Строгий профессор

Глава 2. Добро пожаловать в реальность

— Так да или нет? — строго спрашивает профессор. — Да или нет, Иванова? Вы спите или притворяетесь?

Тёмная будуарная комната почему-то светлеет, расширяясь и покрываясь выпуклой штукатуркой. Облепив белизной поверхность стен до середины, ниже просторное помещение очерчивается панелями дсп. Голос профессора из бархатистого и томного становится металлическим, а к тишине прибавляется дружный студенческий гогот. Отлично, мне всё это приснилось. Упс...

— Нет, я не сплю. Уже не сплю.

Очнувшись, подрываюсь с места, становлюсь ровно, как и положено студенту перед преподавателем. Понимаю: я не в красивой комнате с изысканными тёмными обоями, привязанная к гигантской двуспальной кровати с кружевной кованой спинкой, я в аудитории родного университета. И, кажется, сейчас все ржут именно надо мной.

— Всякое со мной бывало на лекциях, Наташа Иванова, но чтобы кто-то вот так откровенно храпел. — Все снова дружно ржут. — Это в первый раз. Вам совсем не интересно?

Его красивое лицо с яркими голубыми глазами, мужественным подбородком и прямым носом так близко передо мной впервые.

— Мне интересно, Роман Романович. Я люблю литературу.

— Понимаю. — Присаживается он на стол на ряд впереди нас. — Она вас убаюкивает.

Все снова смеются, а я цепляюсь пальцами за край стола, стараясь не показывать виду, как сильно нервничаю. Роман Романович — единственный преподаватель в нашем университете, учившийся во французской Сорбонне, а я уснула на его лекции. Это фиаско.

— Наталья, Пушкин на моём месте, обратившись к вам, сказал бы: «Вы назвали меня дураком. И я дал бы теперь вам оплеуху, да не хочу: аудитория подумает, что я вам аплодирую.»

Я киваю, как будто поняла его. В книжках про любовь, которые я так люблю читать перед сном, шикарный преподаватель восхищается особенной, умной, талантливой, влюблённой в него студенткой. Только это не наш случай, я ни хрена не особенная и половину из того, что он говорит, вообще не улавливаю. Роман Романович не знает мою фамилию без журнала и запоминать не планирует. Но сердцу не прикажешь, и я моментально теряюсь в его синих, как небо, глазах.

А Заболоцкий смотрит на меня так же горячо, как мог бы смотреть на кустик герани на подоконнике деканата. Сгораю от стыда и обиды. Хорошо, что он понятия не имеет о содержании моего сновидения.

— Останетесь после пары, Иванова, сходим к декану и обсудим режим вашего сна.

Неприятно и боязно, только проблем в деканате мне и не хватало.

Профессор спускается по деревянным ступеням между рядами лекционной аудитории и, взяв в руки мел, с противным скрипучим звуком чертит линию на темно-зеленой доске. А затем ниже, постукивая по всё той же тёмной поверхности, пишет: «Кинематографичность отечественной прозы рубежа XX–XXI веков.»

— Не понимаю, чем он тебе так нравится? Занудный мужик, — наклоняется ко мне одногруппница по имени Ева.

— Он просто серьёзный и начитанный.

Ева, бросив быстрый взгляд на Заболоцкого, начинает изображать тембр голоса профессора:

— Теоретическая значимость литературы состоит в том, что теоретически литература сплошная теория теоретичности.

Тихонько смеюсь, стараясь не зацикливаться на том, что весь поток по-прежнему на меня пялится, перешептываясь.

С Евой мы познакомились на посвящении в студенты, я ей чем-то понравилась. Наверное, тем, что стараюсь хорошо учиться и всегда даю списывать. Ева никак не уймëтся и продолжает обсуждать преподавателя.

— Заболоцкий мне неинтересен, то ли дело Лаврентий Геннадьевич, наш физрук. «Сели-встали, сели-встали». А мужику, между прочим, сорок в этом году стукнуло. И что мы имеем? Глаз горит, руки до сих пор чешутся. Вон видишь, на первом ряду Крапоткина с романо-германской филологии? Так он за зад её ущипнул, она в столовке хвасталась.

Сжимаю губы, чтобы не смеяться в слух, Заболоцкий и так смотрит на меня как на врага народа. Это он ещё сон мой не видел, а то, наверное, и вовсе прибил бы, обозвав аморальной, слаборазвитой личностью. Мне стыдно за свои видения, хоть я за них и не в ответе.

— Почему ты не разбудила меня? — Тру глаза, совершенно забыв, что с утра накрасила их тушью, размазываю косметику, превращаясь в панду. — Я просто вырубилась и всё.

— Зато он уделил тебе внимание, раньше и не знал, как тебя зовут. А тут даже за журналом сходил. Почти двести человек поток, шутка ли. Пока нас всех запомнишь.

— Дед всю ночь орал, не выспалась, — сообщаю я, снова зевнув. — Он нам спать вот уже месяц не даёт. Мы с мамой в комнате закрываемся, а он по коридору ходит, мочится везде. Трэш полный.

Профессор продолжает писать на доске, холодным, уверенным тоном рассуждая о творчестве целого ряда значительных фигур литературного процесса, а я неосознанно любуюсь тем, как натягивается пиджак на его широкой мускулистой спине, как красиво облегают брюки его крепкие ягодицы. Говорят, кроме литературы наш профессор уважает спортзал. Расслабляется там, когда интеллектуальные талмуды перестают помещаться в его умной голове.

— Роман Романыч не женат, детей у него нет, и о наличии девушки мне ничего неизвестно. Так что у тебя есть все шансы.

Я жалею, что поделилась с Евой, назвав профессора симпатичным. Теперь она каждый раз меня этим поддевает. Конечно, никакой физрук с ним не сравнится. Просто в начале года, когда мы, совсем ещё зеленые первокурсницы, пришли на «Осенний бал», Заболоцкий там тоже был, следил за порядком. И Ева, привыкшая получать всё и сразу, пригласила самого сексуального преподавателя на медленный танец.

Роман Романович её послал. В литературной, изысканной форме, конечно же, но Ева не забыла и затаила на самого красивого преподавателя нашей кафедры злобу.

— Беруши купи, — Ева обтëсывает мизинец пилочкой, успевая осматривать аудиторию.

Вздыхаю. Евка — дочка богатых родителей, она понятия не имеет, что такое жить в однокомнатной квартире с дедом, у которого в разгаре прогрессирующая деменция. Я хотя бы в университет хожу, а мама дома с ним круглыми сутками.

— Беруши не помогают.

— Сдайте его в психушку.

— Если бы всё было так легко.

Если у человека есть родственники, и он не кидается на прохожих с ножом, никто его никуда не возьмёт, да и жалко. Всё-таки родной дедушка.

Ева быстро забывает о моих проблемах, начиная рассказывать последние сплетни. Заболоцкий снова делает нам замечание, и мне становится ещё хуже.

В этот момент звенит звонок, и я собираю со стола конспекты, надеясь, что преподаватель обо мне не вспомнит. Но, когда я следую с общим потоком студентов к выходу из аудитории, Роман Романович меня останавливает.

— Иванова, я же сказал. Мы с вами идём в деканат.

Еще сегодня утром я мечтала остаться с ним наедине. И вот сейчас мы идëм вдвоём по коридору, а у меня ощущение, будто я под конвоем. Да ещё эта моя сумка дурацкая с наполовину оторванной лямкой. Идиотский пакет с физкультурной формой. Он-то с двумя папочками, движется изящно и легко. А я поправляю всю свою барахляндию на один бок, будто перекошенная.

— Вы мечтаете стать кассиршей в нашем буфете? — не повышая голос и улыбаясь встреченному преподавателю, спрашивает Роман Романович.

— Нет, — свожу брови на переносице, поворачиваясь к нему.

Он на меня, конечно, не смотрит. Спину держит прямо, шагает чётко и ровно, как будто перед ним леска натянута, указывающая ему путь следования.

— Окончив наш факультет, Иванова, вы могли бы стать государственным деятелем, дипломатом, писателем, публицистом, критиком, ну или просто переводчиком. Но если вы будете спать на лекциях, то я полагаю, смогу договориться для вас и устроить кассиром. Вы хорошо считаете, Иванова?

Есть у Заблоцкого такая привычка — размазывать собеседника по стеночке. Я её давно заметила, но, когда это лично меня не касалось, я восхищалась его ловким умом и сообразительностью.

— Это было один раз, — лепечу себе под нос.

— Хотя нет. Профессия продавца-кассира предполагает умение распределять внимание, не теряя концентрации, а вы можете уснуть во время смены. Но стрессоустойчивости у вас не отнять. Я бы никогда не смог уснуть в помещении, битком набитом людьми.

Роман Романович открывает для меня дверь деканата, пропуская вперед, и сердце уходит в пятки. Вообще-то я нормальная студентка. И мне хочется плакать, что именно он приволок меня на ковер к декану.

— Ширина на месте нет, — С грохотом припечатывает лист дыроколом методист и секретарь в одном лице. — Сказал, сегодня его не ждать.

Сердце медленно возвращается на место, и я позволяю себе тихонечко выдохнуть. Как и в любом замкнутом социуме, в университете новый день — это как совершенно другая история. Завтра Заболоцкий забудет мою фамилию, так что вряд ли мне влетит.

Заболоцкий — неженатый красавец и, конечно же, все местные курочки только и ждут, как бы пофлиртовать с ним. Роман Романович всегда охотно идет на контакт. Он вежливый и воспитанный, со всеми галантен и учтив. Вот и методист, отложив металического зверя в сторону, ставит локти на стол, интересуясь, зачем Заболоцкому понадобился декан.

— Я хочу объяснить этой юной красавице, что долго спать вредно. Вот даже Аристотель писал, что сон больше восьми часов может привести…

Дальше я уже ничего не слышу. Мне глубоко фиолетово, что там писал Аристотель, и писал ли он вообще…

В уши как будто меда налили, сумка съезжает с плеча, пакет вываливается из рук, в голове шум, пальчики ног заметно покалывает. Заболоцкий, самый горячий препод нашей кафедры, мужчина, от которого у меня подмышки потеют, а в мозгу все извилины склеиваются, назвал меня красавицей.

Сейчас просто с ума сойду или хотя бы сознание потеряю. Я никогда не слышала, чтобы он звал кого-то из наших таким образом. Хотя где бы я могла это услышать? Я же так близко к нему первый раз в жизни.

Ай, к черту! Дайте мне насладиться моментом. Он считает меня красивой? Он считает меня красивой!? Он. Считает. Меня. Красивой. Мое бледненькое лицо окрашивается в пурпурно-малиновый, и даже уши начинают гореть. Я это чувствую. Если я сейчас станцую джигу-дрыгу, меня не поймут неправильно?

— Что же, нам придется покинуть это прекрасное место и посетить вас завтра, — улыбается Роман, а я разворачиваюсь и, подобрав свои вещи, в прямом смысле врезаюсь в дверь.

Ну, потому что дверь оказалась ближе, чем я думала. Хотя к чему врать? Я вообще не думала. Я была занята отплясыванием победного танца в своей голове. Кто-то открыл эту несчастную дверь. А я такая нелепая. Роман Романович решит, что я полная идиотка.

— Иванова, во время пар я за вас отвечаю, аккуратнее, пожалуйста.

Ну мне вообще-то восемнадцать с половиной и, в принципе, по закону я сама за себя отвечаю. Но если Роман Романовичу так хочется за меня поотвечать, то я всегда за.

В коридоре мы с Заболоцким прощаемся. Ну как прощаемся? Долгого и грустного с объятьями не получается. Он говорит «до свидания» и просто уходит, а я долго стою на месте и смотрю ему вслед.

Будь я нормальной, я бы влюбилась в своего одногруппника и сейчас думала бы о том, как пригласить его в кино или на любое другое свидание. Но моё глупое сердце выбрало недоступного во всех смыслах преподавателя.

Коридоры возле аудиторий почти пусты, началась следующая пара. У меня занятий больше нет, и самое время идти домой, помогать матери справляться с писающим везде дедушкой, но я почему-то стою, провожая Роман Романыча взглядом.

Первая влюбленность. Опасная. Нежная. Искренняя. Как бы на стихи не потянуло, а то я не умею.

Когда-то в детском саду я была влюблена в мальчика Славу, он дарил мне шоколадки, и я ела их за спиной у воспитательницы. Было чересчур сладко, и я покрывалась прыщами, а потом мама долго искала на что же у меня аллергия. Признаться было стыдно, да и предавать любимого — последнее дело. Вот так и любила его, молча. С прыщами, но без стихов.

Заболоцкий почти доходит до конца коридора, сердце трепещет в груди, вспоминая его красавицу, и тут из примыкающего перехода ему навстречу выворачивает Лариса Владимировна Баранова - преподаватель английского языка. На ней, как всегда, очень красивый изящный костюм, туфли на высоком каблуке и нежно-розовая помада. Женщины красивее я не встречала. И вот Романыч наш тоже притормаживает, становится ровно и, кажется, улыбаться старается тщательнее.

Последние аккорды моей победной джиги-дрыги некрасиво растягиваются, заваливаются в минор, а потом и вовсе тухнут. Ну кто я такая в самом деле, чтобы соперничать с элегантной молодой преподавательницей с кучей дипломов? Баранова нравится всем, и ай-кью у неё наверняка повыше моего. Они стали бы отличной парой, да и смотрятся шикарно. Даже ростом она ему подходит, я же головы на полторы ниже и дышу ему где-то в пупок.

Чувство восторга от «красавицы» испаряется, и я ступаю на широкую университетскую лестницу. Бегу вниз, скользя рукой по перилам. Несчастная моя душа, даже есть неохота. Моя мечта останется со мной, с ней я попытаюсь уснуть сегодня ночью, обнимая подушку и представляя, что это мой преподаватель литературы.

В раздевалке очереди нет, я кладу свои вещи на тумбу и медленно натягиваю куртку, поданную гардеробщицей. Тщательно застегиваю на все пуговицы. Весна всё никак не начнётся, до сих пор холодно.

Выхожу на улицу и, оглядываясь на двери университета, приближаюсь к пешеходному переходу. Заношу ногу вперед и замираю. На широком крыльце появляется Баранова в сопровождении моего любимого преподавателя. Тоскливо наблюдаю за ними. На ней дорогое тонкое пальто. Скорее для красоты, чем для тепла. Никакой шапки, а вместо шарфа изящная яркая косынка.

Я же укутала ухи по самый подбородок, чтобы не дай бог нарывать не начали, а если голову надует, потом башка так болит, что никакая таблетка не помогает. А на «этой» — шикарные туфельки на тоненьких шпильках, будто ей такая погода нипочем, и, вообще, она выглядит как с картинки.

Вздохнув, решаю идти домой и, не глядя на дорогу, ступаю вперед. И уже в следующую секунду испытываю адскую боль такой степени, что в глазах мгновенно темнеет.

Визг тормозов, хлопок двери и крик:

— Куда ты прешь, дура малолетняя?!

Машина проехала мне по ноге.

Я от ужаса случившегося даже имя свое забываю. Какая-то то там Иванова, вроде Надя, нет, Надя — это моя мама. Точно не Надя. Настя или Магдалена. Нет, Магдалену хотела бабуля, но её, к счастью, никто из родственников не поддержал.

Я стою как цапля: на правой ноге, подогнув левую. И отчаянно ору! Ну понимаете, те, кто говорят, что надо вести себя прилично и скрывать свою боль, не забывая о чувстве собственного достоинства, ну им просто никогда не проезжал по ноге новенький блестящий Лексус.

— Ты что, совсем идиотка? Кто по сторонам смотреть будет? Малолетка глупая, дома бы сидела, раз дорогу переходить так и не научилась! — орёт на меня водитель.

А я даже ответить не могу. Больно. Обидно и невероятно жалко саму себя, ну только со мной могло такое приключиться.

Вокруг нас собираются студенты. Никто ничего для меня не делает. Помочь не пытаются, защитить тоже. Одна половина молодёжи снимает вопли водителя на видео, другая — бродит вокруг автомобиля с телефонами, подсчитывая вес Лексуса. А меня шатает, потому что долго стоять на одной ноге — это за гранью моих гимнастических возможностей, а встать на вторую я категорически опасаюсь. Из глаз текут слёзы.

— Ты дебилка мелкая, тебя мамаша твоя, алкоголичка, дорогу переходить не учила?

— Любезнейший, — слышу я знакомый хриплый голос и орать прекращаю, даже боль немного отступает. — Вы бы свой рот с мылом помыли, прежде чем к девушке таким образом обращаться. Немедленно извинитесь, а я звоню куда следует. — Достает профессор телефон.

— Держитесь, Иванова, — обращается ко мне, поднося аппарат к уху, — как говорил Иар Эльтеррус: «Моя боль — это только моя боль. Она никогда и никого не интересовала, так всегда было и так всегда будет.»

А я засматриваюсь. Боже, какие у него руки, даже с расплющенной по асфальту ногой, я не могу не обратить внимания на то, насколько они большие и сильные. Меня бы ими везде перетрогать, я была бы самой счастливой на свете. Уж нога точно исцелилась бы лечебным наложением таких ладоней.

— Эээ, она сама под колеса полезла, мужик, не усугубляй!

— По правилам дорожного движения, именно вы должны были её пропустить, — спокойно и с достоинством отвечает мой преподаватель. — Но, Иванова, в следующий раз будьте внимательны, нужно посмотреть сначала налево, потом направо, — строгим тоном отчитывает меня профессор.

Я буду такой, как вы захотите, дорогой профессор. Затаив дыхание, бесстыже заглядываю в его яркие голубые глаза. Мало ли сколько мне той жизни осталось. Роман Романович стоит ко мне очень близко и, не выдержав напряжения, я теряю равновесие.

Продолжая доказывать быдлячему водителю, что тот не прав, Заболоцкий подхватывает меня одной рукой. И чтобы не упасть, я его обнимаю.

Мир перестаёт существовать.

Я ощущаю аромат его туалетной воды и чувствую твёрдость его спины. И улыбаюсь как идиотка. Если сейчас нас снимут на видео, то меня вместо деда определят в психушку. То ору как резаная, то лыбу давлю. Жалею только, что голову сегодня не помыла, и даже страшно представить, как сильно размазалась по щекам тушь от слёз и криков.

— Рома, ей нужно в травмпункт, — слышу голос преподавателя по английскому.

Рома?! Разрушает она мою идиллию. Для тебя — Роман Романович, вообще-то. И как-нибудь без тебя, дорогуша, разберемся. Иди вон физруку советы давай, он твою круглую пятую точку по достоинству оценит. Кстати, а ведь отличная идея, надо их свести, чтобы не «ромкала» лишний раз в свободное от работы время.

Мысленно я уже сижу в машине любимого преподавателя, он везёт меня в травмпункт, тянет на руках через белые двери с красным крестом над крыльцом, очень волнуется, постоянно спрашивая, как мое самочувствие. Покупает мне капучино в автомате, пока мы вместе ждем результаты рентгена, улыбаясь и трижды спрашивая, какую шоколадку я бы предпочла к кофе. Но эта «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ» снова всё портит.

— Скорую нужно вызвать, Ром. Так по правилам положено, травму зафиксируют.

Плевать мне на твои правила, «герундий» и «инфинитив» ты наш с «презент перфектом» в одном флаконе, мне главное — поближе к Роману Романовичу быть, хотя нога, конечно, болит и даже очень.

— Рома, вот туда её, на лавочку, — указывает преподша наманикюренным когтем в заданном направлении.

А тебя бы в ссылку, в Сибирь, на каторжные работы, но я же молчу и не отсвечиваю. Однако Роман Романович строго решает ситуацию и отнюдь не в мою пользу.

В скорую меня усаживает опытный фельдшер, пообещав Роман Романовичу, что доставит к лучшему хирургу города, то есть к тому, кто в данный момент в приëмном покое дежурит.

Тоскливо глядя на стоящих возле дороги англичанку и профессора, я думаю о несправедливости. Ну почему в сказках принц всегда спасает зачухонку в лягушечьей шкурке, а в жизни он остается на дороге в компании более подходящей ему по возрасту и статусу модели?

Дальше всё течёт скучно и предсказуемо. Паспорт, прыжки по этажам, крики уставших от всего медсестер и много непонятных мужиков в трико и серых майках с перебинтованными руками и ногами.

— Повезло тебе, девчушка. — Прикусывая фильтр сигареты, приподнимает снимок моей ноги к свету хирург.

Не уверена, что внутри больницы можно курить, но у этого здорового мужика в белом халате столько седых волос, что, наверное, он здесь сидит уже давно и точно на особом положении.

— Ты сделала вот так. — Резко плюхает он свою ногу на соседний стул, чем меня слегка смущает. — Поставила стопу ровно и аккуратно, вся подошва прилегала к асфальту и в момент наезда она оставалась неподвижной. Чаще всего во время ДТП положение ступни пострадавшего под колесом оказывается самым опасным. — Крутит ногой. — Например, под боковым наклоном или с поднятой пяткой. Кроме того, имеет значение вес автомобиля, давление в шинах и плотность материальчика, из которого изготовлена обувь. Мамка тебе хорошие ботинки купила, из натуральной кожи. В общем, у тебя только гематома. Чапай домой, учи уроки.

Дурацкий сегодня день. До автобуса я хромаю довольно долго, грущу, кривясь от боли, а потом с ужасом обнаруживаю, что на часах уже половина шестого. Уроки и вправду надо учить, завтра у «принцессовны» первая пара.