Строгий профессор

Глава 13. И ты меня тоже не любишь, Наташ

Просто не верилось, как много счастья. И всё оно не умещается в моей груди. Ещё недавно я была неуклюжей студенткой, живущей с больным дедом. А теперь я нежусь в объятиях потрясающего мужчины. Рядом лежит он. Тот самый, который снился, о котором грезила. Теперь я могу касаться, вдыхать его запах, целовать, когда захочется.

Конечно, скоро профессор одумается, начнутся его привычные разговоры о правильном и неправильном. Возможно, будет сожалеть. Но сейчас надо жить этой сладкой минутой. И мне так хочется ещё. Ещё его поцелуев, его улыбок, присущей ему одному загадочности. Мне так нравится его слушать. Вот абсолютно любая тема вызывает невероятно сильный интерес. С кем угодно можно заскучать, но только не с профессором.

А теперь ещё оказывается, он и в постели потрясающий. Горячий и страстный, будто оживший вулкан. Это так не вяжется с его спокойными лекциями и хладнокровным поведением на семинарах. Но есть кое-что ещё.

Теперь стало гораздо страшнее. А что, если он будет холоден? Если скажет, что на этом всё? Я этого просто не переживу. И снова накатывает тоска. Ведь есть ещё моя глупая тайна. Вдруг не простит, когда узнает? Ну это же нелепо, жизнь так повернулась. Всё давно в прошлом. Уговариваю сама себя. Ну это ведь не совсем моя вина. Не буду думать об этом, я ему не скажу, и он не узнает, ему ведь тоже было хорошо со мной. Он сам себя не помнил от удовольствия.

Смотрю на него и очень волнуюсь. И активничать боязно и сдержаться сил нет. Разлепив глаза полностью, льну к нему, обнимая руками и ногами.

— Ты как себя чувствуешь? — строго интересуется профессор, поглаживая мою спину.

— Если надо, могу ещё, — выпалив глупую фразу, тут же краснею до кончиков волос.

Вот сказанула так сказанула. Чуточку стыдно. Но между нами давно возникла эта легкость, которой вообще не должно быть между преподавателем и студенткой, но она откуда-то взялась ещё во время подготовки к докладу.

— Наташа, — смеётся Рома, — у тебя там должно всё зажить, а нам пора собираться на «Что? Где? Когда?».

Вот так я и знала. Поверить не могу, он всё-таки тащит меня на игру. Мой правильный зануда.

— Ты же сказал, что я могу не идти.

— Я такого не говорил, я сказал, что ты заставляешь меня нарушать правила. Но раз уж ты в порядке, то мы, конечно же, идём на игру. Так будет правильно и безопасно для нас обоих.

Профессор начинает собираться, а я сажусь на пятки, устроившись на кровати. Он глубоко задумывается. Вижу, как меняется его лицо.

— И всё-таки ты чувствуешь вину за моё совращение.

Он ничего не отвечает. Усмехнувшись, собирает вещи. А я вспоминаю тот разговор в автомобиле, где он говорил, что между нами может быть только интим и ничего больше. Меня это не устраивает, я, конечно же, хочу быть его женщиной, а не спать с ним тайком. Но имеем, что имеем.

— Рома, если между нами только секс, то я хочу, чтобы этот секс был только между нами.

Заболоцкий замирает с брюками в руках.

— Тактические ходы Наташи Ивановой, — шутит он.

— Я буду спать только с тобой, а ты только со мной, договорились? Никаких мокасин.

— Ивановна Наташа только что ступила на тропу половых отношений, а уже ставит условия.

Он застегивает рубашку, но, осмотрев меня, абсолютно голую, наклоняется и легко целует в губы.

— Допустим. К тому же я не горю желанием спать с кем-то другим.

— И прекрати общаться с Барановой.

Профессор смеётся в голос.

— Наташа, не наглей, она моя коллега. Я не могу с ней не общаться. Мы работаем на одной кафедре.

— А я твоя любовница.

Это вызывает у него улыбку. А мне становится стыдно за свою нелепую храбрость.

— Вот что значит — нарушил субординацию. Стоило поцеловать эти ножки, как они уже свесились с моей шеи.

Он снова останавливается, разглядывая улыбающуюся меня.

— Ради бога, Наташа, надень что-нибудь, ты выглядишь очень красиво, но нам нужно поторопиться.

Вздохнув, послушно тянусь за лифчиком и майкой.

— Ты не можешь, когда нарушаются графики, правила, запланированные заранее мероприятия? У тебя, наверное, миллион блокнотов и таблиц с расписаниями.

— Да, я веду ежедневник. — Сев на край кровати, профессор натягивает носки.

А я подползаю и обнимаю его спину, кладу голову на плечо. Я профессорская любовница, надо же. До сих пор не верится. Его запах такой сказочно приятный, мне нравится даже просто вот так сидеть позади него.

— Наверное, в твоих фантазиях студентка-любовница должна была быть отличницей, особенно гениальной по твоему предмету, у вас было бы много общего, а ещё она училась бы на зависть другим студентам.

— У меня никогда не было фантазий на тему студенток.

— Не верю.

Пожав плечами, он заканчивает с носками, а я продолжаю его обнимать.

— А в моих фантазиях ты привязывал меня к кровати.

Профессор смеётся, оборачиваясь.

— Тебе хочется этого?

— Не особо, но если ты попросишь, то я «за».

— На самом деле, с психологической точки зрения, это означает твоё желание привязаться к кому-то. В литературе встречаются такие примеры в различных произведениях. Читал об этом у Кормака Маккарти. Героям снятся сны, где они привязывают лошадь или коня к столбику.

— Кони? — удивляюсь, чуть отодвигаясь.

— Угу.

— Меня никогда не интересовали чужие мужья, а уж тем более мужья лошадей.

— Наташа, не смеши меня, пожалуйста. Нам ещё нужно разделиться, чтобы я сходил переодеться. И скоро твоя соседка вернется сюда.

Качаю головой, натягиваю трусики и джинсы. Мне не хочется никуда идти, я с удовольствием ещё побыла бы в обществе профессора. Я так рада, что он не прогоняет меня. Наши странные отношения продолжаются.

— Ты в курсе, что я опозорюсь на твоей игре? Всё будет просто ужасно, да ещё в команде с Паньковым.

— Это не имеет большого значения.

Собравшись уходить, он берёт мою руку, гладит, заглядывая в глаза. В нем есть что-то такое, чего я никогда не встречала в окружающих меня представителях мужского пола. Какая-то необъяснимая надёжность. Я смотрю на него и понимаю, что Заболоцкий не подвëдет.

Но кое-что меня гложет. Моё признание.

— Ты ничего не ответил.

Безусловно он понимает, о чём идет речь. А я как маленькая террористка. Мне нужно всё и сразу.

— Наташ, любовь — это такое слово, очень громкое. Его говорят, когда человеку хорошо, но оно не всегда имеет то значение, которое вкладывали в него литераторы всего мира.

— В общем, ты меня не любишь, — улыбаюсь я, стягивая с кровати простынь с пятном по центру.

— Сама непосредственность, — комментирует мою последнюю фразу профессор, добавляя: — И ты меня тоже не любишь, Наташ.

Помогает с постельным бельём. Я, конечно, с ним не согласна, но виду не показываю.

— Помню твою лекцию. «Тема любви в произведениях великих поэтов современности».

— Ты молоденькая, горячая, только что познавшая плотские утехи, тебе кажется, что ты любишь. Но это понятие гораздо шире, в него входит целый спектр ощущений, чувств и впечатлений, опять же знаний о человеке. Для этого нужно много общаться. Должно пройти время. В твоем возрасте я был влюблён во всех актрис сразу.

— Ладно, думай, как хочешь. — Комкаю простынь.

— Я не планировал тебя обижать, Наташ, и я ценю твое признание, оно безусловно лестно мне.

— Встретимся на «Что? Где? Когда?». — Закрываю дверь в ванную и, вооружившись мылом, начинаю отчаянно тереть желтовато-бурое пятно на простыни.

На игре Наташа вновь удивляет меня. Отвечает смело и вдумчиво, и вообще ведёт себя так, будто она капитан команды. Это её умение быть решительной и добиваться своей цели там, где нужно, в определяющий момент, впечатляет и восхищает. Так было со мной, с докладом, теперь во время «Что? Где? Когда?». Она вместе со своей командой умудряется победить преподавателей со счетом 6:2. Иванова кажется такой милой и беззащитной, маленькой, хрупкой, даже незаметной, но если её что-то интересует, если цель поставлена, Наташа как маленькая бойцовая собачка вцепится зубками, и не оторвешь, пока не получит желаемое. Очаровывают её рассуждения, особенно на тему того, во что, по мнению Ницше, не верит ни один победитель. Это было у нас по программе совсем недавно.

Вопрос я придумал самолично и был уверен, что студенты не смогут на него ответить. Но моя собственная ученица раскусила орешек, не поперхнувшись, дав мне очередной повод гордиться ею.

Конечно, меня всё ещё мучает совесть, собственное поведение коробит, всё это кажется неправильным и гнусным, но между тем я получаю так много всего, общаясь с ней. Я как будто воскрес из мертвых. Началась какая-то другая, цветная жизнь. Дело даже не в сексуальном влечении. Наташа меня удивляет, смешит, говорит, что ей вздумается, а потом вдруг смущается и краснеет.

С Наташей хорошо и как-то спокойно. Как будто вот оно — всё, что нужно для отношений. Не хватает только самой малости: чтобы она не была моей студенткой, а, допустим, случайно оказалась одной из дочек подруг матери. Было бы ей хотя бы на десять лет больше, а не как сейчас. Вот так было бы идеально.

Скажу больше: тайно встречаться с Наташей означает нехотя втянуть её в грязную интрижку. Если раньше свидания только ради секса мне казались приемлемыми, то с каждым часом, с каждым совместным разговором я понимаю, насколько сильное оскорбление наношу этой прекрасной девочке подобными предложениями. К тому же она говорит о чувствах, в которые верит. Мне стоит задуматься об этом.

Мероприятие подходит к концу. Студенты собираются, освобождая игровые столы, распределяют подарки, много смеются. Иногда я ловлю взгляд своей Наташи и как мальчишка радуюсь, улыбаясь ей в ответ.

Преподавательский состав тут же, неподалеку, во время игры мы сидели на стульях в импровизированном зрительном зале. Помня о просьбе Наташи, ещё в самом начале игры я избавился от навязчивого общества Барановой. Всё мероприятие общался с профессором из Керченсого университета. Много говорили о насущных проблемах в литературе.

Мы с коллегой покидаем зал, продолжая обмениваться репликами.

— Что я могу сказать по этому поводу? Роман Романович, если мы, например, посмотрим на бестселлеры в Америке, то увидим, что там в прозе важна та же повестка, что в культурных и общественных СМИ: насилие, бесправие, переоценка культурного наследия прошлого и других культур, помимо условно «евроатлантической», деколонизация, экологическая катастрофа, цифровая несвобода, переосмысление личных отношений, дестигматизация меньшинств и так далее и тому подобное.

— Согласен. Стоит отметить, что беллетристика вообще обслуживает актуальную повестку, потому что на основные типы сюжета, скажем, роман воспитания, — поддерживаю интересный мне разговор, — она прекрасно натягивается. Бывает, что из этой среды — горячего обсуждения — вырастают и шедевры, но такое случается в одном проценте случаев и зависит от дара писателя. От умения повернуть эту проблему под неожиданным углом и обозначить её универсальность, от возможности создать характерологию и, конечно, язык помимо идеологической задачи.

— Совершенно верно, коллега. — Останавливаемся у двери. — Но об этом можно говорить бесконечно, — профессор, улыбнувшись, пожимает мне руку.

Но, как я ни старался, избежать общения с Барановой всё равно не удаётся.

— Слышала, ночь вы провели в студенческом общежитии, Роман Романович.

— А вы всё подмечаете и подмечаете, Лариса Владимировна.

Выпуская коллег из зала, слушаю Баранову вполуха, отвлекаясь на дружный хохот — ребята празднуют победу, уплетая пирожные. Иванова, смеясь, засовывает в рот большой кусок торта. Перемазавшись, Наташа облизывает пальцы. Вздыхаю: только что было пищевое отравление, совсем головой не думает. Такая она ещё девчонка.

— Вы следите за мной, Лариса?

— Нет, просто удивилась, когда увидела студентку, вышедшую из твоего номера. Вначале подумала, что ты совсем стыд потерял, а потом она рассказала, что с Ивановой плохо, что рвало. Что ты в своем номере и не ночевал вовсе.

— Допрос был с пристрастием? — смеюсь над коллегой, застегивая пиджак.

Баранова молчит, потом вдруг заявляет:

— Выглядишь иначе, Роман Романович.

— Просто радуюсь жизни и тебе советую. — Отодвигаю её в сторону, выходя из шумного зала в широкий светлый коридор.

— Как будто помолодел, глаза горят. В прошлом году студенты также выиграли эту игру. Ты тогда сказал, что эту чушь досматривать не будешь и ушёл в номер, объявив о важности чтения исторических монограмм. А теперь радуешься, как на чемпионате мира по футболу.

Втянув воздух носом, притормаживаю. Откровенно раздражаюсь.

— Лариса, ты ведь с кем-то встречаешься, верно? С кем-то богатым и влиятельным? Может быть, тебе пойти написать ему смс, поделиться тем, как прошел твой день. Что ты всё возле меня целыми днями околачиваешься?

С ответом Баранова не находится. Стоит, оскорбившись, подбородок поджала, губы в линию вытянула. А я и рад. Может, хоть сейчас поймет, что между нами ничего не будет.

На этой радостной ноте возвращаюсь в номер и ложусь спать, потому что одна замечательная студентка ночью меня просто измучила: столько эмоций, страхов, физического. Открываю окно настежь, чтобы свежий воздух и аж пробрало. Глубоко и сладко засыпаю, не помня ни времени, ни себя.

Глаза открываю, когда за окном уже стемнело. И, нащупав телефон, первым делом пишу ей сообщение.

«Где ты?»

«Гуляем по местному парку, продрогла только до костей. Но в общем тут ничего, весело».

То, что Наташе весело в компании студентов — наверняка парней — в темном парке и без меня, мне отчаянно не нравится.

«А ты как?» — прилетает ещё одно сообщение.

«Сплю».

Потом, слегка подумав, вдруг выдаю ещё одно смс следом:

«Соскучился».

Она ничего не отвечает. И я начинаю надумывать, что с ней могло произойти несчастье. Город-то чужой. Думаю даже позвонить и собраться на поиски, но уже полчаса спустя в дверь стучат.

Сердце колотится как ненормальное, и я, дико нервничая, открываю дверь. Потому что снаружи вполне может быть Лариса или кто-то ещё из преподавателей. Хотя всё куда-то собирались после игры, не помню куда конкретно, с экскурсиями вроде покончено. Да и неважно, главное - я отбился от компании.

На пороге стоит улыбающаяся Иванова. Я тут же втягиваю её в номер. Долго смотрю, как она щебечет, рассказывая о крутости участия в подобных играх и победах умом. Вопросы ей понравились. Она вся светится, заражая меня самого этой энергией. Сейчас Иванова напоминает беленького пушистенького котёнка, на которого даже мужики не могут смотреть без умиления. Чистая милашка с горящими глазами.

— Ты говорила, что у тебя даже парня никогда не было. Почему? — Прижимаю её к себе, обнимаю, глажу по голове, вдыхая ставшую уже привычной клубнику. — Ты очень красивая, наверняка кто-то хотел завести с тобой отношения.

Иванова, смутившись, краснеет, заливается звонким смехом. Продолжаю её обнимать.

— Потому что не было такого, что увидела парня и голову потеряла. Лишь однажды со мной такое приключилось: влечение до снов и фантазий, до громкого стука сердца, что даже лекцию не слышно.

От её слов мне вдруг так хорошо делается. Чувствую, с Ивановой по возрасту равняюсь. Улыбаюсь, прижав её к себе. Так и стоим, прислонившись друг к другу в маленьком тёмном предбаннике номера, где нет даже лампочки.

Притянув её к себе, просто глажу по спине. Но жар неминуемо накрывает. Как всегда и бывает рядом с ней. Сам не осознаю, как вначале стягиваю с неё курточку, блузку, лифчик, любуюсь, когда она остается голенькой по пояс.

Красивая такая, смотрю и наглядеться никак не получается. А хитруля Иванова, почувствовав мое сентиментальное настроение, толкает и убегает, хохоча, перепрыгивая через кровать, загораживаясь креслом.

— Наташа, иди сюда, ну что за детский сад в самом деле? — громко возмущаюсь.

Вроде бы строго, а на деле доволен, как вечно улыбающийся чеширский кот. И как только удается её поймать, наваливаюсь прямо в кресле и тоже смеюсь. Целую всю до онемевших губ и фиолетовых засосов на шее. И снова такая страсть накатывает, что аж дребезжит струна внутри. Умудряюсь ловко стянуть с неё джинсы и без спросу скользнуть внутрь, забыв обо всем на свете.

Наташка охает и, округлив глаза, цепляется за меня, как за дерево. И сразу же восхищает, ибо тут же заводится, легко и сладко принимая мои совсем не малые размеры. Удовольствие подкатывает крупными волнами. Сдерживаться трудно — туго и жарко у неё внутри, аж мозги в кучу. А она вроде бы уже и забыла, что вчерашняя девственница, так отлично у неё всё получается.

Усаживаю её сверху и любуюсь. Хрупкая, маленькая, изящная, сколько же в ней ещё этого юношеского максимализма. Вроде бы особо не умеет ничего, а двигаться пытается изо всех сил, для меня стараясь. А мне эти умения и неважны, собственно. Я просто смотрю на этого ангела, и уже хорошо. Такая она идеальная, неиспорченная другими мужчинами. И нравится мне с ней, голову теряю.

Когда всё заканчивается, так и лежим в кресле, обнявшись. Иванова смешит меня, переплетая наши пальцы и долго рассказывая, как училась кататься на лошади, ну не совсем на лошади, а на коне, том, что муж этой самой лошади.

И это трогательно и чудесно. Всегда думал — для счастья нужно быть с человеком, похожим на тебя самого: интересы общие, мечты, стремления — а оказывается, когда кто-то в душу западает, вообще неважно, о чем болтать, лишь бы вместе, рядом.

В итоге я совсем смелею. И, решив, что моя студентка достойна большего, предлагаю ехать обратно, сидя рядом в автобусе. Мол, нет в этом ничего такого. Я ведь её куратор, она делала доклад под моим руководством. Иванова — моя протеже, и именно я её сюда притащил.

На что Наташа смешно таращит глаза, заявив, что мы не будем привлекать лишнего внимания. Приходится довольствоваться всё тем же коридорчиком на входе в номер. Там я целую её губы до синевы, и на этом всё. Отдельно идём к автобусу, отдельно едем. Отдельно страдаем в обществе совершенно не нужных нам людей.