Строгий профессор

Глава 7. Мы должны держаться друг от друга подальше

— Идиот! Похотливый идиот!

Размахиваюсь и впечатываю кулак в стену, отбивая костяшки о керамическую плитку. Чувствую боль, сжимаю и разжимаю руку, осматривая образовавшиеся царапины. Гениально, профессор, просто гениально. Следующая ваша научная работа должна быть как раз об этом: «Умение вести себя как идиот, набрасывающийся на пьяных студенток в отдельно взятом университете».

Подставляю голову под холодные струи, включаю напор посильнее. Душ я принимаю уже довольно долго, но не потому, что так сильно испачкался. Я тяну время. Очень не хочется идти на работу. Ночью я почти не спал, изнывая от духоты и тревоги.

Терпеть не могу поступать не по правилам. Меня мучает совесть. Ей всего восемнадцать лет! Она моя студентка! А я взрослый состоявшийся мужик. Я должен был думать головой. Но меня будто переклинило. Когда со мной такое было? Да никогда.

Прикоснуться к ней означало бы наплевать на все мои принципы. И я это сделал! Присосался к её рту с таким азартом, которому завсегдатаи казино позавидовали бы. Сладкая и нежная девочка, завела меня до умопомрачения. Как же мне понравилось. Ни одной из сватаных дочерей маминых подружек подобное ни разу не удавалось.

Иванова живая, она будто вспышка. Живописный огонь, который можно потрогать руками, пропустить сквозь пальцы. Она такая искренняя. Она не притворяется — делает, что хочется. И это точно не игра, а какой-то необъяснимый, сумасшедший порыв.

Она твердила, что я красивый. Глупость, конечно, кто называет мужчину намного старше себя красивым? Кто вообще называет мужчин красивыми? Но она говорила, что думала, чего ей хотелось. С ума сойти! Хоть пять раз помойся, пойманное врасплох тело до сих пор пылает.

Сквозь шум воды слышится телефонный звонок. Вылезаю из ванны, не удосужившись взять полотенце, и плевать мне, что подо мной мгновенно образуется лужа. Моё голое тело покрывается мурашками от влажности и сквозняка, чему я даже рад: сейчас мне нужно как можно больше дискомфортных, отвлекающих ощущений.

— Слушаю.

— Роман, это Фёдор.

Сосредотачиваюсь на разговоре. Звонит обещанный Ивановой психиатр, опасаюсь — вдруг что-то случилось. Как-то уж очень быстро он дает о себе знать. Всё внутри моментально сжимается. Страх за безопасность одной отдельно взятой студентки расползается по телу, вызывая лёгкий приступ дурноты. Нельзя было отпускать её ночевать к сумасшедшему деду. Нельзя! Я же себе никогда не прощу этого.

— Что случилось?

— Роман, я уже побывал в гостях у твоей девочки.

Слух режет это фамильярное, фривольное обращение. Никакая она не «моя девочка». Она моя студентка, я преподаю у множества групп, в каждой по тридцать человек. Просто так совпало, что я узнал о беде Ивановой и решил помочь. Так поступил бы любой нормальный мужчина.

— Она моя студентка, — поправляю Фёдора.

— Да ладно, что я, молодым не был, что ли? Девочка — красавица, я тебя понимаю, — смеётся знакомый врач, — даже немножечко завидую.

Меня только и хватает на то, чтобы хрипло выдохнуть в трубку. Ой дурак, профессор, ой дурак. Возьми себя в руки. Не показывай виду.

— Короче, деда мы определили. Там, Роман, — присвистывает, — уже полное дно. Я сам вызвал бригаду. Дочь сопротивлялась, плакала, но он уже никакой, в этот раз на соседку кинулся. А это, сам понимаешь, дело опасное. Девчонка твоя в порядке. Испуганная немного, но в общем неплохо.

— Спасибо большое за помощь, Фёдор, буду должен.

— Не болей, профессор.

Это «твоя девчонка» ещё долго звучит в голове. В университет я приезжаю впритык к первой паре. У потока Ивановой моих занятий сегодня нет. Но есть наша подготовка к докладу, поэтому после первой же пары я нахожу своего аспиранта Виктора.

— Я считаю необходимым. — Раскладываю перед ним распечатки и документы. — Добавить вот это и изучить это, уже в конце недели нужно сформировать весь текст.

— Хорошо, Роман Романович, будет сделано.

Решение передать Иванову аспиранту пришло мне в голову по дороге к университету. Это правильное и очень удачное намерение. Иванова закончит работу, а Виктор позанимается с ней всю оставшуюся неделю и, возможно, в Керчь поедет с Ивановой тоже он. Это самый лучший выход в нашей спорной ситуации.

Плюс ко всему это позволит нам обоим выиграть время, успокоиться и забыть неуместное происшествие. За её безопасность я тоже могу быть спокойным. Судя по той страсти, что я почувствовал во время поцелуя, мы должны держаться друг от друга подальше. Так будет правильно.

Фёдор снова перезванивает, родственника Ивановой определи в очень хорошее заведение. Не без связей Фёдора, конечно же. С ним я расплачусь. Всё под контролем, и можно работать дальше. Мне пора начинать новые методички, а не тратить время на всякие глупости.

Проведя три лекции подряд, я, довольный собой, возвращаюсь домой. Совесть мучает гораздо меньше. Мне становится легче. Самое главное, что она в безопасности, а вся эта гормональная дурь, стукнувшая ей в голову из-за алкогольного опьянения, быстро забудется. Я включаю интересный сериал, даже позволяю себе немного больше на ужин, чем планировал, пью вино и слушаю музыку. Я люблю разную. Часто слушаю рок, но сегодня почему-то потянуло на классику.

На следующий день аспирант подробно отчитывается о проделанной работе. Рассказывает, что виделся с Ивановой, вместе они перелопатили большой кусок материала. Доклад почти готов. Также он сообщил ей, что, скорее всего, именно Виктор поедет с ней в качестве сопровождения. Хочется спросить, как она восприняла, но думаю, что это лишнее, и просто благодарю Виктора.

Следующие практические занятия у меня как раз в группе Ивановой. Услышав шум приближающейся толпы, напускаю на себя ещё более строгий, нежели обычно, вид. Студенты занимают свои места, и я неожиданно осознаю, что нервничаю как мальчишка, когда вижу светлую головку, миниатюрную фигурку и очередную короткую юбку. В голову приходит идиотская мысль, что она сидела в ней рядом с аспирантом, и он мог видеть её ноги и красивые бёдра. А что, если она случайно и неловко прижалась к нему, вызвав такую же бурную реакцию, как у меня самого? Начинаю перекладывать методички с места на место, поправлять и без того ровные стопки.

Какая мне разница? Хоть пусть встречаться начинают и спят в одной постели. У меня своя взрослая, устоявшаяся жизнь, в которой нет места глупым девичьим капризам и юношеским, незрелым выкрутасам.

— Итак, тема нашего сегодняшнего занятия…

Я пишу на доске длинную фразу, рассказываю о том, что в конце первых сорока пяти минут нас ждёт тест. И, развернувшись к аудитории, натыкаюсь на открытый, устремлённый прямо на меня взгляд больших и очень печальных серых глаз. Незаконченная фраза застревает в горле.

Почему я чувствую себя предателем из-за того, что передал её аспиранту? Это же просто доклад. Я профессор, я решаю, кто с кем будет заниматься. Я заведую кафедрой и учебным процессом. И то, что правильнее для нас обоих держаться на расстоянии, по-моему, тоже очевидно. Иванова сидит одна за первой партой, просто записывает и ничего больше. Глаза правда грустные. Но в этот раз уже не из-за деда. Там больше не о чём беспокоиться. Ну, мало ли, может, у человека просто нет настроения. От деда я её спас, всё нормально.

Я раздаю двойные листы формата А4 с тестом, в котором студенты должны будут выбрать правильные ответы. Обычно я просто слежу за учениками во время написания самостоятельных работ, чем и занимаюсь в данную минуту, деловито расхаживая между рядами. Успеваю дойти до своего стола и сесть на место, когда звучит звонок. Смеясь и болтая, один за другим, мои ученики сдают свои работы.

Иванова сдаёт работу последней, её листы выглядят неестественно плотными. Будто преступник, опасающийся, что его поймают с поличным, отгибаю уголок её работы. Так и есть, внутри лежит послание. Когда последний студент уходит, закрывая за собой дверь, я хватаю её работу. Мне тридцать шесть лет, а я получаю любовные записочки.

Внутри оказывается открытка. Она красивая, аккуратная и блестит, явно сделана своими руками. Кажется, моя студентка увлекается скрапбукингом — это рукоделие такое, в котором с помощью специальных материалов и инструментов создают альбомы с фотографиями, открытки или трэвелбуки. Творчество — это похвально, у меня вот руки из пятой точки растут в этом плане.

Нервничаю, не решаясь её открыть. Дожил. Детский сад — вот единственная мысль, которая глухо ломится в мои виски с болезненным ритмом участившегося пульса.

Откидываю лицевую сторону двойной открытки, внутри изящно разворачивается эффектная золотая гармошка, на которой написано всего одно слово: «Трус».

— Что, прям так и написала?! — восторженно заливается смехом Макар.

Чёрт меня дернул поделиться своими переживаниями с этим качком с низкой моральной ответственностью. Но после прочитанного в открытке меня второй день подряд разрывает от возмущения. А брат позвал на пробежку, выудил из меня информацию и теперь радуется, будто миллион в лотерею выиграл.

Кивнув, молча бегу по пляжу. Ноги проваливаются в песок. Спорта не хочется, но это лучше, чем найти свою студентку и высказать, как сильно она не права.

— Что значит трус? — Останавливаюсь у кромки моря, где холодные волны взлетают вверх, обливая нас ледяными каплями. — Трус, Макар, это тот, кто трясется. Это свойство характера, неспособность преодолеть страх перед личной опасностью. Я не боюсь Иванову, я считаю, что подобные отношения между профессором и его студенткой просто недопустимы. И их надо прекратить на корню, пока всё это не зашло слишком далеко!

— Так уже зашло ведь, профессор. Поздно пить боржоми, когда пососал язык своей студентки, — ржёт младший.

— Я спасаю нас обоих! Я думаю не только о своей репутации.

— Вот это новость. Святой Ромзес засунул свой высокоинтеллектуальный язык в рот юной нимфетки. Ой, не могу! — Хватается Макар за живот. — Мы с Варькой сегодня по этому поводу пиццу закажем.

Обозлившись на его слова, я подставляю братцу подножку, его здоровенная туша летит вперед, и он зарывается носом в песок.

— Ты сдурел, что ли? — возмущается Макар, отряхиваясь.

— Не смей ничего рассказывать моей невестке!

Между нами завязывается потасовка, как два идиота катаемся по песку, мутузя друг друга.

— Ладно, — кряхтит Макарий, когда мне удается, ненадолго правда, но всё же положить его на лопатки. — Я не расскажу любимой жене о твоём грехопадении. Пусть образ моего брата будет всё таким же идеальным.

Я встаю, отряхивая спортивные штаны. Макар сплëвывает песок.

— К тому же сегодня я попытаюсь забыть эти глупости на настоящем взрослом свидании.

— Опять кого-то Валентина Павловна подогнала?

— Девушка работает оператором call-центра, ей тридцать пять, она давно в разводе, есть дача, она очень аккуратная, хорошо готовит, увлекается вышивкой.

— У меня сейчас прям привстал даже немного, — закатывает глаза Макар и снова бежит вперед, оставляя меня позади.

— Это лучше, чем спать с собственной студенткой! — доказываю свою правоту.

— А хочется? — На бегу поворачивается Макар, подмигивая. — Переспать хочется?

— Если бы у тебя не было кучи детей, я бы отравил тебя во сне! — кричу ему вслед, когда брат набирает скорость.

В шутку конечно. Он же мой брат. Преуспевающий бизнесмен, отец теперь уже троих детей. Муж, обожающий свою жену-актрису, кто бы знал, через что им двоим пришлось пройти, чтобы обрести свое счастье.

И как у этого маркетолога получается выглядеть так, будто он вылез из обложки «Менс Хелс»? Терпеть не могу своего брата, вечно он говорит правду и тычет мне ей в лицо. Хотя я делаю с ним то же самое, поэтому мы настолько близкие люди. На самом деле он настоящий друг и я всегда помогал и буду помогать ему во всём, просто этот гадёныш чувствует, как меня скручивает от одной мысли об Ивановой. Знает, что такое настоящая страсть, и желает мне того же, что пережил со своей любимой женой.

— Покажи мне её. — Возвращается брат, демонстрируя широкую радостную улыбку.

— Кого? Я сам ещё её не видел.

— Да не вышивальщицу, конечно, студентку покажи, смелую и горячую настолько, что смогла завести моего ледяного братца. И обозвать трусом.

Он снова хохочет.

— Макарий, каким образом я могу тебе её показать? Ты что думаешь, я её под столом во время пары на телефон фотографирую? Чтобы перед сном фотки разглядывать?

— А что, нет? — смеётся брат. — А я думал, все так делают.

Я качаю головой и снова бегу рядом с ним, уже несколько ручьёв пота сошло.

— После поцелуя ты наверняка уже нашел её в социальных сетях и в деталях рассмотрел все имеющиеся фотографии.

— Конечно же, нет! — строго парирую я, насупив брови.

Конечно же, да, я нашел Иванову в соцсетях. Но никогда в жизни никому в этом не признаюсь. Она очень красивая, милая, в ней есть какая-то задоринка, чертовщинка, которая заставляет меня улыбаться. Но она слишком молодая, чересчур юная. И она моя студентка. Это даже не обсуждается.

— Варваре тоже было восемнадцать, — пытается поддержать меня брат, хлопая по плечу.

Мы одновременно добегаем до спасательной станции — конечной точки нашего маршрута.

— Это было сто лет назад, тебе было гораздо меньше лет, чем сейчас. И ты не был её профессором.

— Ну почему? — улыбается брат. — Иногда, когда Валентина Павловна забирает наших детей с ночевкой, я бываю и её профессором, и полицейским, и строгим боссом.

Вздохнув, отпихиваю озабоченного братца с пути. А он по-прежнему смеётся.

— Она совершеннолетняя, Роман Романович, ей уже можно!

Три часа спустя я сижу в одном из лучших ресторанов города, поглядывая поверх меню на девушку, с которой познакомила меня мать — любительницу вышивки.

— Хотите креветок? Говорят, морепродукты здесь особенно хороши.

— Да, было бы неплохо.

Она стесняется. Спокойная, правильная, симпатичная. Не такая красивая, как Иванова, конечно же, но довольно милая. Что за бред? Сжимаю меню, вчитываюсь в прыгающие строчки, прерывисто вздыхая. Теперь я всех женщин со своей студенткой буду сравнивать?

Это разные девушки. У Ивановой стройные красивые ноги с изящными щиколотками, аккуратными круглыми коленками, а у моей сегодняшней спутницы совсем другая фигура. Лишнего веса нет, но и не модель для нижнего белья, конечно. Обычная хорошая комплекция. Не во внешности же дело, в конце концов, когда выбираешь себе спутницу жизни. И не в волосах и не в серых дымчатых глазах. Главное, чтобы человек был хороший.

— Роман, — прерывает она мои размышления, заставляя вынырнуть из меню. — А над чем вы сейчас работаете? Я имею в виду вашу профессиональную деятельность. Наверное, это занимает весь ваш день?

— Ко мне можно на «ты».

Она улыбается. А я погружаюсь в разговоры о работе, отдаю меню официанту, напяливаю улыбку, изо всех сил поддерживая беседу. После того, как моя научная деятельность надоедает даже мне самому, я интересуюсь её увлечениями. За окном начинается дождь. Вначале едва капает, а затем уже льет как из ведра. Нам приносят ужин, я всё чаще посматриваю на часы. Задумываюсь по поводу того, а выключил ли я утюг, когда гладил рубашку.

Наш столик расположен у окна, и, пока моя спутница рассказывает о том, как однажды совершенно случайно попала в Париж от работы бывшего супруга, я перевожу взгляд на мокрое стекло, за которым… Стоит Иванова.

Голова идет кругом, ритм сердца ускоряется до неуправляемого. Весь мир концентрируется на этой хрупкой девушке. У неё нет зонта. Она стоит и мокнет. Смотрит прямо на меня и мою спутницу, внимательно и очень проникновенно, как будто от этого взгляда зависит её дальнейшая жизнь. При этом её мокрые волосы прилипли к лицу, сосульками свисают на плечи, с них стекает вода. Заболеет же, дуреха.

— Извините, — перебиваю я свою спутницу и, медленно положив вилку на краешек тарелки, отодвигаю стул.

Как она здесь оказалась? Что она здесь делает?

Выхожу на улицу, морщусь от капель дождя, что тут же льются мне на лицо и голову, но моей студентки нигде нет. Повертев головой в разные стороны, возвращаюсь обратно в зал ресторана, сажусь за стол.

Но не могу перестать думать о насквозь промокшей девчонке. Между прочим, уже довольно поздно, на улице темно. И куда вот она сейчас направилась? Почему вообще шляется по центру в одиночестве в такое время? Хватаюсь за телефон, хочу позвонить ей и спросить, как она собирается возвращаться домой. Но понимаю, что это чистое безумие. Я не должен звонить своим студенткам. Я отвечаю за них во время пар, но не после. Это не мое дело.

Сославшись на резко возникшую головную боль, я заканчиваю текущую встречу. Спустя пятнадцать минут подвожу свою сегодняшнюю спутницу к дому. И перед тем как выйти из машины любительница вышивки тянется к моим губам.

Это что, флешмоб такой, что ли? Поужинала?! Поцелуй профессора!

Желания набрасываться на неё с ответным страстным поцелуем нет совсем. Но и обижать женщину не хочется, кажется, она хороший человек. Поэтому я любезно прощаюсь, желаю ей спокойной ночи и, поблагодарив за прекрасный вечер, жду пока она зайдет в подъезд.

А затем разворачиваю машину и, закипая от злости, еду обратно, искать промокшую насквозь дурочку, которой очень хочу объяснить, что такой красивой девушке опасно шляться одной по ночам.

— Иванова! — Толкаю дверь и выхожу на улицу, обнаружив девушку идущей вдоль дороги недалеко от ресторана. — Садитесь ко мне в машину! Сейчас же! Я отвезу вас домой и передам маме, уже поздно, вы мокнете.

— О! — вздрагивает моя студентка, испугавшись остановившегося возле обочины автомобиля и кричащего на неё профессора.

Смотрит на меня, но, мотнув головой, продолжает хлюпать по лужам, будто для неё не существует сильного дождя, льющегося с неба.

— Извините, Роман Романович, но у меня здесь дела первостепенной важности, планы, и я не обязана вас сейчас слушаться.

— Иванова, вы моя студентка, и я приказываю немедленно сесть в машину, пока не заболели воспалением легких!

Чтобы услышать, мы вынуждены говорить громче, в итоге на эмоциях кричим друг на друга. Вот оно. Восемнадцатилетние девочки, делающие проблему на пустом месте, там, где её нет.

— Старушке своей будете приказывать, Роман Романович! Мы сейчас не в университете!

Я остановился абы как, посреди города, а здесь нельзя парковаться. Это, конечно, верх идиотизма. Я сейчас на штраф нарвусь из-за неё, а самого так и подмывает улыбнуться. Старушке?! Меня разбирает смех. Но я быстро беру себя в руки и снова становлюсь профессором.

— Моё свидание — не ваше дело, Иванова! Садитесь сейчас же в машину.

— Нет, конечно, и не думайте, профессор, я и не претендую на то, что это моё дело. Ваша старушка — ваше дело, — пожимает она плечами.

Барабанящий дождь глушит её слова, я хмурюсь, прислушиваясь. Она меня злит и беспокоит одновременно. Я не понимаю себя, не могу разобраться, откуда столько эмоций из-за какой-то глупой девчонки, которая ко всему прочему перестала меня слушаться.

Иванова смотрит исподлобья, как будто что-то вспоминает, затем вскидывает голову, глядя прямо в глаза.

— Мне нравится работать над докладом с Виктором. Он такой приветливый, старательный и умный. Как думаете, если я его поцелую, он тоже поцелует меня в ответ?

Я вспоминаю, как жадно мял её рот, и меня тут же обдаёт стыдом и похотью одновременно. Нет, ну вы посмотрите на неё. Она совсем распоясалась. А как краснела и млела. Меня это очень-очень злит, но я как дурак ведусь на её провокации и хочу зашипеть, чтобы она не смела целовать моего аспиранта. Это глупо, конечно. Она имеет право целоваться с кем угодно. Я её профессор, и это всё, что должно быть между нами.

— Иванова, садитесь в машину, быстро! — говорю тише, но злее.

То ли испугавшись моего тона, то ли наконец одумавшись, моя студентка открывает дверь и забирается на переднее сиденье. А я, выдохнув с облегчением от того, что мне не пришлось запихивать её силой, сажусь за руль.

— Везу вас домой!

Воинственный запал спадает, и Иванова, опустив голову, начинает ковыряться в замке мокрой куртки. Я включаю печку.

— Как хотите, Роман Романович.

Я действительно везу её в сторону дома, но, не доехав совсем немного, заворачиваю на парковку соседнего, потому что мне нужно кое-что выяснить и поговорить с девочкой.

— Спасибо, что помогли с дедушкой, — неожиданно вспоминает студентка.

— Пожалуйста. — Я разворачиваюсь к ней и, положив руку на спинку сиденья, смотрю на девушку серьезно и строго, призывая всё своё благоразумие.

Но вместо суровости изнутри лезет что-то другое. Она такая промокшая насквозь, такая маленькая, нежная и беззащитная. Мне очень хочется обнять её, обогреть, высушить, в общем, снова помочь. Иванова красивая, несмотря на то, что вымокла и по виду не слишком отличается от мокрой курицы. Впрочем, ей идет даже это. Она неожиданно громко чихает. Так и знал.

— Снимите куртку и обувь.

— Что?

— Давайте, давайте, вы так заболеете.

Иванова слушается, расстёгивает куртку. Почему я так волнуюсь, когда она рядом? И дышу как-то иначе. Идиот. Ведь обычная молодая девчонка, я их столько каждый день в университете вижу. Всё эти потоки, группы, студенты. Таких обычных девочек там сотни.

— Ваша девушка пришла к вам на свидание, Роман Романович, в длинной юбке и мокасинах, вам правда такое нравится?

Она поднимает на меня свои красивые большие глаза, а я помогаю вытянуть руку из мокрой липкой ткани, внутри на Ивановой сухая толстовка. Это хорошо.

— Я не обратил внимания, — бурчу, помогая раздеться.

— Нет, ну кто идёт в ресторан с мужчиной в таком виде, Роман Романович? Да и рано ещё в мокасинах ходить, значит, это её парадная обувь.

— Говорю же вам, Иванова, я не заметил.

— Получается, вам всё равно с кем идти на свидание, что ли?

— Иванова! — строго.

— Ладно-ладно, молчу.

Перегнувшись через сиденье, раскладываю куртку на заднем. Должна быстро высохнуть, печка шпарит.

— Нам надо забыть о том, что произошло между нами, — нахмурив брови, смотрю прямо на неё. — Вы моя студентка, Иванова. Я ваш профессор. Нас обоих занесло не по делу, так бывает. Но это недопустимо и никогда больше не повторится. Вы плакали, я вас пожалел.

— Вы всегда целуетесь из жалости? А, тогда понятно, зачем ваша подружка надела мокасины и бабулькину юбку на свидание. Думаю, и на голове задумывалась гулька, но ввиду мышиного хвостика получилось, что получилось.

— Иванова! — усмехаюсь.

Блин, вот как с ней можно серьёзно разговаривать? Забавная она всё-таки.

— Всë-всë. Я рыба-сом, больше ни слова. Только лёгкое похлопывание губами.

Она демонстрирует ртом, что делают рыбы, и я снова усмехаюсь, нет, ну чудо какое-то, ей-богу.

— Я всё знаю, я не дурочка, Роман Романович. Я не собиралась никому ничего рассказывать. Мой рот на замке.

Это она тоже показывает соответствующим движением руки.

— Хорошо. И ещё — не нужно больше ничего писать мне.

— Извините, Роман Романович. Это больше не повторится, просто я разозлилась. Я не буду вам больше ничего писать.

— На том и порешим. Разувайтесь.

Послушно кивнув, нагнувшись и отстегнув ремень, Иванова расшнуровывает кроссовки. Даже по внешнему виду понятно, что носки у неё потемнели и полностью мокрые. Точно сляжет с температурой. Ну вот что она делала возле ресторана? Глупая, маленькая девчонка. Хоть бы зонтик взяла.

— Носки тоже.

Иванова смотрит прямо на меня. Я стараюсь себя вести как на паре, используя строгий и требовательный тембр голоса.

И моя студентка послушно стягивает носки. Надо согреть её. Это то, что делают бойцы МЧС. Это нормально.

— Давайте сюда ваши ноги.

На этот раз Иванова вообще не спорит. И, глядя на меня своими большими широко открытыми глазами, послушно кладет свои ноги на мои бёдра.

— Ну вот, ледяные, так я и думал. Как вы вообще додумались носиться под дождем, когда ещё так холодно?

— Не знаю, — шепчет Иванова, продолжая смотреть на меня во все глаза.

Мне кажется, она затаила дыхание, и хотя я изо всех сил пытаюсь придать своим действиям исключительно деловой характер, замечаю — её взгляд стал блестящим, немного с поволокой, будто у кошки. Отворачиваюсь сосредоточившись на том, что делаю. Кожа под моими руками моментально согревается, а студентка начинает ëрзать. Я смотрю на аккуратные маленькие ступни, круглые идеальные розовые пяточки и чувствую, что голова плывёт, а я впадаю в какое-то странное бредово-восторженное состояние.

— Иванова? — получается чуть пьянее и более тягуче, чем я рассчитывал.

Воздух как будто становится гуще. Это всё печка. Я поворачиваюсь к Ивановой, а она ко мне.

— Ммм? — отвечает моя студентка, без зазрения совести уставившись на мои губы.

Она смотрит так жадно. А я так хочу её поцеловать. Я ругаю себя за тот раз, но брежу новым. Ну не идиотизм ли? Теперь и я смотрю на её губы. А она снова на мои. Секунда, и ушлая красавица-студентка выдергивает ножки из моих рук и оказывается у меня на коленях, лицом к лицу.

— Иванова. — Крепко сжимаю её талию, мотаю головой, но с коленей её не скидываю, даже наоборот — прижимаю к себе. — Нам ни в коем случае нельзя!

— Да, Роман Романович, ни в коем случае! Это последний раз, я вам честно-честно обещаю. Вот просто клятвенно.

Я не успеваю глубоко вздохнуть и набрать воздуха в лёгкие, как получаю порцию чужого: девичьего, сладкого, с привкусом клубники. Из моей груди вырывается хрип, напоминающий голодный звериный рык. Глажу её спину, сгребая одежду, вжимая девушку в себя. С талии мои руки сползают на крепкие девичьи ягодицы. Страстно целую свою студентку, будто от этого зависит вся моя жизнь. Словно сдохну, если остановлюсь. Вся моя правильность и культурная речь летят к черту. Я материться хочу, потому что это просто ох… Охренеть, как с ней хорошо. Как приятно…

— Хорошо, — будто прочитав мои мысли, вторит Иванова мне в губы, ëрзает, пальчиками ласкает мои волосы, жмëтся ближе, со смаком обсасывая мои губы, отдаваясь нашему горячему поцелую полностью, — как же хорошо, Роман Романович.

Согласен. Как же быстро она учится — прилежная у меня студентка — с каждым разом всё смелее. Природа берёт своё. Наш поцелуй невероятен. С того, первого, раза ничего не изменилось. Вру! Стало ещё лучше, слаще и вкуснее.

Хочу большего. Я взрослый здоровый мужик, и ёрзающая на моем стояке красавица вызывает вполне конкретное желание. Мне нужно сделать её своей. Подчинить, подмять под себя, пометить как угодно. Издревле это простое стремление обладать желанной женщиной делало даже самых смелых и сильных мужчин идиотами, похоже, я не исключение.

А ещё я явно прогрессирую. Ещё полдня назад я не мог даже помыслить о том, чтобы завести отношения со своей студенткой, а сейчас вполне серьезно размышляю о том, достаточно ли галантно поиметь её на парковке между контейнерами с мусором и стойкой для выбивания ковров.

Но Иванова — это красивое и между тем очень юное создание — ожидаемо даёт заднюю. Потому что она только с виду такая роковая соблазнительница. На деле же, когда я начинаю вдавливать её в свои бёдра активнее, пропуская между нами руку и с удовольствием сжимая до одурения упругую девичью грудь, она пугается, деревенея в моих руках.

— Простите меня, Роман Романович, я не могу.

Я, конечно, тут же её отпускаю, я не насильник и ни одну женщину брать силой не собираюсь. Хотя поспорить с этой малышкой хочется так, что аж в глазах темно.

Моя горячая студентка переползает на свое сиденье и начинает тихонько хныкать, расстраиваясь, что подвела, разочаровав меня. И почему я не удивлен такому поведению?

— Простите, Роман Романович, я просто, я думала… Я... мне, мне правда очень нравится с вами, я просто растерялась.

— Всё хорошо, Иванова, всё нормально.

Несколько мгновений вмиг опечаленное тело активно протестует против такого расклада. Ему хочется продолжения и соответствующего яркого финала, но я беру себя в руки, вспоминая мертвых котов и ненароком раздавленных ботинками хомяков. А ещё голубя с вывернутым крылом и кишками наружу.

— Можно вас кое о чём попросить? — тихонечко шепчет Ивановна, пока я увлеченно разглядываю мертвую мошкару на лобовом стекле.

— Да. — Вцепившись в руль, сжимаю его, чтобы чем-то занять руки.

— Зовите меня, пожалуйста, Наташа. По крайней мере, пока никто не слышит. Мне это нужно.

— Хорошо, Наташа.

— Спасибо, Рома.

Я поворачиваюсь к своей студентке, от этого простого действия с моей стороны в её глазах отражается столько радости, что мне становится не по себе и одновременно приятно. Почему? Понятия не имею.

Отпускаю руль, протягиваю руку и беру её ладонь в свою. Её слезы моментально высыхают.

— Скажи мне кое-что, Наташ.

Я глажу её ладонь большим пальцем своей руки. Мне это ничего не стоит, а она полностью успокаивается.

— Да, Рома.

— У тебя уже был секс?

Наверное, нужно было приукрасить. И назвать это чем-то романтичным, вроде: занималась ли ты любовью, вступала ли в интимные отношения с каким-нибудь парнем. Но я решаю, что если уж она лезет во взрослую жизнь, кидаясь соблазнять своего преподавателя, пусть это будет прямо.

Наташа молчит.

— Думаю, нам обоим очевидно, Наташа, что каким-то странным образом между нами возникло сильное половое влечение. Ты должна понимать, что я всяческим образом осуждаю любые отношения между преподавателем и студентками. Я никогда не пользовался своим служебным положением и оценки ставил только за знания. Подобные связи считаю неправильными. Сейчас я перед тобой честен и жду того же от тебя.

— Да, профессор, — чувственно выдыхает Иванова, облизывая пухлые губы и заглядывая в глаза, заставляя задуматься, так ли нужно было идти у неё на поводу и останавливать наши сексуальные игры.

— Рома, — поправляю свою студентку.

— Да, Рома, — соглашается она.

— Но раз уж так вышло, что мы оба хотим одного и того же, и нас сильно тянет друг к другу, думаю, необходимо расставить все точки над «и». Прежде всего ты, Наташ, не должна строить иллюзий на мой счёт. Я тебя хочу, как мужчина, очень сильно хочу. Это правда. Но большего дать не могу. Между нами восемнадцать лет разницы, в таких условиях каких-то других отношений не бывает.

Наташа с шумом втягивает воздух.

— Поэтому я повторяю свой вопрос ещё раз. У тебя уже был секс с каким-нибудь парнем?

Я нарочно не говорю «мужчина», потому что даже представить противно, что моя студентка уже набрасывалась с такими же жадными поцелуями на другого взрослого мужика. Почему-то мне хочется верить, что её впервые так сильно замкнуло именно на мне.

— Нет, — опускает голову, — я девственница. У меня и парня-то не было.

Теперь с шумом воздух втягиваю уже я. С одной стороны, я рад, что эта красивая, нежная трепетная девушка всё ещё невинна, потому что бл*дство я не люблю и всяческим образом избегаю, но с другой — становится немного грустно, ибо в таком случае между нами ничего не будет.

— Тогда, Наташ, тебе лучше обуться, накинуть куртку и пойти домой. Время уже позднее, мама будет волноваться. Я подвезу тебя к подъезду, постараюсь как можно ближе, потому что носки твои явно испорчены, придется надеть кроссовки без них.

И тут Иванова начинает злиться, я прям вижу, как она закипает: дышит тяжело, поднимает свои кроссовки, резко натягивает на ноги, перегибается через сиденье, стремительно рванув свою куртку.

— Что плохого в том, чтобы не трахаться со своими одногруппниками, а ждать кого-то особенного? — выпаливает она, покраснев и окончательно расстроившись.

Такое юное, вспыльчивое создание. Эти перепады настроения: от слёз до радости, от умиления до гнева. Взрослые люди ведут себя по-другому. Они скрывают эмоции, взвешивая риски.

— Я хочу вас, вы хотите меня, в чём проблема, дорогой профессор?! Я совершеннолетняя, я сама могу выбрать, с кем будет мой первый раз!

— Наташа, я не могу взять на себя такую ответственность. Это неправильно. Ты ещё встретишь парня своего возраста, с которым у тебя вспыхнут чувства, и ты будешь жалеть, что не сохранила себя для него, а поддалась гормональному взрыву с первым попавшимся бородатым мужиком.

Иванова, не дожидаясь пока я подвезу её ближе к подъезду, со злостью толкает дверь машины и шагает в дождливый тёмный вечер.

— Вы именно тот, кем я назвала вас в открытке, Роман Романович. Вы самый настоящий трус! — Затем с силой хлопает дверью.