Строгий профессор

Глава 5. Нельзя позволять ничего такого

Сегодня ночью я едва не умерла, мне было нечем дышать. Вначале я подумала, что мать забыла открыть окно в комнате, а потом почувствовала тяжесть на груди и давление на шее.

Темнота стремительно густела, превращаясь в жуткий мрак, комната истерично кружилась, словно вышедшая из строя карусель. В глазах метались мошки, звуки размазывались, растягиваясь до невозможности. Нереально было понять и расслышать их. Я хрипела как при остром, хроническом бронхите.

Меня спасла мама. Она с рыком бросилась к моей кровати, ввязалась в борьбу, высвобождая. Дышать сразу стало легче. Правда, и её голос звучал ужасающе металлическим и чужим. Я кашляла и металась по подушке, не желая принимать очевидное.

Дед душил меня во сне.

Я не знаю, как ему удалось вскрыть наш замок, каким образом он оказался в комнате, чем думал. И думал ли вообще, набрасываясь на родную внучку. Испытывая дикий страх и ужас, я не смогла сдержать слёз и тихонько заплакала. Каждую новую его выходку принимать становилось всё сложнее.

Мама вытолкала своего отца в коридор и, закрыв дверь, обняла меня, прижав мою голову к груди, пытаясь успокоить. Стало страшно и очень-очень обидно за нас. Будучи здоровым, он был хорошим и добрым человеком, но эта болезнь, она меняла его, превращая в монстра.

В университет настроения идти нет. Но и дома находиться с ними я не могу. И впервые в жизни, обманув маму, я решаюсь прогулять пары. Просто захожу в кафе, недалеко от университета, и заказываю себе большую чашку капучино. Ни один из моих свитеров не в силах скрыть жуткие фиолетовые следы на шее, и я в несколько оборотов наматываю платок, который то и дело съезжает набок, раздражая меня.

В кармане вибрирует телефон. Я не хочу ни с кем общаться, меня гнетут тяжелые, депрессивные мысли. Но незнакомый номер настораживает, и я поднимаю трубку.

— Иванова, где вас носит? Я уже пятнадцать минут жду вас на кафедре, — глушит грозный голос Роман Романовича.

Глупая импульсивная малолетка. Я даже о нашей встрече с профессором забыла, так сильно меня потрясло произошедшее. Больной дед — это взрослые проблемы, к которым я морально не готова.

— Извините, Роман Романович, я сегодня не смогу.

— Вы заболели? У вас голос странный.

— Нет, я просто не смогу.

— Всего доброго, Иванова.

Он отключается, а я не успеваю спросить, где он взял мой номер. Наверное, вычитал в личном деле. Теперь он будет думать, будто я какая-то безалаберная. Надо было пойти, посидеть там и позаписывать. Этим и отличаются взрослые от детей, они всё понимают и умеют брать себя в руки. Дед никуда не денется. И сегодня ночью я снова буду ночевать с ним в одной квартире.

Спустя полчаса бессмысленного ковыряния ложкой в остатках капучино на дне чашки я замечаю, что народу в кафе становится в разы больше. Так часто бывает, когда заканчивается третья пара. Здесь появляются и студенты, и преподаватели. В кафе готовят вкусно и недорого, варят отличный кофе.

Грустно вздохнув, бесцельно сверлю взглядом дверь, в которой неожиданно возникает Роман Романович. Конечно же, это странное совпадение, и мой преподаватель вовсе не собирался выискивать меня, выясняя, что случилось. Здесь продаются вкусные пирожки, и, взглянув на меня без особо энтузиазма, Заболоцкий направляется к витрине, выбирая выпечку.

В эту минуту я, как никогда, осознаю всю тупость своей влюбленности. Кому я нужна? Правильно, только маме.

Будь у меня любимый человек, я бы могла поплакать у него на плече, он бы сочувствовал, успокаивая. А так… При появлении профессора становится ещё тоскливее. Какая-то идиотская у меня жизнь. Живу с несчастной матерью, которая одиноко плачет по ночам и всё время моет дедовские сцули. Помогаю, когда дома, но мне так жаль её. Она ведь молодая ещё, ей едва исполнилось тридцать восемь. Ей бы построить свою жизнь, а она не живет, а мучается.

— Что это значит, Иванова? Вы пропускаете важное для нас обоих занятие ради того, чтобы посидеть в кафе с чашечкой кофе? Я был о вас лучшего мнения, Иванова.

Вместо ответа я быстро вытираю щёки. И не решаясь поднять глаз, смотрю перед собой, на деревянную столешницу. Я не знаю, что сказать в свое оправдание. Сижу, не произнося ни звука, по моему лицу сами по себе текут слёзы. Сейчас я хочу, чтобы он просто ушёл и оставил меня в покое. Но профессор стоит перед моим столом, будто его сюда по профсоюзной линии поставили. Сквозь распахнутое серое мужское пальто, я вижу обтягивающий грудь лёгкий свитер.

— Что с вами, Иванова?

Мы сейчас не в стенах универа. Я с ним поздоровалась, а обсуждать свои личные проблемы не обязана. В конце концов, ему это всё равно неинтересно. Ну пусть двойку мне поставит, если так ему станет спокойнее. Ещё раз в деканат можем сходить.

— Какой-то мальчик не ответил на эсэмэску?

Вот прямо сейчас он раздражает меня, и я решаюсь на него посмотреть. У профессора короткостриженая борода, пронзительные синие глаза и зачесанные назад тëмно-русые волосы. Заболоцкий хмурится. Его отчего-то беспокоят мои слёзы.

— Я прошу прощения за то, что пропустила наши дополнительные занятия. Больше этого не повторится.

Снова вытираю щёки, шмыгнув носом, приподымаю подбородок. Надо собираться и идти домой, выбора у меня нет. Повертев шеей, обнаруживаю, что куртка сползла со спинки стула и валяется на полу. Поднимаю, сгибаюсь и разгибаюсь, суечусь, пытаясь найти в рюкзаке кошелёк.

А профессор делает шаг вперед и бесцеремонно сдергивает с моей шеи платок. Черт, так я и знала. Он заметил! Он очень правильный, и в его понимании со мной произошло нечто ужасное. Так оно и есть, вот только его это не касается.

Тряпка, сползшая с моей шеи слишком тонкая, короткая и скользкая, не мудрено, что я спалилась, но ничего другого я в шифоньере не нашла. Следы дедовских пальцев чересчур четкие и яркие. Мне неловко. Не ожидала, что Заболоцкий начнет распускать руки и дëргать мою маскировку. Машинально прикрываю синюшные отпечатки пальцев на коже. Смотрю профессору в глаза. Умоляю оставить меня в покое.

А он выглядит так, будто ему защемили дверями яйца.

— Вы плачете из-за этого?

Я встаю, осматриваясь, собирая свои вещи. Теперь я понимаю, как ему удалось получить высшую ученую степень. Он просто всех там достал. И ему её вручили, чтобы избавиться.

— Да, я плачу из-за этого. Извините, мне нужно идти домой.

Выхожу из-за стола. А Заболоцкий хватает меня за локоть, будто подругу или старую знакомую. Это шокирует. В его глазах столько гнева, он пытается защитить меня. Я слышала сплетни о его благородстве и рыцарстве, но никак не думала, что это коснётся меня лично.

— Нельзя позволять какому-то малолетнему придурку поднимать на вас руку, — в сердцах отчитывает меня профессор.

— С чего вы взяли, что он молодой, Роман Романович? Может, ему тридцать шесть, — как обычно, не подумав, выпаливаю я, смело глядя преподавателю в глаза.

Заболоцкий разжимает пальцы на моем предплечье. Смотрит прямо, явно смутившись упоминания его собственного возраста и не до конца понимая, что конкретно я имею ввиду.

Будь я хоть немного спокойнее, не переживи я такой стресс сегодня ночью, я бы, конечно, ничего такого себе не позволила. И когда я почти уже ухожу…

— Это какие-то сексуальные игры? — Разворачивается профессор, заставляя меня остановиться. Усмехнувшись, оборачиваюсь. Да уж, у моей квартиры стоит очередь из поклонников, и все они мечтают задушить меня во время секса.

Перед глазами всплывают горящие дедовские глаза и спутанные клочки седых волос. Сейчас мне кажется, что все нехорошие воспоминания вышли из моей головы, встали вокруг и тяжело дышат, а я сама, как муха, попавшая в повидло, ползу через силу по столу и оставляю противные, липкие следы.

— До свидания, профессор. Мне нужно идти. — Опускаю я голову, устремившись к выходу.

Не собираюсь я грузить этого невероятного мужчину своими бытовыми проблемами. Ни к чему ему эта информация.

Роман

В конце сегодняшней лекции я позволяю своим студентам задать мне любой интересующий их вопрос. Меня приятно удивляет количество желающих, но первой руку тянет первокурсница с густой копной огненно-рыжих волос. К сожалению, я не помню её имени, но кажется, она прилежная студентка.

— Главное правило профессора Заболоцкого?

Немного подумав, я выхожу из-за кафедры и, поместив руки в карманы дымчато-серых брюк из костюмной ткани, отвечаю громко и с выражением:

— Ради своей семьи я готов закопать труп на заднем дворе дома.

Помещение лекционной аудитории наполняется дружным смехом и коллективным улюлюканьем. Пришедшаяся по вкусу шутка вызывает лёгкий трепет внутри. Так бывает всегда, когда мне удается увлечь аудиторию, ведь, по сути, каждая моя лекция — это своеобразный экзамен.

Но занятие подошло к концу. Звонок давно прозвучал. И на этой веселой ноте я решаю отпустить студентов, объявляя об окончании пары. Неосознанно ищу глазами Иванову и снова натыкаюсь на светлую, опущенную над тетрадкой макушку.

Иванова сегодня невероятно трудолюбива. Обычно она смотрит прямо на меня, внимая каждому слову, за исключением того раза, когда умудрилась уснуть на моей лекции. Но в этот раз к концу пары она исписала полтетради, ни разу не подняв головы. Рюкзак собирает так же: быстро и сосредоточенно.

Для выступления с докладом я выбрал Наталью, просто потому что должен был кого-то выбрать. Идея деканата мне активно не нравится. Зря они решили, что доклад должен читать именно первокурсник. Я искренне считаю, что восемнадцатилетняя девушка по сути ещё ребенок. Такое ответственное задание ей давать рано.

Но теперь в моем отношении к ней кое-что изменилось. Отметины на её шее, замеченные мной в кафе, не дают мне покоя, и я хочу с этим разобраться. Имею ли я моральное право лезть в личную жизнь своих учеников? Могу ли я позволить себе оставить без внимания тот факт, что кто-то пытался её придушить? А если завтра она не придёт на пары, потому что я ничего не предпринял?

Внутри застревает неприятный ком. Эта симпатичная, молоденькая девочка плакала навзрыд, пряча следы чьих-то лап на шее, и об этом я не могу перестать думать вторые сутки. Кто это мог сделать? Отец, отчим, любовник, уличный бандит? Иванова такая хрупкая, изящная, миниатюрная. Нужно не так много силы, чтобы свернуть эту тонкую длинную шею. Меня злит, что какой-то ублюдок мог покуситься на это невинное сокровище.

— Добрый день!

Баранова — преподаватель по английскому, её голос застаёт меня врасплох. Оборачиваюсь. Яркая и эффектная Лариса зависает в проеме входной двери, прижав к своей пышной груди папки и бумаги с конспектами. Она привлекательная молодая женщина, её внимание не может не льстить любому здоровому мужчине. Складываю свои вещи, собираясь активнее. Её пара следующая в этой аудитории.

Полагаю, Барановой удалось расслышать последние аккорды моей лекции, и она решает добавить нашему общению пикантности. У неё есть обеспеченный поклонник, и вряд ли её слова можно расценивать хоть как-то серьезно, но я всё же слегка удивляюсь в момент, когда преподаватель английского оказывается у моего стола и, наклонившись к уху, недвусмысленно шутит:

— Роман Романович, а как же негласное правило никогда не спать со своими студентками? Разве не это главное правило Заболоцкого?

Мы переглядываемся, и я смеюсь, находя её шутку забавной. Да, со студентками я никогда не спал и, к счастью, не собираюсь. Об этом я сообщил ей на одной из университетских вечеринок, наверное, она запомнила.

В этот момент дверь в аудиторию с хлопком закрывается. Последний студент покидает помещение, оставляя меня с Барановой наедине.

— Сквозняки, наверное, — пожимает она плечами, усаживаясь за преподавательский стол.

Мне здесь делать больше нечего. Шагнув в коридор, среди потока студентов я сразу же замечаю знакомый блондинистый хвостик. Передвигается Иванова заметно лучше, но я всё равно намного быстрее.

— Наташа, я жду вас сегодня после шестой пары.

— Роман Романович! — Перепуганно рыщет взглядом под ногами Иванова, отчего-то не решаясь взглянуть мне в глаза. — Это ведь будет после восьми часов вечера, а мне на автобус и потом неизвестно сколько добираться. Да и я уже слабо соображаю, с восьми утра здесь. Давайте лучше завтра с утра, от меня будет больше толку.

— Сюда пройдемте. — Подталкиваю я свою студентку к пустой рекреации.

Я за неё переживаю. Мне не дают покоя следы на её шее, тот кто сделал это… А что, если завтра у неё уже не будет?

Иванова запрокидывает голову и смотрит прямо на меня, изучая своими открытыми светлыми глазами. У неё красивое лицо: миндалевидные глаза, маленький аккуратный нос, пухлые розовые губы. Чудесные волосы. Мне нравится её миниатюрная стройная фигура. Я вообще предпочитаю именно таких. Маленьких женщин. Будь ей лет на десять больше и встреть я её где-нибудь на нейтральной территории, обязательно бы пригласил такую, как Иванова, на свидание. Но в нашем случае об этом даже речи не может быть. Она ещё ребенок.

— Я хочу с вами поговорить не по учебе.

Иванова теряется, кажется, даже краснеет, снова рисует взглядом зигзаги на полу.

— А по поводу следов на вашей коже.

Моя студентка тут же поднимает руки к шее, машинально пытаясь подтянуть вверх ворот водолазки.

— Роман Романович, всё нормально, просто забудьте об этом.

Я наклоняюсь к ней, моментально мрачнея. Поднимаю руку с выставленным вперед пальцем, настаиваю, пытаясь доказать свою правоту. Так и думал, что она прикрывает какого-то малолетнего ублюдка.

— Если мы не поговорим, и вы не расскажите мне всё, как есть, я буду вынужден обратиться в полицию.

Иванова пугается и, вжав голову в плечи, согласно кивает, направляясь в сторону коридора.

— В двадцать пятнадцать на крыльце, Наталья, и не опаздывайте.

Мы с Ивановой спускаемся на первый этаж параллельно друг другу. Идем вниз по двум разным лестницам, оказываясь в холле одновременно. Не могу сдержаться и скольжу взглядом по открытым девичьим ногам. Всего секунда, но волнующая картинка отпечатывается на подкорке сознания сама собой.

И почему именно сейчас, когда у нас с Ивановой серьёзная совместная работа, моей студентке вдруг приспичило носить короткие, сексуальные юбки? Раньше, если я не ошибаюсь, она ходила только в брюках и балахонах. Всё было прилично. Меня устраивало. А что же происходит сейчас?

Наташа не слишком высокая, но пропорции настолько чудесны, аппетитны и привлекательны, что проходящие мимо студенты сворачивают головы. Провожая взглядам её стройные ножки, испытываю неловкость. Ведь кроме того, что я профессор и её преподаватель, я всё ещё достаточно молодой мужчина. И не могу не реагировать на красивые, упругие женские бёдра, хоть и очень стараюсь этого не делать. Так заложено природой.

— Идёмте. — Встречаю девушку в холле и открываю ей дверь, выпуская на улицу, обращаясь к ней с повышенной строгостью.

Я выясню, что за тип поднял на неё руку, и в целях безопасности подвезу её домой. На этом всё. Отвезти нужно: я настоял на беседе, я несу ответственность за её позднее возвращение, значит, я должен доставить её на место и вручить родителям в целости и сохранности. Было бы неплохо поговорить и с ними тоже, но это в том случае, если речь пойдет о парне Ивановой.

Лёгкие сковывает странной злостью, глубоко вздохнуть не получается. Будущий разговор вызывают беспокойство.

Студенты спешат как можно скорее покинуть стены родной альма-матер, преподаватели прощаются, сухо кивая друг другу, не поднимая глаз и не обращая на нас с Ивановой никакого внимания. У всех своя жизнь и свои проблемы, и только мне особо некуда спешить.

На улице довольно прохладно, дует неприятный, порывистый ветер.

— Моя машина припаркована возле кафе «Гараж», там мы и поужинаем, — заявляю строгим, не терпящим возражений голосом.

— В смысле? — Притормаживает Иванова, натягивая на голову забавную вязаную шапку.

— В смысле — я хочу есть, так как давно пришло время ужина, а вы, Иванова, расскажете, что с вами случилось, ну и, если захотите, тоже будете ужинать. Я угощаю, — откашлявшись и взглянув на неё без тени улыбки. — У нас с вами деловая встреча, Иванова, на которой я решу, что мне с вами делать дальше.

Наталья молчит и в диком изумлении хлопает ресницами. Правда, не спорит, моментально соглашаясь на моё предложение.

— Тогда, если не возражаете, профессор, я отковыляю немного вбок, чтобы позвонить матери и сообщить о том, что задержусь, а то она будет беспокоиться.

Иванова заглядывает мне в глаза, а я заставляю себя хмуриться.

— Конечно.

Не могу сдержать усмешку. Забавная она всё-таки, как скажет что-нибудь. У неё ловкий ум и неплохая сообразительность. «Отковыляю вбок». Обычно студентки заискивают передо мной, активно нахваливая, а эта вечно перепуганная, зажатая, но при этом остроумная и какая-то наивная, что ли. Интересный экземпляр.

Качаю головой, разглядывая носки своих ботинок и продолжая улыбаться. А потом зачем-то снова смотрю ей вслед. Ветер треплет её короткую клетчатую юбку в складочку, приподнимая ткань ещё выше. И хотя я провожаю взглядом девичью спину, на самом деле не могу не смотреть на её бедра, подлавливая момент, когда их будет видно полностью, до самого верха… Вот же идиот.

В то время, как Иванова отходит поговорить по телефону, из университета выплывает Лариса.

— Рома, не меня ли ты ждешь в столь поздний и такой романтичный час? — певуче тянет коллега, стреляя глазками.

Не то, чтобы я очень заинтересован в ней. Баранова, конечно, симпатичная, но голова у меня от неё не кружится. И тот факт, что она стоит у обочины, ожидая, когда за ней приедет её богатый поклонник, и в это время флиртует со мной, вовсе нервирует. Как-то это неправильно.

— Жаль, сегодня я занята, Ром, могли бы поужинать вместе, — поёт сладкоголосая англичанка, подключая нескончаемые резервы соблазнения.

В припарковавшейся рядом с нами машине только водитель, сразу понятно откуда взялась такая храбрость. Её мужчина не увидит меня, а подчиненный вряд ли расскажет об университетском коллеге на обочине. Я помогаю Барановой сесть, аккуратно прикрывая за ней дверь автомобиля. Машина плавно отъезжает и, проехав пару метров, притормаживает на светофоре.

И как раз в этот момент ко мне возвращается Иванова. Миловидная блондиночка начинает говорить с такой скоростью, что я не успеваю улавливать ход её мыслей.

— Роман Романович, завтра я напишу объяснительную и рано утром положу её вам на стол, — задыхаясь. — В ней, в объяснительной, я подробно расскажу всё, что со мной произошло. Тот вопрос, что вас интересует. Так что остановите машину, вытащите из неё Баранову и ужинайте с Ларисой Владимировной, как вам на самом деле и хотелось. Я знаю, что вы благородный человек и беспокоитесь о моей шее, обо мне, но не стоит из-за такой мелочи портить себе вечер и личную жизнь.

— Не понял.

— Это я хлопнула дверью, когда выходила из аудитории. Простите меня, Роман Романович. Мне очень стыдно.

— Опять не понял.

Лицо Ивановой то бледнеет, то краснеет, кажется, её немного трясет. Тараторящая Наталья выглядит раздосадованной и разгневанной. И это снова веселит меня. Потому что, несмотря на горящие глаза и сжатые в кулачки руки, она смотрится невероятно искренней и открытой. Она выдает чистые, яркие эмоции, которые я, уважаемый профессор за тридцать, закоренелый холостяк и, что греха таить, местами зануда, позволить себе никак не могу.

Был бы немного глупее, подумал бы, что студентка Иванова ревнует меня, своего профессора, к преподавателю английского. От этой мысли хочется расхохотаться в голос. Бред какой-то.

— Успокойтесь, Иванова. Успокойтесь, пожалуйста. Идëмте. — Разворачиваюсь и следую прямо, шагая по тротуару к кафе «Гараж». Идем мы минут десять, а то и пятнадцать.

— Роман Романович, а если… — пыхтит Иванова, не поспевая за мной.

И почему меня это так забавляет? Она такая хорошенькая, когда волнуется.

— Нет, — строго отрезаю я.

— Но я могла бы...

— Нет, Иванова.

— Хорошо.

— Нет.

Это смешно. Открывая для Ивановой дверь и убедившись, что она не может меня видеть, я позволяю себе ещё раз улыбнуться.