Строгий профессор

Глава 21. Мне нравится тебя радовать

Маленькие любят цирк, так что неудивительно, что Наташе нравится. Заметив яркую, бросающуюся в глаза афишу, тут же купил билеты. Стараюсь как можно больше посвящать времени нашим свиданиям и делать их интересными и разнообразными. Неделю назад мы ездили на фестиваль живой музыки: этнические инструменты, рок-н-ролл, авторская песня, танцы, мастер-классы, спортивные соревнования. Мероприятие прошло на открытом воздухе, на диком пляже в нашей любимой Керчи. Поездка оказалась незабываемой. Наташа выглядела счастливой, по дороге назад уснула в автобусе на моём плече, продолжая улыбаться. От этого её сказочного выражения лица внутри приятно росло какое-то просто необъятное чувство.

А сегодня к нам приехал цирк. Эта труппа очень знаменита и в нашем городе впервые, пропустить их выступление было бы кощунством. Моя девочка с восторгом хлопает в ладоши. Наблюдать за Наташей одно удовольствие. Она рада: глаза сияют, улыбка не сходит с лица, представление превзошло все её ожидания! Яркие костюмы, выдерживающие тематику номера, очень талантливые артисты, абсолютно вовлекающие и заставляющие погружаться в происходящее. Красивые и многослойные постановки, смотришь не только на солистов — все участники работают на общую картинку, шикарная геометрия номеров. Она восхищена.

— Цирк современного типа появился впервые лишь в конце XVIII века во Франции, — наклоняюсь я к своей девочке, мне очень хорошо от того, что всё представление она льнет к моему плечу. — Французы выстроили в Париже, в предместье Тампль, круглый зал, названный ими цирком, и стали давать представления, состоявшие из различных упражнений на лошадях и акробатических этюдов.

Наташа приподнимает своё красивое личико и смотрит мне прямо в глаза, очень хочется поцеловать её в губы, но я сдерживаюсь. Всё же здесь не время и не место для подобных нежностей. Во время представления я глажу её ладонь и перебираю красивые пальчики.

— Я так люблю тебя слушать, — шепчет Наташа.

— А мне нравится, что ты меня слушаешь.

Переплетаю наши пальцы. И она снова смотрит на арену. А я продолжаю шептать ей на ушко:

— Римский цирк имел очень мало общего с современным цирковым представлением: он был местом проведения народных «зрелищ», прежде всего конских скачек и гонок колесниц, а впоследствии и некоторых других. Впрочем, обычно они устраивались не в цирках, а в амфитеатрах — это были единоборства гладиаторов.

— Знаю, Роман Романович, там голые дядьки убивали друг друга.

— Точно, моя хорошая, всё так и было.

На арену выходят клоуны, Ната начинает громко смеяться, а я не могу перестать смотреть на неё, всё же она лучшее, что случилось со мной в жизни. Даже с Лилей я не ощущал себя так, будто в груди сейчас лопнет сердце. С бывшей всё было куда спокойнее, правильнее, тише и аккуратнее, хоть и разговаривали мы много о нашей общей профессии, и я точно знал, что она подходит мне, что с ней меня ждут брак и дети. Я ухаживал за ней, берëг, переживал, если мы ссорились. Наше счастье было спокойным и гармоничным. Я делал ей приятное, потому что так должен себя вести мужчина в отношениях, но с Ивановой всё иначе.

С Наташей я боюсь дышать, такое ощущение, что ещё чуть-чуть и грудь разорвет от эмоций. И дело даже не в том, что я всё время хочу её, как мужчина. Мне не хватает её физически, меня гораздо меньше интересует работа. Я почти не общаюсь с братом и матерью. И вообще ощущаю постоянную волну эйфории, как будто постоянно пьяный. Получаю удовольствие, просто глядя на неё, мне мало минут, проведённых вместе. С ней я словно немножечко сумасшедший. Вот захочет она прыгнуть с тарзанки, и я пойду, хотя раньше призирал все эти опасные для жизни эксперименты. Одну её не отпущу, но если ей будет нужно, придётся попробовать.

— Мне очень понравилось, — смеётся Наташка, выкидывая в урну ведро от попкорна и переплетая наши пальцы.

На улице уже темно, фонари на проспекте тусклые, залепленные грязью и мёртвой мошкарой. Людей мало, сразу после представления большинство поспешило на автобусную остановку. Мы же решили прогуляться, спустившись к набережной.

— Мне нравится тебя радовать. — Обнимаю её двумя руками, скрывая от ветра.

Здесь пахнет солью и свежестью. Это так хорошо — просто быть вместе, наслаждаясь друг другом.

— Завтра у меня первой парой тест по германской филологии.

— Не бойся, мы же вроде всё разобрали. У тебя отлично получалось.

— Да, если бы ещё ты не отвлекал меня своим голым торсом и каплями мороженого на нём, — хихикает Наташка.

— Там сплошной фольклор, ты в нём отлично разбираешься.

Обожаю шум моря. Давно так много не гулял. С Наташей всегда нахожу для этого время. Мы стоим на набережной, кутаю её в полы расстёгнутого пальто. Очень хочется заманить её к себе домой, но боюсь, как всегда, кончится тем, что она позвонит маме, и мы останемся у меня до утра и снова не выспимся.

— Ну если ты в меня веришь, Роман Романович, — жмурится она, поднимая личико и глядя мне в глаза, — то я не боюсь.

— Конечно. — Губы сохнут от ветра, наклоняюсь и целую её, как давно хотел. — Ты очень умная, у тебя отличное абстрактное мышление, безупречная логика. Ты всё схватываешь на лету.

Наташка смеётся. А я влюблен до безумия. Когда ждал у ночного клуба, понимал, что теряю её. Стоял там, осознавая — мне конец, не могу справиться с этим жжением в груди. Не уходит оно, сколько ни стараюсь от него избавиться. Да и не хочется.

Откуда она только взялась? Моя потрясающая девочка. Такая щедрая на страсть, нежность, эмоции. Готовая ради меня на всё. И ведь сумела, скрутила в бараний рог, добилась своего.

А как она на меня смотрит?! За это можно жизнь отдать. Мне хочется дарить ей подарки. Постоянно. Вчера остановился у цветочного, купил огромный букет роз. Боже, как она радовалась, как сияла, и мы с ней снова целовались. Потом притормозил у ювелирного и приобрел кулон с золотой подвеской. Ощущаю это странное желание повесить на неё предмет, указывающий принадлежность мне, вроде как по-мужски пометить. А пару дней назад увидел огромного медведя. Так и знал, что она будет в восторге. Маленькая ведь ещё. Нравятся ей все эти глупости. Он белый, пушистый с длинным мохнатым ворсом. Так радовалась, почти что прыгала, и опять целовались до умопомрачения.

Мы любим проводить время вместе, у нас, оказывается, отлично получается болтать обо всём и ни о чём сразу. Находим какую-то тему, будь-то моя работа или её учеба и всё… Дальше смеёмся, переводим всё это в шутку и страстно занимаемся любовью. Наташа обожает внезапный секс, особенно сильно её заводит, когда я пристаю к ней без особой подготовки.

Вот мы обсуждаем плитку в ванной, а в следующую секунду я уже стягиваю с неё водолазку и просовываю руку в её домашние джинсовые шортики. Немного погодя разворачиваю и укладываю на стиральную машину. Снимаю шорты полностью и ласкаю её языком, доводя до готовности. Ни с одной из моих бывших любовниц у меня не было столько оральных ласк. А с этой взбалмошной малышкой очень хочется.

— Стой как стоишь, — люблю командовать, сгребаю её волосы, — ноги шире.

Как бы дико это ни звучало, но с ней я не могу себя заставить пользоваться презервативами. До неё всегда четко понимал необходимость этого простого мероприятия. А с Наташей будто чокнулся, растратив всё благоразумие. Она естественно ни с кем, кроме меня, не была — девочка чистая, а я недавно проверялся и не могу отказаться от этого неземного ощущения — кожа к коже.

Иногда я бываю грубым. Я не знаю, откуда это берется. В понедельник, например, я уложил её на кухонный стол и так сильно трахал, что у стола отвалилась ножка. К счастью, я успел поймать Наташу и уложить на пол. Обожаю любоваться ею, тем, какая она нежная, чувственная, юная и дрожащая подо мной. Балдею от неё.

На следующее после цирка утро, я заезжаю за ней заранее, теперь я всё время вожу её в университет, не хочу, чтобы она тряслась среди потных мужиков в автобусе. Она страстно целует меня при встрече.

— Мне пора на пару, Роман Романович, заводи мотор.

— Знаю, солнышко. Кстати, у меня первой пары нет, оцени мои старания.

Она громко смеётся, и мы отъезжаем.

— Возле моего дома целуемся, возле универа нельзя, — кладет она пальчик мне губы.

— Жестокая Иванова.

— Ромочка, ты мой преподаватель.

— Ладно, вечером буду целовать тебя, как и куда хочу.

— Не-а. — Мажет губы помадой, опустив зеркало. — Иду с мамиными подругами в театр.

— Ты надо мной издеваешься?

— Роман Романович, уж дотерпите как-нибудь до завтра, дорогой мой заведующий кафедрой.

В университете мы соблюдаем субординацию и расходимся по разным этажам. Я направляюсь на кафедру и, зевая, по дороге покупаю себе черный кофе.

У моего рабочего стола стоит Пыльникова. Анна Михайловна увлеченно листает методичку и, не поднимая глаз, громко объявляет:

— Вас, Роман Романович, вызывают в деканат. Ширин рвёт и мечет, у него какое-то дело безотлагательной важности.

Кивнув, оставляю стаканчик на столе. Предчувствие вопит о неприятностях. Наигрался я, похоже, в любовь. Испытываю страх? Да нет, скорее, неприятное сосущее ощущение под ложечкой, не хочется марать свои чувства в разговоре с другими людьми. Не поймут ведь.

— Пришёл? — басит Ширин, сползая со стула, кажется, цветок поливал, стоящий на шкафу.

Никогда не понимал, почему это не может делать его секретарша? Так нет же, декан в свои шестьдесят пять всё акробатикой увлекается.

Он зло поджимает толстые губы, прищуриваясь, ставит мутную бутылку на подоконник и идёт к своему месту.

— Садись давай, Роман Романович, разбираться будем. Мне сегодня с утра, пока я от машины до кабинета дошёл, сразу три человека в доверительной беседе рассказали, что уважаемый профессор Заболоцкий студенток трахает. Это правда, Ром?

— Сколько их, Роман? Сколько их, этих несчастных девушек? Я в курсе только про какую-то Иванову.

Декан трясет головой, багровеет, пыжится. Маньяка из меня сделали. И от того, как он легко произносит Наташину фамилию, мне аж дурно становится. Не покидает ощущение брезгливости, как будто незнакомый мне человек, который до этого прокатился в общественном транспорте и в лифте перенажимал все кнопки сразу, залез в мой шкаф и начал нижнее бельё перекладывать.

— Много, господин декан. Целая группа прекрасных юных девиц. Третий курс. Филологический факультет. Русский язык и литература.

— Рома, это не смешно! — бьёт по столу Ширин и, схватившись за голову, исподлобья печально сверлит взглядом мою переносицу, о чем-то глубоко задумавшись. — Ты понимаешь, что если это правда и за тебя возьмутся, то полетят головы?

— Я абсолютно точно не смеюсь. И не вижу повода для смеха. Я печалюсь, что уважаемый всеми декан слушает сплетни.

— Есть негласный закон! — декан повышает голос. — Преподаватель не может спать со студентками!

Будь это только моя тайна, я бы выкручиваться и скрываться не стал. Но на кону Наташина честь, поэтому мне приходится уйти от ответа.

— Если два взрослых, совершеннолетних человека нашли друг в друге то, что им не удалось найти ранее, в этом нет ничего такого.

— Рома, ты меня пугаешь! — орёт Ширин ещё громче. — Ты заведующий кафедрой и должен понимать, что подобные отношения априори неравноправные, так как у тебя есть власть над ними — поставить зачёт, поддержать научную работу и помочь с академической публикацией. А ещё есть власть этого не делать или даже создать препятствия в обучении и научной деятельности. И девка твоя оказывается зависимой от партнера.

— Не смейте так её называть!

Вот же дурак влюбленный, сам себя выдал. Но не выдержал, сорвался. Не могу больше. Наши отношения с Наташей нормальные, в них нет ничего плохого.

— Рома, — вздыхает, — ну я понимаю — Лаврентий, физрук наш, но ты же, Заболоцкий, почти святой. Как тебя угораздило!?

— Святых не бывает.

— Я тебе сейчас скажу, что произойдёт, когда ей надоест твоё занудство и она захочет трахаться с молодым парнем на красивой тачке. Ты посчитаешь это оскорблением и взбесишься! И если очень повезёт, то всё будет гладко. А вот если не повезёт, у тебя будет власть сделать всё, что угодно. Вплоть до того, что студентка вылетит из вуза и не сможет заниматься деятельностью, которую выбрала. Если она попытается предать это огласке, то за ней может закрепиться репутация “добилась всего через постель”, даже если все академические успехи её собственные. Она находится в крайне уязвимом положении, Роман Романович!

Громко выдохнув воздух, я закрываю глаза, потом опять открываю.

— У нас на факультете была такая история, когда я сам ещё учился, — продолжает Ширин, — с моей знакомой, когда она была первокурсницей. У неё не было с преподавателем никаких половых отношений, он просто морочил ей голову. Ввёл в заблуждение насчёт своих планов на неё и ничего не говорил о наличии у него девушки. А потом её просто не взяли на кафедру, на которую она хотела!

Пауза затягивается. Мне пора возвращаться к работе. У него нет никаких доказательств.

— Так трахал или нет? — Стучит кулаком ещё громче, моё молчание выводит его из себя. — Я тебе покажу кузькину мать, Заболоцкий. Если это правда, я такого у себя в коллективе не потерплю!

Ещё бы ботинок снял и долбил бы им, как Хрущев во время заседания 15-й Генеральной Ассамблеи ООН.

— Я к ректору пойду. Брось свою девчонку, она пусть молчит, сделаем вид, что я не поверил, прямых улик нет. Просто живём все, как раньше. Ты сам по себе, она сама по себе. Или, Роман Романович, тебя с завкафедрой снимут, я самолично подготовлю приказ об отстранении!

Встав, задвигаю за собой стул. Совсем не страшно! Даже наоборот, отлегло как будто. Уже и не надо думать, как всё будет, если наши отношения вскроются.

— А третий-то кто? — смотрю прямо на декана. Я, конечно, уже догадался, кто у нас такой замечательный решил начальство моё просветить об особенностях нашей с Наташей личной жизни. — Вы сказали: три человека в доверительной беседе. Я так понимаю: Лилия Сергеевна, Лариса Владимировна, а третий?

— И студент какой-то с первого курса, на П. Забыл, Па.. Пу..

— Паньков? — удивляюсь. — Не ожидал. С виду довольно ограниченный студент. Ему-то это зачем?

— Не знаю, ко мне Баранова подошла, потом он подбежал, как будто в подтверждение, — вздыхает. — Рома, ну как же так? Ну ты всегда был строг к тем, кто равнодушно относился к учебе. Талантливых поддерживал, бестолковых — нет. И тут такая история. С тобой? Поверить невозможно.

Я подхожу к двери, берусь за ручку.

— В общем так, повторюсь: на первый раз я закрываю глаза. Сообщи ей о конце ваших отношений и аттестуй по-хорошему, тут уже до каникул рукой подать. И пусть молчит! И Панькову пообещай что угодно — экзамен автоматом, место на кафедре, ёлки. С бабами-преподшами я разберусь. Лилия Сергеевна только к нам присоединилась, а уже, смотри-ка, какая умница: «довожу до вашего сведения», — плюëт в сторону. — А в сентябре группу эту другому преподавателю отдадим, будто ничего и не было. В отпуск сходи на недельку за свой счет, пусть всё уляжется. И просто не общайся с девчонкой, и всё! И чтобы такого больше н и к о г д а!

— Нет, — сухо отвечаю, покидая кабинет декана. — Хорошего дня.

Ни одна должность в мире не заставит меня бросить Наташу. Спустившись в кафе, заказываю чашку чёрного американо и пью залпом, чтобы как следует взбодриться. Меня немного ведёт, и настроение ужасное, но в одном уверен — Наташу я не оставлю. Не для того я её всю жизнь искал, чтобы какие-то грязные сплетни у меня забрали мою девочку.

Горячий и горький кофе дерëт глотку, откашлявшись, дожидаюсь звонка. И сразу же набираю ей. Она поднимает трубку довольно быстро, но по голосу понимаю, что моя маленькая очень расстроена.

— Рома, он… Паньков. Он козёл.

— Наташа, пожалуйста, не стоит опускаться до его уровня и выражаться.

В принципе, я всё уже понял, но, конечно же, даю ей высказаться.

— Да, профессор, — говорит она по привычке, а я улыбаюсь. — Он в приложении каком-то сделал видео, где мы, — начинает рыдать, — мы с тобой, как будто тра... Как будто у нас с тобой половой контакт. Прилепил наши лица. Это такая гнусность, — переходит она на вой. — Он разослал это всем моим одногруппникам! Ненавижу его, смерти ему желаю…

— Тихо-тихо, милая моя, где ты?

Без труда нахожу её в сквере за университетом. Маленькая хрупкая фигурка заходится в рыданиях. Первая мысль — пойти в класс и действительно убить Панькова, но я быстро соображаю, что этим сделаю только хуже. Сразу же сажусь рядом, обнимая.

— Он нас в городе видел, — хлюпая носом. — Думал молчать, но когда услышал, что Баранова о нас с деканом — он вечно за ней таскается — всё ему выпалил. Так ещё, оказывается, брату своему вчера ночью всё рассказал, и они вместе эти художества, — толкает мне телефон, откуда раздаются вполне понятные звуки, — сотворили. Мол, поржать! Рома, — заглядывает она мне в глаза.

Такая красивая, такая милая, такая нежная — моя!

— Как ты работать будешь? Как я учиться буду? Они же нас достанут, они же будут издеваться и глумиться!

— Не будут. — Поднимаю с девичьих коленей маленькую хрупкую ладошку и подношу к губам, нежно целуя каждый пальчик и глядя своей девочке в глаза. — Никто не посмеет над тобой издеваться, потому что мы поженимся.