Строгий профессор

Глава 4. В погоне за идеальными бровями и бутерброд от Ивановой

— Эй, Евка, псс, — подзываю подругу, пододвигаясь по лавочке ближе к ней.

Подруга отчаянно качает пресс, подсунув ноги под деревянную перекладину.

— Чего? — бормочет подруга, кряхтя, подымается и снова опускается. — Халявошница ты, Наташка, я тут одна надрываюсь, а она на лавке попу греет.

В спортзале царят шорохи, вздохи и стоны. Лаврентий Геннадьевич, словно надзиратель концлагеря, скрестив руки за спиной, ходит между лежащими на полу студентами, проверяя правильность выполнения упражнений.

— Мне по ноге между прочим проехали.

— Если бы тебе проехали по ноге…

Ева приподымается, её лицо краснеет, а лоб покрывается капельками пота.

— Если бы тебе по ноге проехали, то там всё раздробило бы. А ты вон ходишь.

— Эй, спроси у Заболоцкого!? Он всё видел.

— У тебя Заболоцкий с языка не сходит.

— Не говори глупости, на ютьюбе уже даже ролик есть про то, как я ору.

— Ура, ты знаменита.

— Дамочки! Хватит разговаривать, работаем! — орёт Лаврентий в нашу сторону.

— Ладно, что хотела? Быстро давай, пока Геннадьевич не смотрит.

Немного неловко и даже стыдно. Сейчас она будет смеяться и говорить, что я делаю это ради профессора. Но, во-первых, она не знает про моё спецзадание, а во-вторых, посмотрев на себя в зеркало, я поняла — если и ходить к нему после пар, то явно не в этих штанах. А Евка она модная, она разбирается.

— Мне маман на день рождения подарила деньги, ну и я поднакопила немного. Короче, я хочу чтобы мы…

— Шопинг? — Опирается на локти и вытягивает шею Евка. — Ураа!

— Три штрафных круга трусцой, Ева! — рявкает Лаврентий на весь зал, а я присаживаюсь поудобнее, чуть отодвигаясь.

Взглядом молю подругу о прощении, она встает и зло косится на меня.

Ходить много я естественно ещё не могу, но, во-первых, у Евки есть её собственный «Фольксваген-жук», родители на восемнадцатилетие подарили, а во-вторых, у неё куча знакомых в разных магазинчиках, салонах красоты и броу барах.

— Прежде всего, — с важным видом произносит подруга, щëлкая вешалками и просматривая ряд блузок и кофточек, — мы займёмся твоими бровями.

— А это тут причём? Мы планировали купить мне одежду, а не…

— Натаха, ты глаза-то протри, ты свои брови видела? Кто сейчас с такими ходит? Они же у тебя кустистые и на веки свисают.

— Я думала, сейчас модно, — тихонько спорю, сидя на пуфике в углу зала модного бутика, — ну, погуще.

— Сейчас позвоню Ирине. Она у меня по бровям, запишем тебя на коррекцию. И волосы приведём в порядок. У тебя, Наташка, такие красивые волосы: светлые, густые, длинные, цвет — просто обалдеть! Но ты их в хвост пихаешь, и красоту не видно. А ещё, — шепчет, прищурившись Ева, — мы сменим тебе очки. Те, что для писанины, которые ты на парах пялишь, чтобы конспект записывать. Они бабушкины и просто ужасные.

— У меня столько денег нет, — грустно вздохнув, отвечаю я, чувствуя себя полной идиоткой.

Но Ева на меня внимания не обращает и достает из тонны блузок, висящих на вешалке, нечто, явно призванное дразнить быков. Не флаг Советского Союза, и на том спасибо.

— Вот, блондинкам идет красный. Ковыляй мерять.

— Нет, она слишком яркая, — спорю я, качая головой.

— Ты или слушаешься меня, или я бросаю тебя здесь одну, и ты едешь домой на троллейбусе.

Кивнув, ползу к примерочной.

— Иванова, — окликает меня подруга и, подбегая, сует в руки юбку, вернее даже не юбку, а кусок черной ткани. На шапку не похоже, для повязки на лоб широковато.О! Может, это на грудь нужно напяливать?!

Облачившись в то, что мне выдала подруга, я выхожу к ней.

— Вау, я так и знала, что под грудой невнятного шмотья симпатичная чика имеется. Охренеть, Иванова, у тебя такие ноги стройные! Так, — громко подзывает она продавца. — Мы берем вот эту блузку и эту юбку.

— Но я не знаю — она короткая, мне немного не по себе. Я сомневаюсь.

— Иванова, будет тебе тридцать шесть, сходишь на кесарево два раза, обзаведешься целлюлитом и варикозным расширением вен, вот тогда и начнешь сомневаться. А сейчас, пока мы молодые, надо носить вот такие юбки.

— И вообще, — говорит она мне на ухо, помогая перебраться в соседний магазин. — Ты мужика-то хоть нюхала? А то я могу тебя таким штучкам научить! Был у меня спортсмен — пловец. У него был такой большой, — продолжает шептать, — нос! — хохочет Евка, толкая меня, — а ты что подумала, маленькая развратница?

Смеюсь вместе с ней. Конечно, ничего у меня не было. Только во сне, о котором и вспомнить стыдно. Молодых и глупых одногруппников я не хочу, а тот, кого хочу, на меня и не смотрит.

— А ещё купим тебе маленький, изящный рюкзачок.

— Евка, — хнычу я, — нет у меня столько.

— Забей! Я тебе подарю. А ещё я научу тебя накладывать нормальный макияж. А то это убожество какое-то.

Я закатываю глаза, начиная жалеть, что предложила это безумие. У меня уже кружится голова.

Больше всего мне нравится в парикмахерской. Очень приятно дремать в кресле, отдыхая от бесконечного жужжания подружки. Слышать Евку издалека одно удовольствие. Усевшись на кожаном диванчике, она ждет меня, болтая с каким-то парнем по телефону. У неё их столько, что я не успеваю запоминать их имена. То ли Петя, то ли Федя.

Мастер колдует над моими волосами, а я улыбаюсь, ощущая радость. Всё же девушкам нужно это. Иногда заняться собой, отвлечься от учебы и миллиона разных дел.

В среду я долго стою в холле перед зеркалом. Странно видеть себя в отражении с распущенными блестящими волосами со слегка выбеленным вьющимися кончиками, аккуратными бровями, лёгким макияжем. На мне та самая красная блузка, в ней нет ни капли пошлости: воротник высокий, застегнут до самого верха, рукава длинные, с аккуратными манжетами. Потому что в моём ансамбле всё внимание уделено ногам. Немного стесняюсь такой короткой длины, но даже я понимаю, что она мне идёт, кроме всего прочего, Ева уговорила меня купить серые замшевые дезерты. По её словам, эта удобная обувь на шнурках прекрасно сочетается с подобными мини-юбками.

— Ни хрена себе, ты секс, Иванова, — проходит мимо меня мой одногруппник, пошло присвистывая.

А я, засмущавшись, прочищаю горло. Отсижу четыре пары и поковыляю домой.

Ладно. Кого я, чёрт побери, обманываю?

Я пойду не домой, а на нашу кафедру, готовиться к важному мероприятию. Я буду очень стараться, чтобы не подвести профессора Заболоцкого. И почему у меня от этой мысли всё внутри переворачивается? Главное, что я прочла всё, что он задал, подготовилась к семинару. Надеюсь, он не решит, что я как малолетняя дурочка именно для него так преобразилась? Или он должен наоборот так решить? Что лучше? Есть же всякие дурацкие поговорки про мужчин, любящих глазами. Ой, он даже и не заметит, что я там на себя напялила. У него англичанка есть, сдалась ему какая-то там Иванова с первого курса. С этой мыслью я и двигаюсь в сторону аудитории.

Решительно выдохнув, я захожу на кафедру. Внутри помещения никого нет. Ну и что мне делать? Не садиться же за стол профессора, пусть и на стульчик рядом? Как-то это слишком нагло и самонадеянно. В примыкающей каморке тоже пусто, пахнет типографской краской вперемешку с чьим-то обедом, разогретым в микроволновке.

Возвращаюсь обратно и, встав спиной к входной двери, сосредотачиваюсь на бумагах, разложенных на профессорском столе. А что если он забыл или выбрал какого-то другого студента? От этой мысли становится тоскливо и грустно. Я мечтала просто посидеть с ним рядом. Послушать его голос. Насладиться моментами наедине. Пусть моя мечта никогда не станет явью и мужчина, от которого я балдею, так и останется фантазией, но очень уж хотелось хоть немного времени рядом с ним.

— Добрый день. Вы ищете кого-то из преподавателей? Журналы унесли в деканат, там какая-то проверка.

Я мгновенно узнаю знакомый голос за спиной и замираю, боясь даже двинуться. Сердце, разогнавшись, начинает бешено колотиться о рёбра. Медленно разворачиваюсь. Главное, вести себя не слишком позорно, не пялиться в пол и не ломать пальцы, выкручивая их в разные стороны. Помнить материал и выполнять все его указания. Хотя очень хочется спрятаться, забравшись под стол. Ведь профессор может подумать, что я так вырядилась ради нашей встречи. И если он так подумает, то достойно выйти из этой ситуации у меня не получится, потому что соблазнительница из меня никакая. А вдруг он сделает мне замечание по поводу длины моей юбки? Тогда придется из страны эмигрировать.

Роман Романович смотрит прямо на меня. На его красивом строгом лице читается замешательство, он явно не узнал меня со спины. И, не успев натянуть маску строгого и правильного профессора, он по-мужски непроизвольно скользит по мне взглядом. Такой интим между нами первый раз, и я, смутившись и задохнувшись, отворачиваюсь. Ощущая жар от внезапно вспыхнувшей физиономии. Прекрасно, моё лицо будет такого же цвета, как блузка. Надо было на Панькове потренироваться умению вести себя достойно в мужском обществе. Или бахнуть спиртного для храбрости. Хотя нет, не стоит. Я пила его всего один раз, два года назад, оно действует на меня просто ужасно, я тогда такое устроила… в общем, больше никогда. Хватит с меня того, что у меня теперь есть жуткая тайна.

— Вы опоздали на четыре минуты, Иванова, — выдает профессор неожиданно громко, как будто я до этого четыре раза переспрашивала вовремя ли пришла.

— Здравствуйте, Роман Романович.

Шагаю к столу профессора, хватаюсь за спинку приставленного стула, занимая себя хоть каким-то делом. Стул оказывается неожиданно тяжелым, и я царапаю университетский паркет. Всё это нелепо и совсем не эротично, как и мои манёвры при устройстве пятой точки на сиденье: старательно и безуспешно пытаюсь спрятать ноги под стул и натянуть юбку как можно ниже. Но если стоя её длина ещё куда ни шло, то сидя — просто разврат, бордель и проституция.

— Извините, предыдущая пара была в четвертом корпусе, я честно пыталась добраться сюда на всех парах, но всё равно не успела. Такси вызвать не получилось. Оказывается, по приложению точку можно указать только на улице.

Моя смешная шутка профессора не впечатляет и, нахмурившись, он садится рядом со мной, предварительно подтянув брюки и скинув пиджак. От вкусного аромата его туалетной воды у меня кружится голова.

— Надо вот этот кусок взять и вот это. — Быстро обводит он ручкой фрагменты распечатанного текста.

Он говорит что-то ещё. Растерявшись, я продолжаю тянуть юбку вниз, пытаясь сесть поудобнее.

Профессор поворачивается и смотрит на меня очень внимательно.

— Оставьте уже свою юбку в покое и начинайте записывать. У нас не так много времени, а материала надо перелопатить уйму.

Его слова заставляют меня почувствовать себя полной идиоткой. Глупая была идея. Завтра надену свою привычную одежду и завяжу хвост, вернув себе уверенность. Так я покрайней мере не буду чувствовать себя влюбленной дурочкой. Достаю из рюкзака новые очки, с модной оправой «лисичка». И, нацепив их на нос, начинаю за ним записывать. Напридумывала себе всякого, а теперь только краснею. Надо браться за ум и выполнять поставленную задачу. В него наверняка на каждом потоке по двадцать студенток влюблено. Среди них точно есть и покрасивее, и поумнее меня. Если бы он на всех реагировал, давно бы вылетел с работы. К тому же Роман Романовичу, наверное, нужно что-то побольше и поинтереснее, чем две мои ноги, торчащие из короткой юбки. Он в Париже учился, уж там-то было из чего выбрать.

— Романыч, ты куда мои методички запер?!

От чужого хабалского крика я вздрагиваю, будто пойманная за чем-то неприличным. На кафедру заваливается наш бессменный преподаватель философии Анна Михайловна Пыльникова. Говорят, она хороша по своему предмету, но в миру общается, будто кожанки на рынке зимой продаёт. А ещё она весит больше ста килограмм, но при этом умудряется двигаться быстро и бесшумно.

— Они у меня в столе, тут. Извините, Иванова. — Разворачивается ко мне профессор.

Я, как всегда, торможу, мне бы встать, позволив ему дотянуться до выдвижного ящика, но вместо этого я замираю, утонув в его красивых синих глазах. Мы почти нос к носу. Я так много раз мечтала об этом. Через меня профессор почему-то тянуться не желает. Ждет, что я встану.

Пользуясь заминкой, Пыльникова успевает первой. И так как места ей для манёвра явно не хватает, она отпихивает меня, толкая к профессору, и самостоятельно ныряет в его шуфлядки.

И вот моё бедро прилипает к профессорскому, наши локти приклеиваются друг к другу, кажется, даже часть спины соприкасается с его грудью.

Всё это длится считаные мгновения и происходит в полном хаосе и суматохе, но меня прошибает таким током, что быстро собрать мысли в кучу не получается. От физического контакта с объектом обожания всё внутри тает.

И хотя я сразу же пытаюсь отклеится от него, преподаватель философии читает меня как открытую книгу. Пыльникова зависает над столом и громко ржëт, метнув в нас с профессором нелепый похабный взгляд.

— Всё верно делаете, профессор Заболоцкий, брать лучше молоденькую, а то старшекурсницы уже и Крым, и рым прошли, а эта ещё свеженькая. Обучишь её всему, — гогочет она, покидая кафедру.

Говорят, она уже лет двадцать как не замужем, и пошлые шутки у неё в порядке вещей, сказывается недостаток мужского внимания. Вот только попала она в моём случае не в бровь, а в глаз. Отчего мне жутко стыдно.

Эта активная женщина подмигивает мне, а я делаю в голове мысленную пометку садиться на её лекциях куда-нибудь на последний ряд, а ещё лучше — сразу в другой аудитории. Малиновый цвет лица теперь становится моим постоянным спутником.

Заболоцкий пошлую шутку игнорирует. Я не могу сдержаться и разглядываю красивый мужественный профиль.

— Извините за то, что навалилась на вас, я неспециально.

— Всё нормально, Иванова, записывайте дальше, и вот это лучше отксерокопировать.

— Просто я считаю, что прижиматься к преподавателю — это очень плохо. Поэтому посчитала необходимым извиниться. Я правда не могла поступить иначе. Она надавила на меня и…

— Вот здесь лучше выкинуть.

Заболоцкий штудирует бумаги дальше, приподнимая их выше. Как будто, когда они лежат на столе, прочесть их невозможно.

— Просто у неё столько силы, и она меня прям отшвырнула на вас, и я не успела встать и уйти, — бубню я.

— Наташа, вы будете записывать или нет? — рычит на меня профессор, повернувшись и посмотрев так, что мне вмиг хочется провалиться на этаж ниже.

— Извините. Я больше так не буду, — выдаю я совсем уж нелепо и по-детски.

Чувствую, что после совместной работы с Заболоцким мне всё же придётся эмигрировать.

— Доброе утро.

Я захожу на кафедру, аккуратно стягиваю мокрую куртку, поправляю влажные волосы, пряча за спину закрытый зонтик. Куда его деть, я не имею ни малейшего понятия, поэтому просто сую в пакет. Я очень замёрзла, а ещё дед сегодня особенно активно-агрессивен, поэтому позавтракать мне не удалось. Сделала пару бутербродов и запихнула в контейнер с собой, боялась опоздать.

Прежде чем повесить куртку, ещё раз подношу её к носу. Я стираю вещи по несколько раз, постоянно принюхиваюсь к своей одежде, мне кажется, я вся пропахла хлоркой и жуткими средствами, которыми мама натирает полы, чтобы квартира не превратилась в свинарник. Иногда мне хочется сбежать, снять какую-нибудь комнату, подальше от того, что происходит у меня дома. Но мне очень жаль маму. Не хочу оставлять её один на один с сумасшедшим дедом.

С зонта ручьем течёт вода. Даже из пакета немного капает. Сегодня у меня нет первой пары, а у Роман Романовича она отменилась, и мы встречаемся в восемь утра. Я дико замерзла. Но говорить об этом вслух не решаюсь. Вообще, Роман Романович Заболоцкий не любит посторонних разговоров, поэтому я каждый раз прикусываю себе язык, особенно когда планирую высказаться о чём-то не имеющем отношения к учебе.

Он на меня не обращает особого внимания, поздоровавшись, продолжает сидеть за своим столом, перекладывая бумаги.

Съёжившись и поправляя мокрые волосы, я сажусь на своё привычное место.

Вчера, насмотревшись разных роликов с похожими докладами в сети, я внесла кое-какие поправки. Роману Романовичу они на удивление понравились. Он даже сказал, что я молодец. А ещё почти рассмеялся, когда я долго не могла расклеить две слипшиеся страницы и очень четко по этому поводу подметила: «Любовь зла! — сказала мартышка, обнимая ежа». Он так загадочно улыбнулся в тот момент, что моё сердце сделало сальто-мортале, а потом встало в стойку, раскинув руки в стороны, словно перед жюри или толпой ревущих зрителей.

Роман Романович откладывает бумаги в сторону и внимательно меня осматривает, а я сверлю взглядом выщерблину на столе. Мне очень неловко. Это его внимание — оно, как щупальца осьминожки, не даёт от себя скрыться.

— Хотите горячего кофе, Иванова?

Мой взгляд бегает по столу, от неожиданности я даже приподымаюсь на стуле. Согласиться я не решаюсь, мне кажется, правильный профессор не привык распивать кофеи со студентами. И говорит это из вежливости. Может, сам хочет пить, кто его знает.

— Спасибо, но я откажусь.

— Вы замерзли, Иванова.

— Я не замерзла, Роман Романович.

— Иванова, ну что за упрямство? У вас даже губы синие.

Он резко встаёт и идёт к кофеварке. А у меня дух захватывает, когда я безотрывно, будто заколдованная, наблюдаю за тем, как красиво ходят мышцы под его рубашкой. Никак не получается вздохнуть полной грудью. Заболоцкий обращает внимание на мои губы? Ну, в смысле на их цвет? Как это вообще возможно?

— Здесь есть сливки и сахар, если хотите, — сухо комментирует он свои действия.

Ставит передо мной бокал с надписью «Профессор», и я не могу сдержать улыбку. А ещё я снова любуюсь на его руки. Они мужские, взрослые, сильные. Совсем не такие руки у моих тщедушных одногруппников.

Сам Заболоцкий тоже пьёт, из менее нарядной, слегка ободранной чашки. Мне почему-то льстит, что для меня он взял чашку получше.

— Извините, профессор, я не успела позавтракать. Я могу съесть бутерброд?

— Иванова, вы моя студентка, а не узница концлагеря. — Одобрительно кивает.

— Насколько я помню из школьной программы, в концлагере кормили хуже, если вообще кормили. — Запихиваю я в рот бутерброд.

А профессор бросает на меня быстрый взгляд. Секундный, будто бы поспешный.

— Хотел предложить вам конфеты, но я рад, что у вас есть бутерброды, потому что ваш урчащий живот мешает мне сосредоточиться на теме доклада.

Господи, неужели он действительно слышал, как урчит у меня в животе ? Не могу сдержаться и прыскаю со смеху. Это так забавно. Кошусь на него и замечаю легкую полуулыбку. Оказывается, наш профессор живой человек.

Роман Романович шурша блёстяшкой, распаковывает конфету, затем запихивает в рот.

— Хотите бутерброд? — любезно предлагаю я.

— Благодарю, я позавтракал.

— Никогда бы не подумала, что вы едите шоколадные конфеты, – поспешно выдаю, но тут же жалею.

Это, наверное, уже перебор. Блин, я вечно говорю, потом думаю.

— Почему? — Поворачивается профессор, прожëвывая конфету, которая забавно торчит у него за щекой.

— Я думала, вы приверженец здорового питания.

Он пожимает плечами. И когда заканчивает с конфетой, снова останавливается взглядом на моём лице.

— Иванова, я должен извиниться. За то, что накричал на вас за опоздание, учитывая тот факт, что вам по ноге проехала машина.

— Ой, да я и забыла.

Машу рукой, пытаясь угомонить бешеное сердцебиение. Может, мне надо ЭКГ сделать? Чего оно всё время так колотится? Это же ненормально.

— Нет, Иванова, это было ни к чему.

— Роман Романович, я, правда, даже не думала обидеться или что-то в этом духе. Честно-честно.

— Просто примите мои извинения, — резко пресекает моё невнятное лепетание профессор.

— Ладно, — стихаю я, вжав голову в плечи. — Я принимаю ваши извинения.

Он молча кивает, а я смотрю на часы, заметив, как много мы уже потратили времени на болтовню.

— Ты смотри, что творится!

В стену с грохотом ударяет дверь. На кафедру шумно заваливается философ Анна Михайловна.

— Они уже чаи с плюшками попивают! Парочка.

Преподша смеётся. Профессор медленно ставит чашку на стол. И просит Анну Михайловну выйти в коридор. Мои щёки привычно розовеют. Я от стыда не знаю, куда себя деть, и просто прячу свою еду и даже крошки быстренько сметаю со стола. Зарывшись носом в книжку, слежу, как расплываются строчки.

— Итак, на чём мы остановились?

Поправляя брюки, садится рядом со мной Роман Романович.

— На психологии отношений главных героев.

— Точно, отношения — это всегда сложно.

Профессор резко переворачивает страницы, создавая ветер и шум, а на кафедру возвращается притихшая Пыльникова. Не знаю, что он там ей сказал, но она даже не смотрит в мою сторону.