Строгий профессор

Глава 14. Наши отношения всегда были правильными

День спустя после поездки в Керчь я уже на работе. Настроение отличное. Я весел, бодр и очень активен, во время выполнения студентами третьего курса самостоятельной работы на меня находит вдохновение. Пользуясь свободной минутой, набрасываю план новой работы «О придании большого значения простому совпадению словоформ». Мне интересно, я увлечён и даже не замечаю звонка с пары. После того как студенты, сдав работы, покидают аудиторию, осознаю, что дико проголодался. Аж в животе урчит. Не хватало ещё, чтобы кто-то заметил подобное непотребство.

У Наташи сегодня две пары. Это я узнал из её расписания. Одна до обеда, другая — после. Было бы неплохо пообедать вместе. Так бы и было, встреть я женщину своего круга и возраста и завяжись у нас с ней нормальные отношения, но в нашем с Наташей случае лучше держаться друг от друга подальше. Дабы не докучать ей своей навязчивостью, думаю написать или позвонить после учебы. Пусть занимается.

Собрав свои вещи и покинув аудиторию, направляюсь в сторону столовой главного корпуса. Это место пользуется популярностью не только у студентов и сотрудников университета. В обеденный час пик выстраиваются очереди из желающих полноценно поесть: здесь и полиция, и чиновники, и работники близлежащих офисов. Обслуживают быстро, "пробок" нет, но и пусто в столовой не бывает. Мне здесь нравится — пообедать можно сытно и недорого, всё организовано так, как и должно быть в студенческой столовой.

Пару лет назад университет неплохо вложился в реконструкцию: заменили всё оборудование, в том числе кухонное, холодильное и вентиляционное, полностью обновили интерьер, превратив столовую с кафетерием в подобие уютной студенческой кафешки. Стильно, чисто, молодежно. Хожу сюда почти каждый день.

Сидя за маленьким столиком в углу зала, с аппетитом поедаю свекольный салат, только что опустошил тарелку горохового супа с ветчиной, чуть позже приступлю к рыбным биточкам, перловой каше и чаю с булочкой. В общем, с удовольствием наполняю желудок вкусной пищей, не замечая, что к моему столу кто-то подошёл.

— Добрый день, Роман Романович, и приятного аппетита.

Вначале я даже не нахожусь с ответом, просто откладываю вилку и, промокнув салфеткой рот, с восторгом отодвигаю для неё стул, предлагая сесть ко мне. Надо же. Вот это встреча. Я очень рад.

— Лиля!? Ты здесь? Какими судьбами?

Я так шокирован, что не могу разговаривать нормально. Просто рассматриваю её и улыбаюсь. Эта девушка долгое время была мне самым близким человеком, мы почти поженились, поэтому, конечно же, я испытываю некоторое волнение.

— Какими, какими?! — игриво закатывает она глаза, поправляя тонкую оправу стильных очков. — Заболоцкий, ты как будто не в этом университете обитаешь.

— Да я только из Керчи вернулся. Столько там всего произошло, — опускаю глаза, привстаю, потом снова сажусь, всё никак не могу устроиться.

Надо же, Лиля здесь.

— Наслышана, — она улыбается. — В деканате только и разговоров о том, как студентка профессора Заболоцкого впечатлила местное научное сообщество.

При упоминании Наташи я отвожу глаза. Это не та тема, которую я хотел бы обсуждать с ней. А она изменилась, стала как будто более уверенной в себе. Двигается иначе. За два года у неё переменились не только стрижка и одежда, с момента нашего расставания её взгляд стал более уверенным и открытым, необычно видеть её такой смелой и счастливой.

Почему-то волнуюсь, наблюдая за тем, как Лиля переставляет с подноса местный невообразимо сложный салат, плов, суп, блинчики на десерт и кофе. Она всегда пила очень много кофе, хотя я был против этого. Не раз говорил о возможных проблемах с сердцем.

Лиля аккуратно орудует ножом и вилкой, а затем, снова улыбнувшись, сообщает мне сногсшибательную новость.

— Я же теперь тут работаю, Ром. С первого числа. На кафедре лингвистических дисциплин и межкультурных коммуникаций.

— У Довгулевич, что ли? — удивленно заглядываю ей в глаза.

— Совершенно верно.

— Невероятно, — усмехнувшись, вспоминаю, что вообще-то был очень голоден и ел до этого.

— Рома, как ты? Сто лет не болтали, надеюсь, мама хорошо? Ты женился? — осматривает она мои руки на предмет обручального кольца.

И снова улыбается, не обнаружив последнего.

— Пока нет, — опускаю голову, продолжая свой обед.

Знаю, что Лиля замужем. Я ещё помню, что именно она стала инициатором нашего разрыва. Причина была, но не такая уж, чтобы очень резкая. Лиля выскочила замуж за доцента из Севастопольского государственного, уехала и вот вернулась. Странно видеть её здесь. Говорят, он влюбился в неё с первого взгляда. Его можно понять, в Лиле всегда была какая-то нежная интеллигентность. Ну и красивая она, конечно.

— Встречаешься с кем-то, Ром?

Молчу. Рассказывать про Иванову не планирую. Это наше с ней общее дело.

— Ой, прости, неудобно как-то. Но нечужие ведь. Вот увидела тебя и радуюсь, что будет близкий человек в университете. А я вот уже отженилась, — показывает пустую руку с полоской незагорелой кожи на безымянном пальце, нервно убирая волосы с лица.

Знаю я этот её жест. Мы ведь долгое время были родными. Она переживает. Видимо, расстались плохо. Появляется желание обнять и посоветовать выплакаться. Но я тут же беру себя в руки и продолжаю есть. Сколько времени прошло даром. Если бы не тот инцидент, который я не смог объяснить, а Лиля принять, возможно, у нас уже были бы дети.

— Мы развелись, Рома. Но это сейчас не имеет значения.

Я не то чтобы удивлен, я шокирован.

Продолжаем есть, Лиля переводит разговор в рабочее русло.

— Кстати, только что говорила с Шириным. Деканат в восторге от твоих последних работ, и в эту пятницу в Москве пройдёт симпозиум профессоров Российской академии наук, на котором будут обсуждаться результаты деятельности профессоров с момента их избрания. Декан предложил твою кандидатуру.

Она с таким восторгом улыбается. Всё как и прежде — у нас миллион общих тем.

— Ром, это прорыв в твоей карьере! Я очень за тебя рада. О большем и мечтать сложно. В общем, они уже всё оформляют. Как ты знаешь, почётное звание было введено прошлой осенью, и главной целью была помощь в развитии науки и академии наук, в частности. Звание уже присвоено четырёмстам твоим коллегам. Данное нововведение позволило академии расширить границы и полноценно исполнять новые задачи. В общем, в пятницу мы: несколько человек с вашей и нашей кафедры — отправляемся на симпозиум. В программу включено большое количество вопросов разных сфер по развитию стратегических направлений. Ужасно интересно, жду не дождусь! Однако основная часть симпозиума будет посвящена обсуждению итогов деятельности профессоров и постановке приоритетов. И вот там будет озвучена твоя кандидатура. Ром, я просто ужасно за тебя рада!

Она так откровенно счастлива. Мне даже слегка неудобно. Декан говорил мне, но я воспринял это спокойнее. А вот человек искренне рад за меня.

— Я слышал об этом, но не думал, что Ширин говорит серьезно.

— Ром, ну а кто, если не ты? Человек с кристальной репутацией. Все твои работы — это же шедевры. Уж мне ли не знать, что для тебя значит карьера и научная деятельность.

Она несколько минут ест, а потом снова начинает восхищаться мной и моей работой.

— Представляешь, — говорит шепотом, — на симпозиум приглашены представители Правительства, Совета Федерации, Думы, а также федеральных органов исполнительной власти и ведомств. И там будут говорить о тебе, Ром. Немыслимо, просто немыслимо.

Я улыбаюсь ей, кивнув, смотрю на взрослую самодостаточную женщину. Наши отношения всегда были правильными. Они не нарушали никаких моих принципов и границ. С Лилей мне не приходилось ломать себя.

И сейчас Лиля свободна.

Наташа

Сдерживаюсь и не звоню ему сама. Сижу на парах, пытаюсь погрузиться в учебу, но материал, как назло, не усваивается. Что-то там записываю в тетрадку за преподавателем, но строчки пляшут, будто пьяные, перечитываю по десять раз, но всё равно ничего не понимаю. Теперь, когда я отдала профессору свою невинность, по сути, сделав его самым главным мужчиной в своей жизни, мне катастрофически мало его внимания.

Эйфория от поездки в Керчь поутихла. Вроде бы должно быть счастье, но как-то немного тревожно от того, что по возвращении в город мы поехали каждый к себе домой. А потом занялись своими делами, будто бы ничего и не было. Конечно, влюбленные не должны быть сиамскими близнецами, бесконечно приклеенными друг к другу. Только ведь это я у нас влюбленная, а что же профессор? Как быть с ним? Он о чувствах ничего не говорил и довольно хладнокровно разъяснил, что мне всё это кажется, у нас просто влечение.

Тяжело вздохнув, черчу таблицу в тетради. Преподавательница громко поясняет каждый столбик, а мне по фиг. Меня немного коробит, что, по сути, Заболоцкому я навязалась. Он прибежал, когда я отравилась, но разве не пришел бы он точно так же к Евке или даже к Панькову, сопровождай он их в этой поездке? Думаю, да. Он хороший человек.

Да, Роман Романович горел, пылал, всё внутри переворачивалось от его жаркого взгляда, но он же такой правильный. Идея соединения наших тел никогда не вызывала у него восторженного отклика. А вдруг одумался, решив взять паузу? Возьмет сейчас и напишет: «Наташа, нам надо поговорить». И всё. Сразу понятно, что беседа эта будет последней. И нет больше моей мечты, разлетится она вдребезги, как та бабушкина ваза, которую я случайно трахнула об пол в прошлом году.

Мама всегда говорила, что мужчины испытывают дикую страсть, пока не получат желаемое. Вот он и получил — меня.

Постоянно об этом думаю, гоняю в голове мысли. То ругаю его, то снова оправдываю. Не может быть! Я не верю! Мой Рома не такой! Я точно знаю. Он смотрел мне в глаза и шептал в губы о том, какая я красивая. Он гладил меня, убаюкивая. Заботился, когда мне было плохо.

Но вдруг ему больше неинтересно со мной? Ведь я же не какой-то там супермастер во всем этом. К тому же у нас столько проблем и слишком мало общего. А разница в возрасте? Да её же вспомнить страшно. Но расстались мы хорошо, он поцеловал меня сотню тысяч раз. Я уверена, всё у нас нормально, просто надо учиться терпению.

Отсидев пару по политологии, решаюсь пройтись мимо кафедры Заболоцкого, конечно же, надеясь на случайную встречу.

Но в толпе преподавателей и студентов Рому я не вижу, видимо, после своей пары он куда-то ушел, не заходя на кафедру.

Его занятия у нас только в среду. Если я так долго не увижу дорогое сердцу лицо, то просто чокнусь. Он мне нужен, как воздух, как вода, как стакан попкорна в кинотеатре. Я вчера стихи сочиняла, представляя нас вместе. А все эти душещипательные песни!? Орала их, обливаясь слезами и обнимая подушку.

Всё-таки первая любовь — вещь абсолютно выматывающая. Полночи не спала, вспоминая каждое его прикосновение. А язык, ну что у него за язык такой, от него же с ума сойти можно. Но дело даже не в сексе, мне нравится его слушать, смотреть как он разговаривает, дышать с ним одним воздухом.

Но нельзя! Нельзя ни звонить, ни писать первой. Так мужчина никогда не будет ценить и уважать женщину. Хватит того, что я шантажом заставила его ехать в Керчь, слала ему фото в белье, сама пришла к нему в ванную, плюхнулась на колени. Боже, я столько всего понаделала. Вдруг Роме это не нравится? Вдруг он считает это похабным и совершенно недопустимым?

Невозможно сильно скучаю, просто хочу хоть какой-то весточки от него. Но нужно терпеть, сохранить каплю гордости и самоуважения, показать Роману, что я не какая-то там сумасшедшая фанатка и тоже знаю себе цену. Но как же это трудно, особенно когда все фильмы о любви, а парочки так и целуются вокруг меня, будто сговорившись.

Вчера вечером я сдалась и написала ему смс: «Спокойной ночи и сладких снов». Он ответил: «И тебе, солнышко». И всё. Дальше никакой переписки не последовало. Вот что он там делал? Был ли с кем-то другим? Встретил очередные мокасины или, не приведи господь, сдался натиску Барановой? Судя по инстаграму жены его брата, он ужинал с их семьей. Как бы я хотела оказаться с ним рядом, чтобы он представил меня как свою девушку, а не быть постыдной тайной.

Хотя я готова скрывать всё, потому что так для него будет лучше. А женщина, когда любит, должна помогать своему мужчине. Вот я и собираюсь содействовать, пусть даже закрыв рот на замок. Ради него.

Ну как же хочется увидеться. Мне его мало, мало, мало. Мало!

Так, ладно, спокойнее, хотя всё равно немного обидно. Вроде бы милое сообщение и сердце забилось от счастья, но всё это как-то зыбко и непонятно. Да и не прислал бы он его, если бы я опять же не написала первой. Значит, ему без меня комфортно, он может и жить, и дышать. А я-то ничего не могу. Мне будто руку отрубили.

Вот какие теперь у нас отношения? Как часто ему нужны эти наши горяченькие встречи? Евка рассказывала, что когда парень хочет встретиться, он звонит и ласково приглашает на свидание. Затем они проводят какое-то время вместе: едят, пьют, гуляют, иногда она остается у него на ночь.

А если профессор изъявит желание увидеться в субботу? Как я объясню это матери? Ведь в субботу у нас уборка, закупка продуктов на рынке и ещё какая-нибудь важная миссия вроде разборки шкафов и антресолей.

С этими мыслями я наяриваю круги вокруг первого учебного корпуса. Ничего не хочу. Просто дышу воздухом, наблюдая за снующими туда-сюда студентами. Когда до следующей пары остается пятнадцать минут, понимаю, что нагуляла аппетит. Евка на больничном, обычно в столовую хожу только с ней, но теперь решаю, что связываться с полным обедом уже не стану и просто куплю сосиску в тесте.

Студенты и работники университета уже возвращаются с обеда, а это значит, что большую очередь стоять не придётся. И, пропихиваясь сквозь толпу, я неожиданно чётко слышу его смех. А потом вижу его самого.

Вначале я радуюсь, а потом мне становится дурно. Рядом с Ромой она. Я так хорошо помню её, потому что завидовала ей до чëртиков. Кто-то незримый откручивает время назад, и я всё вижу, как будто это было вчера. Как он целовал её у машины, придерживая для неё дверь, всегда такой галантный и воспитанный. Уже тогда идеальный. Я ревновала его. А она была чем-то похожа на меня, такая же светлая и мелкая, невысокая. Мне так хотелось, чтобы она испарилась с лица земли.

И вот сейчас она идёт рядом с ним. И это хуже Барановой, гораздо, потому что вот на этой мымре он почти что женился. А это значит, что профессор любил её.

— Здравствуйте, Роман Романович, — выдаю я сквозь зубы, глядя на него исподлобья.

Конечно, нет у него времени послать эсэмэску, когда рядом она околачивается. Он даже выглядит по-другому, как будто растерянный. Откуда она вообще взялась? Она же вроде бы уехала в другой город?

— Здравствуй, Иванова, — подчеркнуто строго отвечает профессор.

И вместе они проходят мимо.

Пара по философии проходит будто в прострации. Я уже и не знаю, чего боюсь больше: что Роман забудет обо мне и снова замутит со своей невестой или что узнает из-за кого этой самой невесты лишился. Раньше я старалась не думать об этом. А теперь, когда эта женщина тут, под самым носом, я не могу сосредоточиться на чем-то другом. Совесть меня буквально выкручивает, как стиральная машина в режиме сушки. Ведь это я виновата. Я!

От несправедливости хочется разрыдаться и даже побиться головой о парту. Дрыгаю ногой, нервничаю, кусаю колпачок ручки. У нас с профессором только всё началось, а у меня уже есть ужасная тайна. Он не простит. Он такой хороший и правильный. Для него важнее всего его чёртовы моральные принципы. Ещё час назад я переживала о том, что Роман не звонит и не пишет, но разве теперь это повод? Появление Лили — это самое ужасное, что могло с нами случиться.

— Эй, зырьте сюда, это Лилия Сергеевна, — шепчет Паньков, наклонившись своей лохматой башкой к самому моему лицу, — она будет у нас вести историю лингвистики вместо ушедшей в декрет Петровой. Говорят, Цветочек такая принципиальная, тройку не выпросишь.

— Ну и фиг с ней, я всё выучу и не буду переживать, — отзывается сидящая с другой стороны от меня староста.

А я вздыхаю. То есть бывшая невеста моего Заболоцкого, та из-за которой он, переживая, чуть не забросил науку, теперь будет днями маячить у него под носом, вызывая своей миловидной рожицей сладкие воспоминания об их совместном прошлом. Никто ни с кем насильно не живет, значит, ему нравилось с ней жить.

— Симпатичная, — вставляет Паньков, вызывая у меня желание убить его.

— А ещё она в разводе, — лезет через меня староста Федорец, — я сегодня в деканате была, и там её Анна, философичка, чуть ли не до цвета трусов обсудила. Лиля Сергеевна, говорит, в прошлом дама сердца нашего Заболоцкого. И она вернулась.

— И откуда только все всё знают? — В горле застревает ком, огромный, как Северная Евразия, и горький, как отвар полыни.

— Так университет — большая деревня, — комментирует Паньков.

Я уже начинаю жалеть, что в лекционной аудитории длинные парты и общие скамьи. Потому что, обсуждая новую преподшу, Паньков со старостой тянутся друг к другу активно шушукаются, заставляя меня откинуться на спинку.

Знаю много поговорок и в половину из них не верю, но в одной абсолютно уверена — «старая любовь не ржавеет». А то, что между Романом Романовичем и этой Лилей была именно она, я ни минуты не сомневаюсь. Со мной плотская страсть, а с ней была настоящая духовная связь, до которой мне, как до Парижа ползком на четвереньках.

Почему я так уверенно говорю? Потому что видела всё это собственными глазами. Глубоко задумавшись и пропуская мимо ушей болтовню Панькова, погружаюсь в воспоминания.

Моя лучшая подруга жила во дворе-колодце — это такой двор, образованный близко стоящими стенами многоэтажных домов. Мне нравилось ходить к ним в гости. Непередаваемое ощущение: задерешь бывало голову и смотришь, как среди стекла и бетона по синему клочку неба плывут кустистые облака. С Юлькой мы дружили чуть ли не с пеленок. Я жила в обычном дворе, а она вот в таком сказочном. Вход туда располагался с улицы через подворотни с мусорными контейнерами, парковкой автомобилей и самыми глубокими лужами в городе. Плохо освещённый и немного мистический Юлькин двор меня всегда привлекал своей загадочностью.

Стены дома, где вместе со своей бабушкой жила моя подруга, были очень толстыми, потому и подоконники были широкими. Мы с подругой забирались на них и сидели, заткнув уши наушниками, слушая музыку и наблюдая за прохожими и жильцами домов напротив. Нам было по шестнадцать, и мы грезили фантастическим будущим.

Мама с детства учила меня, что заглядывать в чужие окна неприлично, но я её никогда не слушала и тихонько глазела, рассматривая Юлькиных соседей. Бабушка моей подруги казалась ходячей энциклопедией. Она знала всё и обо всех. И охотно делилась этими знаниями с нами.

И среди этих самых соседей однажды я увидела его. Красивого, взрослого и абсолютно недосягаемого. Юлька называла его старым, мне же было плевать на её мнение.

С замиранием сердца я следила за каждым его появлением в окне, я смотрела, как он бежал домой с работы с цветами для своей девушки, как иногда приносил ей пирожные в прозрачных коробочках. Они много целовались и выглядели абсолютно влюбленными. Тогда у него не было брутальной бороды и костюмы он носил гораздо реже.

Бабушка Юли рассказывала, что он работает в университете. Будто, несмотря довольно молодой возраст, у него уже есть ученая степень кандидата наук, приличный стаж педагогической работы, куча изданных им монографий, учебник, а также крупный научный труд по специальности. А ещё его беспрерывно публикуют в каких-то там рецензируемых изданиях.

В шестнадцать лет я не понимала половину из того, что она рассказывала, больше всего меня впечатляло то, как бережно он относился к своей девушке.

Я сидела на подоконнике и, затаив дыхание, ждала, когда Роман с седьмого этажа придёт с работы. Проживающую с ним девушку звали Лилия, она тоже была очень умной, писала научные книжки и носила очки. Они её совсем не портили, даже наоборот. А Рома очень часто дарил ей цветы. Даже с подоконника было видно, с каким обожанием он смотрит на свою женщину. Он следил за ней, не отрываясь. Изучал с диким восторгом, вглядывался в лицо с вибрирующим трепетом и каким-то особым благоговением.

Когда они садились в машину, он не позволял ей открыть дверь самой, а когда приезжали домой, не давал выйти из автомобиля, пока не распахивал для неё дверцу.

Они любили классическую музыку, я слышала её сквозь распахнутые окна. А ещё они много общались, иногда довольно громко обсуждая совершено немыслимые и непонятные мне вещи.

Ни один мой сверстник не мог сравниться с моей мечтой. У преподавателя был только один недостаток. Он совершенно не умел готовить, думаю, ему не составило бы труда научиться, но он немного ленился.

Она готовила ему ужин, а он за это целовал каждый её пальчик. Однажды я увидела, как они раздеваются, планируя заняться любовью. Я тут же захлопнула окно, задернула шторы и, тяжело дыша, упала на пол, подтянув колени к груди и спрятавшись под подоконник. Юлька спросила, что со мной, но я ничего ей не ответила. Моя любовь была моей тайной. Мне не хотелось делиться ею. Но с тех пор, как я увидела их на пороге страстного соединения, что-то во мне изменилось.

Перед глазами стояли его нежные поцелуи. Он почти поклонялся ей. А я больше не смотрела на них с благоговением. В моём сердце поселилась зависть. Я мечтала, чтобы она уехала в какой-нибудь другой город, встретила кого-то побогаче, а лучше, чтобы исчезла с лица земли.

Но Лиля становилась всё красивее, а я всё несчастнее, и однажды бабушка Юли сообщила, что пара с седьмого этажа планирует пожениться. Не знаю, где она это взяла, но тогда я прорыдала всю ночь, так и не сомкнув глаз.

Я возненавидела эту блондинистую мымру в очках, зная, что у меня нет шансов. Он ни за что и никогда не обратит внимания на маленькую девчонку, когда у него есть взрослая интересная женщина с учебниками и монографиями.

Иногда я даже к Юльке не заходила, оставалась во дворе, проводила много времени на лавке, качелях, узнала его расписание и просто ждала. Однажды стала свидетелем их ссоры, вернее, возмущалась Лиля, а Роман лишь успокаивал её.

Она ревновала его к каким-то там студенткам. Глупая дура, он никого не видел кроме неё. Роман повторял, что это сущий вздор и ни одна из студенток не сравнится с ней, потому что ученицы недалекие и пустые, а в ней, в Лиле, так много всего.

С Юлей я своей влюбленностью так и не поделилась, не хотела, чтобы она думала, будто я совсем чокнулась. Потому что двумя годами позже, я, думая о профессоре Заболоцком, поступила в его университет. И даже специальность выбрала ту, где он преподавал больше всего дисциплин.