петренко, преподаватели Пыльникова и Баранова, а также другие сотрудники кафедры — слушаем оправдания студентов о причинах пропусков занятий и невыполнения учебных планов по изучаемым дисциплинам. Проводим с ними воспитательную беседу.

Студенты отвечают на заданные вопросы, касающиеся учебного процесса. Доцент замечает, что некоторые личности нарушают дисциплину — во время занятий принимают пищу, говорят по мобильному телефону, не реагируют на замечания.

Пыльникова отмечает отдельных студентов, которые имеют больше двадцати часов пропусков по неуважительным причинам. Баранова же выделяет учащихся, которые неправильно реагируют на замечания преподавателей и вступают с ними в пререкания, мешают вести занятия, некоторые из вызванных на заседание кафедры студентов несвоевременно сдают курсовые и контрольные работы — нарушают график учебного процесса. Информация о пропусках занятий доведена до родителей, которые с благодарностью отреагировали на извещение о посещаемости университета их детьми.

Обычное заседание, рутинная, но необходимая работа.

И в тот момент, когда я, как заведующий кафедрой, решаю вынести замечание и предупредить вышеуказанных студентов, что при повторном вызове их на заседание, коллектив преподавателей будет ходатайствовать перед руководством университета об объявлении им выговора, а в дальнейшем об отчислении, мне на телефон приходит сообщение.

Я зависаю на половине фразы, потому что это не просто сообщение. В один из мессенджеров загружена фотография. А номер отправителя и иконка с изображением принадлежат моей студентке Ивановой. Конечно, я не стал удалять или вносить её номер в чёрный список. Подобными вещами занимаются дети, а не взрослые люди, которые в состоянии просто не ответить на звонок или с достоинством проигнорировать сообщение.

Вот только желание посмотреть, что же там за фотография, заставляет сердце судорожно и часто ворочаться в груди. Конечно же, я не забыл наш последний разговор в моей машине, оскорбился её словами, злюсь на истерику и скандальное поведение, но между тем постоянно думаю о своей студентке, прокручивая в голове нашу ссору множество раз, и каждый из них убеждаясь, что поступил правильно.

Пыльникова, подметив моё замешательство, перехватывает инициативу, активно поучая студентов, а я, сдерживая дыхание и приподняв мобильный так, чтобы никто не мог увидеть, что изображено на экране, открываю её сообщение.

«Доброе утро, дорогой профессор. Купила несколько комплектов нижнего белья. Как думаете, профессор, какой из них лучше надеть, чтобы лишиться девственности с моим сверстником?»

Дальше прикреплена фотография. На снимке Иванова делает сэлфи перед зеркалом. Держит телефон на уровне лица, а ниже… На ней только комплект нежно-розового кружевного белья. Крохотные трусики и бюстгальтер. Моя юная студентка стоит на носочках, в очень выгодной, соблазнительной позе. Задержав воздух и забыв, как его выдохнуть, я решаю не разглядывать её снимок. Потому что слать подобное своему преподавателю — это возмутительная наглость. И я до сих пор не могу поверить, что каким-то странным образом ввязался в подобное. Это пошло, грязно и абсолютно недопустимо.

Сразу же переворачиваю телефон экраном вниз, откладываю его в сторону, медленно потирая резко вспотевшие ладони. Меня это не касается! Абсолютно неинтересно! Моя студентка заигралась, необходимо серьёзно поговорить с ней по этому поводу. Осматриваю коллег, скользя осоловевшим взглядом по лицам преподавателей. Надо всё это удалить и сделать ей выговор. Причины не уточнять, но напугать нужно. Это неправильно.

Но уже через мгновение, прикусив нижнюю губу и ощущая участившийся пульс, я чуть отъезжаю на кресле и, взяв в руку телефон, с жадностью всматриваюсь в фото юной красавицы.

Иванова идеальна. Во рту нелепо скапливается слюна, брюки становятся тесными, рубашка мгновенно прилипает к спине и в области подмышек. Она красавица, даже лучше, чем я представлял в своих горячих фантазиях. Я никогда не спал с такими девушками, она просто ожившая мечта любого здорового мужчины.

Изящные округлые плечи, длинная лебединая шея, маленькая, но вздернутая грудь. Какой же заманчивой и сексуальной она выглядит на фото. Грудь прикрыта кружевом бюстгальтера, но это не поролоновая сбруя с косточками и подкладками, а идеально тонкая нежно-розовая ткань, через которую просвечиваются горошинки сосков. Моментально возникшее желание искусать их, облизывая и всасывая губами, доводит меня до полной тупости.

У моей студентки тонкая талия, по-девичьи плоский животик с легким очертанием мышц пресса и очаровательной ямочкой пупка. Картину дополняют полупрозрачные трусики, и я как похотливый идиот увеличиваю картинку, всматриваясь в эту часть фото внимательнее, пытаясь рассмотреть розовые складочки. А эти округлые, женственные бедра с гладкой и очень белой, почти молочной, юной кожей? Нет, я не могу это сделать. Мои принципы не позволяют взять и лишить её невинности.

Если бы мог, наверное, просто расплакался бы.

Вердикт неутешителен. После увиденного только что, у меня никогда в жизни больше не встанет ни на одну из сватанных моей матерью дочерей подружек.

Иванова просто ходячий секс и абсолютное безумие. Телефон в руках щёлкает, сообщая о ещё одном входящем сообщении. Это снова фотография. На этот раз я даже не раздумываю. Провожу пальцем по экрану, сразу же открываю снимок. На следующей фотографии она в ярком салатном кружеве. В паху горит огнем. Я подтягиваю себя к столу и закрываю рот, чтобы не закапать слюной отчет о заседании кафедры.

Уже ничто не имеет значения: ни пыхтящий доцент, ни громкая Пыльникова пополам с англичанкой Барановой. Мне кажется, взорвись за окном ядерная бомба, я бы продолжал разглядывать то, как облепляет салатное кружево её аккуратные, заманчивые розовые соски.

«Или, может быть, этот цвет? Ну же, Рома, не молчи, ты же мой профессор, мой любимый преподаватель, помоги мне выбрать бельё для того, чтобы лишиться ненужной мне девственности».

Первая мысль — наказать её! Вторая — проучить и жёстко оттрахать самостоятельно.

А вдруг она и вправду решила переспать с первым встречным сверстником, чтобы развязать мне руки? Молодая, импульсивная, горячая, мало ли на что она способна.

— Объявляю заседание кафедры закрытым, — прерываю я пламенную речь Барановой, впервые наплевав на правила приличия.

И пока весь педагогический состав смотрит мне вслед, удивленно перешептываясь, я выхожу в коридор, со смаком хлопнув дверью.

Наташа

— Ну как, твоему парню понравились те комплектики, что мы подобрали для тебя вчера? — спрашивает Ева, провожая меня до библиотеки.

— Угу. — Загадочно рассматриваю стены и полы.

— Я же говорила, все мужики одинаковые, будь им восемнадцать или сорок. Покажи им сиськи в красивом лифчике, и всё — они готовы ради тебя горы свернуть.

— Угу, — снова повторяю я.

— А вот если бы ты ещё те чулочки купила, розовенькие в сеточку, он бы точно с ума сошёл.

— Нет, Евка, это уже перебор, — морщусь я.

Мне и так стыдно за то, что всё это затеяла.

— Зря, Натаха, мужики на чулки, как собачки на мозговую косточку кидаются. А у тебя ножки — то, что надо.

Может, ноги у меня и ничего, только я и так переживаю, как мой правильный профессор воспринял столь откровенные фотографии. Хотя что тут гадать? Он уже трезвонил мне, я даже поднять не решилась, сбросила. Малодушно, конечно, и по-детски. Но я знаю его. Небось наорать хотел, окрестив грязной развратницей.

— Слушай, а кто этот счастливчик, я его знаю? Он из универа? Хоть немножко похож на на нашего брутального Роман Романыча, а? — Ева явно подначивает меня, а я немею от страха. Не могла же она догадаться? Или могла?

— Я встречаюсь с соседом со двора, обычный двадцатилетний парень, ты его не знаешь, — взяв себя в руки, напускаю туману.

Не собираюсь рассказывать ей про нас с Заболоцким, я ему обещала, пусть думает, что я встречаюсь с каким-то парнем.

— И что, у вас уже было? Колись, подруга. — Пихает меня локтем.

— Ну так, целовались, пообжимались.

— Фии, я думала уже присунул тебе твой кавалер. Такую красоту купили, и всё зря.

— Ну, может и не зря. Всему своё время.

— Кстати, откуда деньги на бельишко? — улыбается Ева проходящим мимо парням.

У неё-то проблем с финансами нет, её папа настоящий олигарх. Я вообще не понимаю, почему она здесь учится, а не где-то в Лондоне. Но, говорят, это его решение, чтобы дочь не превратилась в мажорку.

— Мой дядя из Прибалтики прислал. Даже приехать обещал. Мамин брат. Его совесть мучила, что мы с дедом возимся, это же и его отец тоже, он так-то деньгами всегда помогал. Но как узнал, что дед теперь в хосписе для душевнобольных, аж воодушевился и там всё оплатил, и мне подбросил. Он давно об этом говорил, но маман же ни в какую. Он обеспеченный: фирма своя языковая, дом, две машины и хутор.

— Ясно, — пропускает половину информации мимо ушей подруга. — Ну давай тогда, — попрощавшись, оставляет меня Евка возле читального зала.

Я захожу внутрь. Здесь тихо и пусто. Нет никого, кроме ранолысеющего Виктора и занудной библиотекарши Ирины Владимировны. Вздыхаю, расстроившись. Он, наверное, и не открывал мои сообщения, удалил и забыл, как звали. Может уже с той, в мокасинах, в любовь играет. От ревности щиплет кожу и покалывает виски.

Опять аспирант вместо профессора, кто бы сомневался. Я вообще хотела забыть Романа, плюнуть и задушить в себе эти дурацкие чувства. А потом наслушалась романтических песен, увидела его фотографию на доске почёта и опять пошло-поехало.

— Здравствуйте, — приветствует меня библиотекарша, поправляя свою блузку с пышным жабо.

Кивнув Виктору, объясняю, что мне нужно в архивную часть. Они вдвоем, перебивая друг друга, рассказывают, куда именно нужно двигаться. Сообщают — необходимая макулатура находится в самом дальнем углу, между рядами высоких стеллажей. Там я могу найти столь необходимые мне газетные вырезки столетней давности. Поиски предстоят масштабные, долгие и скучные, и аспирант начинает собирать свои вещи, радуясь тому, что можно свалить домой пораньше.

Библиотекарь засовывает в уши наушники и достает из сумки большое зеленое яблоко, с громким чавкающим звуком жуёт, при этом зарываясь носом в какой-то яркий глянцевый журнал.

Никто не хочет мне помочь, эхх. Уверенно иду между рядами, набитыми книгами. Здесь пахнет пылью и бумагой. Поправляю белый свитер с глубоким треугольным вырезом, немного одергиваю красную клетчатую юбочку в складку. И, откинув завитые на концах волосы, запрокидываю голову, пытаясь понять, где кончаются эти высокие полки с книгами. Освещение тут так себе, плюс тишина, будто все вымерли. Атмосфера навевает воспоминания о мрачных триллерах. Что там происходит с героиней, которая плохо себя вела и оказалась одна в старой части библиотеки? Блин, Наташка, хватит муть на себя нагонять! Мне не страшно, совсем не страшно...

В сумке неожиданно пиликает телефон, уведомляя о входящем сообщении. Сердце уходит в пятки, и я прислоняюсь спиной к полкам, чтобы не упасть. Так и помереть недолго в самом расцвете лет. Девственницей.

«Где ты?» — всего два слова от него, и я почти перестаю дышать.

Да, умру я точно не от страха. Всё, хватит, беру себя в руки.

«В архиве библиотеки, конечно же, готовлюсь к твоему докладу».

Он ничего не отвечает, а я, наклонив голову к плечу, начинаю искать нужное мне название. Библиотекарша дала мне коды, но всё равно тут так много всего. А после его сообщения надписи на книгах скачут, руки дрожат. Да не придёт он, не надо лишнего придумывать. Может, у Виктора телефон разрядился, и Романович ищет своего аспиранта.

Но минут через десять я резко оборачиваюсь на звук быстрых, тяжелых шагов. Это мой профессор. Он зачем-то скидывает пиджак, бросая его на спинку кем-то забытого между рядами полок стула, и идёт прямо на меня, источая гнев и возмущение.

Сейчас точно убьёт!

Спустя мгновение его глаза оказываются совсем близко, у меня тут же кружится голова, ноги слабеют, а сердце колотится на разрыв.

Я отступаю, прижимаясь затылком к книгам, стоящим за моей спиной сплошными плотными рядами. Он опирается рукой над моей головой и, нависая надо мной, дышит прерывисто и быстро, явно собираясь отчитать меня по полной программе.

Его мужской запах вторгается в моё личное пространство, он рассматривает меня с ног до головы, в горящих глазах смешаны гнев и похоть.

— Нельзя слать взрослому мужику такие фотографии, Иванова, тем более во время рабочего дня, — шипит профессор, он совершенно не держит себя в руках, я его таким никогда не видела. — Нельзя показывать своему преподавателю снимки в полуобнаженном виде — это табу!

— Простите меня, профессор, больше не буду.

Мне немного страшно, но он осматривает меня снова и снова: ноги, тело, лицо, волосы. И так по новой, пока не доходит до глаз в четвертый или пятый раз подряд. Он планировал строго отругать меня, вот зачем звонил. Но сейчас смотрит в глаза, дышит со мной одним пропахшим книжной пылью воздухом, ощущает тепло нашей близости, явно теряя нить разговора.

Я ему всё прощаю, пусть кричит, ругается, только бы смотрел так же жадно. Как сейчас.

— Когда ты сделала эти снимки? — интересуется, наклонивь и уперевшись своим лбом в мой лоб.

Я вижу его губы, знаю, какие они вкусные, как сводят меня с ума, как хорошо у нас получается целовать друг друга. И тут же перестаю думать башкой. И вместо ответа, тянусь к нему. Он дергается, отстраняясь. Не хочет… Обидно.

Нет, профессор не уходит, тянет руку и берет с полки первую попавшуюся энциклопедию, подносит к моей юбке, дышит тяжело и часто.

Я совсем молодая и, наверное, глупая, но я вижу, как сильно завожу его. Я для него будто медом помазана. Профессор не бабник, он очень правильный, он не меняет женщин как перчатки. И сейчас он потерял голову посреди стеллажей в библиотеке, в стенах родного университета.

Боже, я так сильно люблю его. Я больна на всю голову рядом с ним.

Заболоцкий всё ещё держит книгу и ведет её корешком между моих бёдер, задирая подол юбки, жадно впитывая глазами медленно открывающийся вид на белоснежные, покрытые тонким капроном бёдра.

— Вчера, — рвано дышу ртом, задыхаясь вместе с ним. — Когда вернулась из магазина, я сделала эти сэлфи для своего профессора.

Он хотел воспитывать, ругать меня, а я улыбаюсь, потому что он задаёт только один вопрос:

— Какие из тех трусиков сейчас на тебе?

— Розовые, — шепчу на выдохе, заворожённо наблюдая, как он делает это со мной с помощью книги.

Раздевает? Как называется стриптиз, когда раздевают тебя, а ты наблюдаешь? При этом одежда остаётся на тебе, а ты дышать не можешь от такой невинной откровенности.

Он доходит до самого верха и оголяет развилку между бёдер, уставившись на тонкое розовое, полупрозрачное кружево, откровенно подчеркивающее мои женские прелести. Его зрачки расширяются.

Да, я подготовилась. Я мечтала о том, чтобы он увидел меня именно такой. У глупой девственницы там совсем нет волос. Я их убрала, как делают взрослые, роковые соблазнительницы. И теперь я голенькая, открытая, доступная, но только для своего профессора.

Но почему-то после увиденного он злится ещё сильнее. И резко запихивая книгу обратно на полку, Роман подхватывает меня под бёдра, заставляя упереться спиной в книги, прижимая к своему каменному паху.

— Наталья, послушай меня внимательно. Ты не будешь трахаться с кем попало, ты будешь ждать любви.

Это веселит меня. Вроде профессор, а какой-то слепой дурак. Зачем мне её ждать? Если она вот тут, сжимает мои ляжки до фиолетовых следов на коже.

— Ага, — усмехаюсь, выводя его из себя окончательно.

Он приятно потирается о мою промежность. Вверх-вниз, заставляя чувствовать, как сильно профессор хочет меня. Наклонившись, жадно присасывается к моему рту, вынуждая поставить ноги на полку напротив. А сам стоит между бёдер и ненасытно целует, кусая мои губы, испытывая дикую страсть. Я закрываю глаза и, начав мурлыкать от удовольствия, тихонько покачиваюсь в такт с ним. А он всё не может успокоиться, даже вены на шее вздулись.

— Ты должна жить жизнью молодой девушки, забыть всё это и просто переключиться на учебу, спорт, свои открытки, в конце концов. Наташа, не смей ложиться под первого встречного.

Я не отвечаю, мне слишком хорошо, чтобы поддерживать этот идиотский разговор. Роман задирает мой свитер. Я стону громче, потому что он хочет мою грудь. Она ему понравилась, он желает увидеть вживую то, что пришло на фото.

Он приостанавливается, разглядывая меня. Дышу чаще, испытывая торжество от того, с каким азартом и восторгом профессор берет мои груди двумя руками, мнет их, массируя. При этом не сводит с них глаз, играя с распухшими и окаменевшими сосками, теребя вершинки подушечками больших пальцев.

Со мной это впервые. Ни один представитель мужского пола никогда не трогал мою грудь. Я и не подозревала, насколько это приятно. С ума сойти!

Мне так хорошо! Я купаюсь в наслаждении и даже не пытаюсь это скрыть. Его руки касаются моей груди, а импульсы летят по всему телу. Мне кажется, я взорвусь оргазмом только от этого. Профессор такой опытный, умелый, взрослый. У него большие, немного шершавые, сильные руки. Он спускает лифчик с моих полушарий полностью и, наклонившись, припадает губами к моим соскам. Я сейчас от удовольствия просто потеряю сознание.

Мы движемся друг другу навстречу, он кусает мой правый сосок, потом целует левый, продолжая толкаться в меня окаменевшим пахом. Я вижу внушительный холм, образовавшийся в его серых брюках. Мне хочется к нему прикоснуться, но я не решаюсь.

Проходит совсем немного времени и меня разрывает на куски. Иногда в тиши своей постели я играю с собой, бывает, но … Но это совершенно иначе. То, что я испытываю сейчас гораздо сильнее, ярче, мощнее. Это конец света! Апокалипсис. Конец времён. Прижатая к телу любимого профессора, я взрываюсь настолько мощным оргазмом, что меня просто трясёт от наслаждения, я дрожу от удовольствия.

— Хорошо, мне так хорошо, — шепчу, забываясь.

Он не может остановиться и неистово, самозабвенно ласкает языком и губами мою грудь, мне кажется, если бы мог, он бы съел меня. Собирая финальные стоны, он целует меня в губы и отпускает, ставит ровно, поправляя юбку.

— Больше не смей мне слать такие фото, Иванова. Особенно в рабочее время. Никогда!

Я едва держусь на ногах. Ничего не соображаю. Сам профессор остается ни с чем и, подхватив свой пиджак, быстро его надевает, одергивая полы.

— Не вздумай! — Строго оборачивается, взглянув на меня в последний раз.