Строгий профессор

Глава 11. Он заступился за меня

Тайком выбравшись из комнаты Романа, я бегу к своему корпусу, задорно перепрыгивая через клумбы, деревянные мостки и мощёные дорожки. Скакать в короткой юбке занятие крайне неудобное, но я не могу остановиться, словно внутри меня включился особый бешеный моторчик. Где-то справа, за кустами, слышен шум и гогот. Все, кто планировали ехать на экскурсию уже собрались у автобуса. Даже издалека слышен гул студентов и преподавателей, толпящихся возле «икаруса». Стараясь не попасться, я втягиваю голову в плечи, наклоняясь как можно ниже.

В номере никого нет. Воздух пропах дешёвыми цветочными духами и копчëной колбасой. Моя соседка любит покушать. Судя по брошенным на её кровати вещам, она тоже собиралась на экскурсию. Забыв обо всем на свете, я подбегаю к зеркалу в ванной. Кажется, после интересных, горячих игр со своим профессором я очень изменилась. Красное лицо, щёки горят, и глаза сверкают, будто два фарфоровых блюдца. С ума сойти! Я выгляжу иначе.

Будто в моей жизни наступил совершенно новый, волнительный, ни на что не похожий период. Трясусь и одновременно очень сильно радуюсь. Снимая нервное напряжение, давлю на края раковины и прыгаю как кузнечик, не желая успокаиваться. Я точно повзрослела. Такого со мной никогда в жизни не было. Вот ни секундочки не сомневаюсь, что теперь я настоящая женщина. Ну почти женщина. Осталась одна маленькая формальность.

Жаль с Евкой нельзя поделиться, пусть бы удавилась от зависти. Уверена, её молоденькие мажорчики ничего такого не умеют. Мой Рома — он просто гений в этом. Как он всё там ловко выделывал! Ему, кроме методичек и докладов по литературе, обязательно нужно выпустить пособие о том, как выписывать языком алфавит между женских ножек. О боже, думаю об этом и снова горю.

Есть у меня школьная подруга Юлька, она переехала в другой город, и мы с ней часто по скайпу созваниваемся. После поездки обязательно расскажу ей, как мне было хорошо! Без подробностей и имён, конечно, но с жаркими фактами и яркими моментами. Не могу не поделиться. А Евке нельзя, она же в миг догадается, что речь о моем чудесном профессоре.

Это кайф и абсолютный восторг — разделить минуты удовольствия с мужчиной своей мечты. Сжав кулачки, жмурюсь от радости. Возможно, выгляжу как дура, но какая в самом деле разница, если я счастлива.

Заметно трясутся руки, мешая расправить и натянуть тугие джинсы на ноги. Сейчас скажу всем собравшимся, что просто хотела переодеться и слегка потерялась. Извинюсь за опоздание.

Внутри всё поёт, я не могу справиться с потоком эйфории. Заболоцкий ласкал меня, облизывал, где хотел, трогал в разных местах. Мой строгий профессор просто балдел от наших взаимных поцелуев. Голова кружится. Не помню и не понимаю, куда дела носки. Просто безумие какое-то. Мечусь по комнате, открываю шкаф, копаюсь в сумке. Всё время мечтаю о Роме. Даже сейчас, когда между нами случилось так много, я желаю ещё большего. Жаль, мы не можем ехать рядышком, на соседних креслах в автобусе. Это вызовет лишние подозрения.

Он такой нежный и в то же время требовательный. Мне очень-очень понравилось. Профессор творил со мной невероятные штуки. Он меня просто размазал по покрывалу, настолько сильно я впечатлена произошедшим. Я теперь неделю, а то и две, не стану мыться.

Ведь это же что-то значит? Дышать больно от восторга и трепета. Конечно, Роман не может быть таким с каждой своей подружкой в мокасинах. Такая страсть и нежность — это только для меня.

Покончив наконец с переодеванием, пытаюсь покинуть номер. Как же эта дверь закрывается?! Боже, я сую ключ не в ту скважину да ещё и вверх ногами.

Он же сказал, что я нравлюсь ему. Наши отношения наверняка исключительные. Не станет он целовать туда первую встречную. Фу, нет, не может быть. Я уверена, что я для него, как и он для меня, очень особенная. А ещё он закрывал глаза во время поцелуя.

Трижды возвращаюсь к двери и дергаю ручку, проверяя не осталась ли она открытой. Моя соседка не переживет, если кто-то украдет её хлопковые труселя в синий цветочек. Она любит их развешивать на батарее, а потом рассказывать, что здесь всё плохо сохнет. Бегу тем же маршрутом, прямо к автобусу.

— Ну, наконец-то, Иванова, вы почтили нас своим присутствием! — набрасывается на меня Баранова. — Весь коллектив должен целый час ждать одну…

— Лариса, остынь! — неожиданно громко и резко заступается за меня Роман Романович, заставляя меня потупить взор и покраснеть до кончиков волос.

Поверить не могу и сейчас просто умру. Он правда это сделал — грамотно заткнул ей рот, чтобы она не смела на меня кричать.

— Я сам разберусь! Хочешь успокоиться — разберись в причинах своего несчастья. Хочешь понервничать — разберись с причинами счастья.

Явно не понимая смысл сказанного, Баранова, оскорбившись, замолкает и, отвернувшись от нас обоих, ставит свою длинную изящную ногу, обтянутую узкими голубыми джинсами на подножку.

— Это тавтология, Роман, и ты прекрасно это знаешь. Ты обязан её наказать!

— Вот когда я узнаю причину опоздания, тогда и смогу рассудить, каким именно должно быть наказание.

— Да очевидно же, что девчонка много на себя берёт.

— Знания никогда не бывают лишними, Лариса. Мы во всём разберёмся.

Профессор смотрит мне в глаза, указывая рукой заходить в автобус, я послушно киваю. На ступенях, при входе, возникает заминка и Заболоцкий как бы случайно грудью прижимается к моей спине. Сердце уходит в пятки. Волоски на шее становятся дыбом. Я чувствую его, узнаю по сладостным ощущениям. Какой же он особенный!

Прохожу между рядами и, плюхнувшись на пустое место рядом с Паньковым, снова слышу сдержанный тон профессора:

— Прежде чем делать какие-то выводы, надо всё ещё раз перепроверить, — строго обращается он к англичанке.

Эта фраза из прошлого заставляет меня съëжиться. Да, тогда, два года назад, он сказал точно так же. Страх ударяет куда-то в затылок и разлетается вдребезги. Сомнения с годами никуда не скрылись и не улетучились. А что, если мой любимый профессор узнает о том, что именно я натворила? Он меня не узнал, внешне я изменилась, подросла, но вдруг…

Устраиваясь поудобнее на сиденье рядом с Паньковым, я снова думаю о профессоре. Не должна моя тайна оказаться концом света, он взрослый человек, он поймет, он простит. Хотя я и не собираюсь ему ничего рассказывать — только если случайно. Но нарочно признаться вот в этом? Нет уж. Увольте. Я ему нравлюсь, сегодня он показал, как сильно. Не позволю бывшим секретам разрушить наше счастье.

Не важно, ничего уже не важно. Муки совести — это прекрасно, но они не должны мешать развиваться в будущем. Профессор оборачивается, блуждая глазами по салону и выискивая меня. От этого маленького знака внимания сердце снова заходится. Всё будет хорошо, уже ничто не собьëт нас Романом с намеченного курса.

Автобус плавно выруливает на трассу. Подпираю щеку рукой, уткнувшись носом в окно. Как же хочется под бочок к профессору, а не вот это вот всё.

Студенты привычно гудят, громко разговаривая друг с другом, преподавательский состав ведёт себя тише и гораздо сдержаннее, но в общем в «икарусе» шумно. Не могу усидеть на месте. Меня как будто из горшка цветочного с корнем выдрали и бросили без воды и земли на пол. Хочу к нему! Мечтаю сидеть рядышком и обсуждать экскурсию, бутерброды, дорожные знаки, метеорологические условия, да какая разница, что обсуждать, лишь бы с ним. Он же такой умный и интересный, у него же не голова, а дом советов. Даже сообщение не могу послать ему, когда он сидит рядом с «этой».

— Ну какая же она лапочка в этих джинсах.

Мне неинтересно слушать своего одногруппника, но Паньков будто пластиковая игрушка, оснащённая механизмом завода. «Лариса Владимировна то, Лариса Владимировна сё»

— А если я подарю ей цветы? Иванова, как думаешь, это не перебор? — шепчет мне на ухо Паньков, а я глаза закатываю, продолжая подпирать щеку.

Лучше бы он в компьютерные игры играл и всякую гадость курил, как все нормальные парни его возраста.

Прижимаясь к моему плечу, одногруппник обдает меня запахом сухариков со вкусом холодца с хреном.

— Ты собрался встречаться с преподавательницей? Прям по-настоящему встречаться? На свидание её позовешь, в киношку? Купишь ей «Биг Мак»?

— Нет, конечно, не тупи, Иванова. Просто она классная, мужчины оказывают ей знаки внимания. И я хотел бы. Вон Заболоцкий глаз не сводит, но только пусть попробует к ней в номер пойти, я пожар устрою! Я за этим гадом присматриваю. Эх, мне бы на его место сейчас.

Раздражает. Ох уж эти домыслы его детские. Так и хочется закричать в лицо, что Заболоцкому нравлюсь я. Я и только я одна, но, конечно, молчу. Не дура же, понимаю, что нельзя.

— Может, поменяемся? — резко оборачиваюсь, с ума схожу от желания сделать это на самом деле.

— Думаешь? — загораются глаза Панькова.

— Да шучу я, не захочет Баранова со студентом сидеть, успокой уже свое тельце тщедушное. Она фифа, говорят, у неё «папик» есть. Зачем ей студент первого курса?

— Жаль, — печалится Паньков. — Я бы любил её всей душой.

— К концу университета ты наберëшь мышечную массу и сможешь быть её мальчиком для души. Но для этого надо много и упорно тренироваться. И так как с головой у тебя не очень, я имею в виду общее развитие, надо её физическим брать.

— Думаешь?!

— Абсолютно, — резко киваю головой, по-прежнему не отрывая ладонь от подбородка.

— Я хочу жениться, Нат! Физически мне мало, — обижается он. — Я мамке уже рассказал, что выбрал невесту.

Меня разбирает смех, я давлюсь жёстким сухариком, и Паньков стучит мне по спине. Я даже на мгновение забываю, что скучаю по своему профессору.

Надо же, как мы с ним синхронно вляпались, просто очевидное и невероятное.

Паньков опять наклоняется, начиная доказывать, что Баранова ему очень подходит. Близость одногрупника вызывает дискомфорт и стойкое желание отодвинуться. Но дело не конкретно в нём, просто отныне другие мужчины мне неприятны. Существует только Роман Романович, и именно он мне интересен и нужен. В какой-то момент даже хочется пересесть или попросить Панькова отстраниться, но я беру себя в руки. Он ведь хороший парень. Поначалу мы не поладили, но позже, подружились, сошлись по некоторым вопросам, и теперь мне его даже немножечко жаль, с учетом того, что он влюблен в свою учительницу. И, понятное дело, ничего такого ко мне не испытывает, но всё равно, когда он наклоняется так близко, хочется отпрянуть.

Через щель между сиденьями иногда видны профили Барановой и Заболоцкого. Теперь я ревную ещё сильнее. Она ведь взрослая женщина, уважаемый преподаватель, заслуженный педагог, с ней отношения — это правильно, а я постыдная тайна, сама всё понимаю, не дурочка.

Спустя какое-то время мы подъезжаем к Аджимушкайским каменоломням. Вываливаем гурьбой на улицу, слушаем долгую вводную речь экскурсовода, после чего движемся в сторону южной части каменоломни, где раскопан и отгорожен небольшой участок, занятый экспозицией «Музея истории обороны». Здесь творилась история. Часть Крымского фронта вела оборону против немецких войск. Раскопанные ходы очень длинные, многие километры скрыты под завалами, образовавшимися в результате попыток нацистов подорвать кровлю. Мы с Паньковым идём гуськом, синхронно изображая интерес к рассказу и экспонатам.

— Мне кажется, что после твоего позорного выступления с докладом, Баранова тебя никогда в жизни не простит. Уж прости за откровенность.

— Ну, не так уж плох я был.

— Ты был очень плох.

— Просто растерялся, — шепчет почти жалобно. — Надо напиться и признаться ей в любви.

Я резко останавливаюсь и несколько студентов сталкиваются со мной, влетев мне в спину. Пропускаю их, извинившись.

— Не вздумай, Паньков!

— Почему? Женщины любят откровенность.

— Женщины любят уверенных, сильных, недоступных, — заглядываюсь на Роман Романовича, который увлечённо слушает экскурсовода.

На меня тут же нападает приступ нежности и тоски. Вспоминая нашу близость, хочется прожить каждую минуту заново, прочувствовать, воскресить сладкие моменты. От всего этого снова краснею, дышу иначе. Хоть бы ещё одну минуточку вдвоём!

Немного впереди, во главе колонны экскурсии, Заболоцкий наклоняется и, запихнув руки в карманы, с интересом рассматривает фрагменты разорванного снаряда. Вот уж кто умеет держать лицо. По Роме в жизни не скажешь, что чуть больше часа назад он поддался нашей общей страсти и чуть не сделал меня своей окончательно. Забыть не могу, как в его глазах полыхал жгучий огонь, а язык выписывал кренделя на моем дрожащем теле. Даже сейчас смотрю на него и внутри разливается звенящее тепло, кожу покалывает, сердце замирает. Честно говоря, немного обидно, что я на него любуюсь, а он на меня даже не смотрит. Голова идет кругом.

— Куплю ей торт.

— Почему сразу торт? — спрашиваю без особого энтузиазма. — Она, похоже, на диете, — вздохнув, решаю немного отстать.

Пусть мой дорогой профессор подумает, что я упала в яму между ограждениями, может, тогда он обратит на меня внимание.

Рассматривая собрание военной графики, не замечаю, что наша группа совсем пропала из виду, и вместо знакомых студентов вокруг толпятся китайцы. Они охают и ахают, размахивая зонтиками и разговаривая на непонятном мне языке.

Но я решаю не спешить, в конце концов, три десятка военных зарисовок, карикатур и мини-плакатов важнее, чем разговоры Панькова о его несчастной любви. Что-то мне нравится, что-то заинтересовывает так сильно, что я прилипаю носом к стеклу.

— Дальше есть зал живописи и акварели военных лет, очень красиво, Наташ, но стоит поторопиться, а то придётся бегом догонять свою группу.

Заболоцкий остановился рядом, при этом выражение лица абсолютно профессорское, даже немного высокомерное. Сердце бьётся как сумасшедшее, внутри взрывается фейерверк восторга.

Он вернулся за мной! Возник из ниоткуда, значит, следил, ему не всё равно. Сейчас, без свидетелей, Рома смотрит на меня иначе, с какой-то игривостью. По телу бегут мурашки.

— Роман Романович, — приподнимаю я правую бровь. — Какими судьбами? Неужто Лариса Владимировна разжала клешни и отпустила вас на волю?

— У преподавателей своя атмосфера. Это определенный дух, содружество, исключительно деловые темы, обсуждаемые со всех точек зрения.

— Скукота, короче говоря.

У меня чуть сердце не останавливается, когда Заболоцкий просто берёт и улыбается мне.

— Потерял тебя, — шепчет.

Можно ли умереть от счастья? Кажется, что да. Он разворачивается к тёмному проходу, соединяющему две галереи и указывает мне в нужную сторону, призывая вернуться к группе. Засмущавшись и почувствовав, как внутри всё тлеет, я тоже улыбаюсь, неловко убирая пряди волос за уши. Иду за ним.

А китайцев становится ещё больше, и они облепляют нас со всех сторон, будто садовые муравьи, деловито спешащие по своим муравьиным делам. Мы оказываемся в толпе, совсем близко, и Рома наклоняется к моему уху, сладко касаясь мочки губами:

— Приходи ко мне в комнату после десяти. Я буду ждать.

Вечер сегодня теплый, безветреный, погода просто замечательная. После трëхчасовой экскурсии часть группы отправилась в пиццерию, некоторые, собравшись группками, ушли гулять к холодному весеннему морю. А я вернулся в комнату, решив отдохнуть и поразмыслить над собственным поведением. Снова накатил приступ самоедства. Покоя как не было, так и нет.

Стоя на темном балконе и поглядывая на часы, я понимаю, что у меня — профессора Заболоцкого — нет ни морали, ни силы воли. Да и совесть где-то в брюках затерялась. Вот зачем я позвал Наташу к себе в номер? Чтобы ещё больше развратить её? Потешить своё мужское самолюбие? Использовать юное тело первокурсницы для собственной услады?

Девочка молоденькая, чувственная, совершенно неопытная, естественно, что реагирует она на любое моё прикосновение ярко и страстно, как ни одна из моих бывших пассий. После нежных стонов Ивановой и тщательно искусанных губ, соображать рядом с ней просто невозможно.

Но оправдание, конечно, слабое. Я-то взрослый мужик и думать должен за двоих. Конечно, ей нравится то, что я с ней делаю — это естественно. Всем нравится. Вот Баранову оближи с ног до головы, разве она не будет довольна? Безусловно будет. От этой мысли появляется лёгкое омерзение.

Ну а дальше-то что? Куда нам двигаться в наших запутанных непристойных отношениях? Лишу её невинности и начну приглашать к себе домой после пар? Но не с ночевкой, конечно же, это не наш случай. Эдак часов до девяти, чтобы Иванова могла вернуться домой в «приличное время». Не слишком поздно — так, чтобы мать не успела заподозрить дочь в отношениях с ушлым преподавателем и, самое главное, не начала волноваться! Чувствую себя Гумбертом из «Лолиты», осталось ещё жениться на Барановой для прикрытия, стараясь припрятать свою дикую страсть к студентке.

Качнувшись на пятках, сжимаю балконные перила. А что же дальше? Получив дозу плотских утех после окончания её и моих пар, я стану подвозить Иванову, воровато останавливаясь за квартал до её дома. Она будет прятаться от соседей, наклоняясь ниже уровня окон, а я — придумывать оправдания для друзей и матери. Правду будет знать лишь мой младший брат, ну потому что от него невозможно что-то скрыть.

Однако всё это низко и подло. Такие странные секретные отношения унижают женщину. Я к такому не привык. Да и Наташе в её юные годы нужна чистая светлая любовь и романтика.

Взглянув на часы, про себя отмечаю, что десять давно уже есть, а Ивановой всё нет.

Разве мог я ещё полгода назад помыслить, что втянусь в низкопробную интрижку, совратив совершенно юное невинное создание?

Да, Наташа смелая, честная и эмоции свои выдает на-гора, но она ведь совсем не знает жизни. Сама сказала, что даже парня у неё не было.

Защищаю её от бестолкового студента, чтобы превратить в кого? В свою личную секс-рабыню? Да и не примет она такие фривольные отношения. Поначалу ей всё интересно, она, можно сказать, познает новый для себя мир. А дальше-то что? Ей захочется свиданий, совместных прогулок, демонстрации наших отношений направо и налево, как делают парочки её сверстников.

И можно бы выкинуть из головы, но не получается. На экскурсии, внутри пещер, оглянулся, а Наташи среди студентов нет. Испугался. Хотя куда она могла деться? Очевидно же, что отстала от группы, но все равно кольнуло. Напрягся.

Со мной такое впервые, вроде и понятно, что похоть затмевает мозг, но с другой стороны, если Ивановой нет там, где она должна быть, я откровенно нервничаю. Условились же, девочка придет ко мне после десяти. Нужно набрать номер и узнать, но я тяну, выжидая. Терпеть не могу, когда опаздывают. Вместо разговора с Наташей звоню брату.

— Доброй ночи, Макарий, как дела, как малыши?

В трубке слышны громкие визги, смешанные с плачем совсем ещё крохотного младенца.

— У нас всё отлично! — перекрикивает шум Макарий. — Сам как?

Улыбаюсь, рад за него. Всё-таки очень хорошо, что он помирился и вошёл в новую фазу любви с Варварой, матерью своих детей. Это правильно.

Заслушавшись детским смехом и милыми разговорами племянниц, долгое время не отвечаю брату. Мечтаю ли я о таком же? Думаю, да. Вот только нужно найти правильную женщину. И уж, конечно, не ту, что сама ещё ребенок. Макарий всё понимает.

— Смотрел в интернете. Сейчас у вас дискотека по плану, почему же тогда мой скучный профессор звонит мне вместо того, чтобы отчаянно дрыгать попой?

— Потому что танцы — это удел молодых и гибких, а у меня, как тебе известно, чёрный пояс по закостенелости.

— Ты себя недооцениваешь, мой милый друг. Я хорошо помню, как в двенадцать лет ты отлично танцевал ламбаду, жаль видео не сохранилось, но есть слайды.

— Твои слайды теперь уже некуда всунуть, диапроектор сгорел вместе с бабушкиным домом.

— Я бы нашел куда всунуть, но раз уж ты сам затронул эту тему, профессор, как обстоят дела с юной любительницей знаний?

— Она отлично выступила с докладом, я горжусь ею. Мои коллеги оценили нашу совместную работу, оставив множество положительных отзывов.

— То есть ты всё ещё не трахнул её?

— Макарий, выбирай, пожалуйста, выражения. Наташа, конечно, современная девушка и открыта в своих желаниях, но достойна большего, чем …

— Чем ты?

— Чем я.

— Пригласил, значится, её на концерт для гобоя ре-минор, а она сбежала на местную Керчинскую дискотеку?

Вздыхаю.

— Макарий, твоё скудное представление об интересах высокоинтеллектуальной общественности оставляет желать лучшего.

— Значит, всё-таки концерт номер два для цимбал с оркестром.

— Не пойму, что тебе сделали цимбалы?

— Они смешные и усыпляют моего младшего, так что в какой-то мере я без ума от цимбал.

— Ты просто не разбираешься в музыке, твой плебейский вкус ограничивается грохотом и бесконечным повторением одной и той же строчки в течение пяти минут, — вздыхаю, вглядываясь в толпу студентов внизу.

— Что-то ты кислый, Роман Романович.

— Лучше бы я вернулся на кафедру и поработал над своей монографией, — смотрю на часы, а там уже перевалило за половину одиннадцатого.

— А позвонить и поинтересоваться причиной, почему барышня игнорирует твою интеллектуальную тушу, ты, конечно же, не догадался?

И откуда только он всё знает?

— Спокойной ночи, Макарий.

— И вообще, подари ей шоколадку, маленькие любят сладкое.

Усмехнувшись, заканчиваю разговор и выбираю в списке контактов Наташин номер. Чувствую неуместное волнение. Поддаюсь этой слабости снова и снова, как будто самому едва исполнилось восемнадцать. Она сразу же берет трубку, и мой рассудок моментально мутнеет. Все уговоры и доводы, озвученные ранее, летят к черту.

— Роман Романович, — голос моей студентки звучит хрипло и как будто чуждо ей самой.

Напрягаюсь.

— Роман Романович, я, кажется, чем-то отравилась в дороге. Простите меня, пожалуйста.