Строгий профессор

Глава 12. Если бы я хотел быть врачом, я бы стал врачом

Я останавливаюсь у комнаты Наташи. Решительно постучавшись, жду в коридоре. Хорошо зная последствия различных пищевых отравлений, нервничаю, волнуюсь за свою студентку. Едва сдерживая напряжение, провожу ладонью по волосам. Отвернувшись от наводнивших коридор студентов и засунув руки в карманы брюк, фокусирую взгляд на дверной ручке. Она блестящая, гладкая, но не слишком новая, с потертостями.

Мимо спешат постояльцы пансионата — дискотека планируется в этом корпусе — со многими я знаком лично. Кто-то здоровается, другие так увлечены друг другом, что не обращают на меня внимания. Слышны грохочущая музыка, болтовня и громкие разговоры. Такое ощущение, что праздник будет длиться целую ночь. Мне интересно, как эти люди завтра утром планируют участвовать в интеллектуальной игре «Что? Где? Когда?». Они ведь уснут во время мероприятия. В прямом смысле дадут храпака, подыскивая в гудящих похмельем головах ответы на каверзные вопросы преподавателей. Это будет полное фиаско.

Кивнув очередной партии студентов, опускаю голову. Ничего противозаконного не делаю, но такое ощущение, что вот-вот совершу преступление.

Дверь открывает та самая девушка, с которой я поселил свою студентку. Наташину соседку мне рекомендовали как жутко начитанную и спокойную особу, интересующуюся исключительно учебой. Но сейчас на девчонке дико обтягивающее серебристое платье с переливами, а на голове сумасшедший пучок волос. Хочется попросить её переодеться, но я заставляю себя улыбнуться.

— Хорошо, что вы пришли, Роман Романович. Мне пора на праздник, а ваша студентка…

— Не пускай его! Пожалуйста, что угодно, торт тебе куплю, только не пускай его! — слышится умирающий возглас, а потом звук, напоминающий слив в унитазе.

— Я разберусь. — Делаю решительный шаг в комнату, меняясь с «блестящей» студенткой местами.

— Местный врач приходил, ей выписали лекарства, бумажка на столике лежит. В аптеку я уже сходила, но лучше бы присмотреть за Наташей, мало ли что.

— Держи. — Подаю ей ключи от своего номера. — Ночевать иди в мою комнату в преподавательским корпусе, на брелоке есть номер. Я буду присматривать за ней, если что, вызову скорую помощь.

— Хорошо.

Как только я услышал, что Наташе стало плохо, даже задумываться не стал о том, что именно должен делать. Мигом направился в студенческий корпус, по дороге вспоминая всё то, что знаю о пищевых отравлениях. Словно мантру повторял одно и то же: промыть желудок содовым раствором и вызвать рвоту, дать пострадавшему обволакивающие средства, абсорбенты, если хуже — доставить в больницу.

Некстати вспомнилась Лиля, она тогда тоже отравилась. Съела несколько кусочков арбуза, наполненных под завязку нитратами. Точную причину так и не определили, возможно, компот слишком долго стоял на плите, копченую скумбрию упаковали не очень-то добросовестно или на пачке творога кто-то поселился, активно размножаясь.

В тот день я тоже переживал. Наверное, даже сильнее, чем сейчас, ведь Иванова моложе, её организм крепче. А тогда я вначале обрадовался. Подумал, что моя невеста беременна, а потом, когда не удалось остановить рвоту, а температура почти не сбивалась, стало понятно, что нам срочно нужно в инфекционную больницу.

Лилю еле откачали. А у меня с тех пор к подобным критическим ситуациям повышенная чувствительность. Поэтому и настрой крайне решительный, можно сказать, я намерен немедленно эвакуировать Иванову в больницу, чтобы не случилось чего пострашнее.

— Не пускай его! — в очередной раз слышится из санузла, но так печально и трогательно, будто Наташа решила исполнить партию умирающего лебедя.

Но та, кому она это кричит, давно ускакала на встречу судьбе, очевидно, сорвавшись с цепи. У правильных девочек так бывает. «Блестящая» девица упорхнула, не задумываясь.

И вот я уже внутри комнаты. Увидев Иванову, изрядно напрягаюсь, но быстро беру себя в руки.

Наташа лежит на полу, приобняв керамическую ножку унитаза. Не скажу, что подобное явление вызывает у меня неприятное ощущение вроде омерзения, отвращения или ещё чего-то такого. Скорее, желание спасти, откачать девчонку, избавив от мучений. И пока я вожусь со шнурками туфель, пытаясь снять обувь, Наташу ещё раз выворачивает.

— Роман Романович, — кашляет, вытирая рот, — уйдите сейчас же, я не хочу, чтобы вы видели меня такой! Не для этого я терпела депиляцию воском, чтобы так бездарно всё про… уничтожить! Убирайтесь сейчас же, я вас умоляю. — Швыряет она в меня рулоном туалетной бумаги. — Найдите себе более достойное занятие, чем наблюдать, как я обнимаю унитаз.

Иванова остается верна себе и даже в тяжелом состоянии заставляет меня улыбаться. Глупенькая, это восемнадцатилетнего мальчишку может испугать чужая болезнь. Мне тридцать шесть, и я знаю, что наше тело не совершенный механизм и иногда люди болеют.

Закатываю рукава и, присев на корточки, пытаюсь оттянуть её от горшка и положить на постель, так, чтобы она отдыхала. К тому же по полу тянет сквозняком. Не хватало простыть. К сожалению, своего транспорта у меня здесь нет, поэтому придётся вызвать скорую.

— Наташа мы едем в больницу, тебе промоют желудок и окажут всю необходимую помощь. Здесь оставаться опасно.

— Я пью соленую хрень, любезно подаренную мне врачом. — Приподнимает она трëхлитровую банку, которую всё это время обнимала другой рукой.

Поначалу я этого не заметил.

— Знаете, Роман Романович, оказывается, в этом богом забытом месте есть медпункт. Там мне измерили температуру электронным градусником. Чудеса, не находите, господин профессор? В этом захолустье есть электронный градусник! Вот уж чего не ожидала!

— Наташа, у нас мало времени!

Я вновь пытаюсь оттащить её от горшка, но она будто приклеена к нему.

— Знаю, Роман Романович, вы стремительно стареете! У нас двоих действительно мало времени. Но я всё понимаю. Думаю, даже в семьдесят пять вы дадите фору многим мужчинам своего возраста.

Не могу сдержать улыбку. Нашла время шутить, в самом деле.

— Представляете, Паньков нарвал для Барановой цветы на клумбе и чуть не загремел на двенадцать суток.

— Это совершенно немыслимо и недопустимо, как вообще можно было до такого додуматься? — Занимаюсь я её волосами, убирая их с лица.

— Иногда мне кажется, Роман Романович, что вы сразу же родились профессором. Прям вот так — в костюме и с методичкой о формировании монументально-исторического, — кашель, — стиля литературы. Погодите. — Она пьет из банки. — Я стараюсь не терять оптимизма, в конце концов, всё, что ни делается, всё к лучшему.

— А если судороги вплоть до потери сознания?

— Ай нет! — Помогаю обнять себя, кладу руку на шею, приподымаясь. — Не драматизируйте, мой дорогой профессор. А то у вас, знаете, как в знаменитой истории «Горе от ума». Слишком много знаете и всего этого научно-документально опасаетесь.

Я выдираю из рук студентки банку, ставлю на пол, подхватываю девушку и несу на кровать. Там аккуратно кладу её на подушки и, развернувшись к подоконнику, вытряхиваю из горшка цветок, ставлю его на пол рядом с её головой.

— Ого, а вы дерзкий, профессор! Вот уж не ожидала. Вот так вот нарушаете ради меня! Мне казалось, вы пойдёте искать тазик среди персонала. Что горничной скажете? — По всему видно, что она едва сдерживает рвотные позывы.

Снова подкатывает. Фразу она не договаривает, её выворачивает. Я открываю окно, нахожу для неё чистое полотенце. Аккуратно обтираю лицо.

— Вы не хотели быть врачом, профессор?

— Если бы я хотел быть врачом, я бы стал врачом. А я всегда хотел быть профессором.

Она кладет голову на подушку, я помогаю ей выпить ещё немного солевого раствора.

— Так и представляю, как сидя на горшке, вы рассуждаете на тему, что мечтаете стать книжным профессором.

— Почему книжным? — Поправляю одеяло, присаживаясь на постель.

— Потому что слово «литература» слишком сложное для пятилетки.

— Первый раз вижу, чтобы человек так много болтал во время отравления. — Глажу её по голове, проверяя нет ли температуры.

Лоб холодный.

— Так я меньше думаю о том, что после увиденного ты никогда больше меня не поцелуешь, профессор.

— Поцелую, Иванова, обязательно поцелую, а теперь закрой глаза и попытайся хоть пять минут полежать спокойно.

Спустя несколько часов Наташе стало лучше. Её перестало рвать, и она уснула. Я всё вымыл, проветрил и сел возле её кровати, охраняя покой девчонки, контролируя её состояние. Наташа тихонько дышала, выглядела бледной и уставшей, но по-прежнему оставалась очень красивой. Несмотря на интоксикацию организма.

Нежная, милая, невинная девочка. Знаю, почему выбрал именно её. Подсознательно ткнув в девушку пальцем, отобрал её из десятка студентов для выступления не просто так.

Изначально я рассуждал, что это случайность, но сейчас, когда по её щеке ползёт лунный свет, а белокурые волосы растрëпаны по подушке, можно с уверенностью сказать, что я лгал сам себе.

И когда Макар увидит Наташу, он сразу всё поймет. Вслух-то не скажет, несмотря на наши близкие взаимоотношения, но посмотрит искоса. В моей семье полный запрет на упоминание этого имени. Уж слишком тяжелым оказалось для меня наше расставание. Я ведь почти женился.

А Наташа так сильно напоминает Лилю.

Но моя бывшая невеста не была такой сексуальной, скорее, очень подходила мне по взглядам на жизнь и мировоззрению. У нас был миллион общих тем, одинаковые желания и стремления. Она разделяла мои увлечения, любила всё то, что люблю я. Мы часами могли болтать о моих научных работах. Слышал, что она успешно защитила кандидатскую диссертацию. Но вот матерью пока так и не стала, хотя очень счастлива в браке. Иногда я интересуюсь её жизнью, уж слишком много нас связывало.

Но вот такого горячего, чтобы бошку сносило, как с Наташей у меня никогда не было.

Иванова проспала почти до утра. Больше ни на что не жаловалась, из чего я сделал вывод, что кризис миновал. Она проснулась, широко улыбаясь.

— Рома, ты всё ещё тут?

— Ну а где мне быть?

— Слава богу, диарея не напала, а то это было бы полное фиаско.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лекарства творят чудеса. Вообще ничего не чувствую. Сколько сейчас времени?

— Кажется, пять утра.

— Можно я не пойду на «Что? Где? Когда?»?

Меня разбирает смех.

— Из-за тебя я нарушаю правила.

— Я в душ. — Подпрыгивает она на кровати.

— Ты точно уверена?

— Абсолютно, у меня всегда так: очень-очень плохо, а потом раз и хорошо.

Я слышу шум воды и стараюсь не думать о том, что сейчас она там голая. С последнего раза прошло больше шести часов, надеюсь, ей действительно помогло.

Беру электрический чайник, нахожу пакетики. Планирую сделать ей крепкий чай с сахаром. Нужно будет сходить за сухарями. Честно говоря, и я не хочу на «Что? Где? Когда?». Сообщу приставучей Барановой, что студентке плохо, а я за неё отвечаю.

Чай уже готов. Две чашки дымятся на столе, я слышу, что в ванной выключается вода. И Наташа, обмотанная белоснежным пушистым полотенцем, выходит ко мне. Красивая девочка, аж в глазах темно. Она чистая, свежая, пахнет местным мылом и шампунем. Я тут же начинаю нервничать. Моментально реагирую, она невероятно сильно влечёт меня . Капли с волос стекают по коже, а полотенце такое бесстыже короткое. Нельзя! Ей было плохо. А вдруг станет снова? Наташка улыбается.

— Я тоже схожу в душ, вспотел, — хриплю.

— Переживая за меня? — Застреваем мы в дверях, пытаясь разойтись.

Как же хочется вжать её в свое тело. Наташа опускает взгляд на мои брюки и смеётся. Да, я уже готов, потому что ты просто прелесть, от которой у меня крыша едет.

— Да, Наташ, переживая за тебя, — выходят слова на выдохе.

Щёки Ивановой розовые, махровая ткань держит грудь, закрывая её не до конца. Кожа гладкая и блестящая. А я помню, какие сладкие на вкус у этой девочки соски. Откашлявшись, захожу в ванную. Мимоходом коснувшись её, понимаю, как сильно у меня стоит. Просто каменный. Включаю душ, намыливаю тело. Но член по-прежнему колом.

Закрыв глаза, подставляю лицо струям.

— Можно я его потрогаю? – слышу за спиной.

Оборачиваюсь. Наташа жадно, с неподдельным интересом смотрит на мой торчащий дыбом орган, измазанный в пене. Её непосредственность так возбуждает.

Я так сильно боролся с собой, что даже не услышал, когда она отодвинула шторку. Мотнув головой, словно пёс, пытаюсь избавиться от текущей на голову воды и смотрю на неё. Иванова шумно сглатывает, взглядом изучая моё тело. Моя бесстыжая девственница, но такая сексуальная. Вроде и стесняется — вон какие щёки розовые — но между тем по всему видно, как сильно ей хочется.

Она медленно развязывает узел на полотенце, оно падает на пол. Меня ослепляют белизна и юность, я с ума хожу по этой девочке.

— Иди сюда. — Тяну руку, и Наташа слушается.

Мы оба мокрые и скользкие, измазанные в пене.

— Ты точно чувствуешь себя нормально? Не хочу мучить тебя. — Беру её лицо в руки, глажу щёки, она вся сияет

— Я рядом с тобой, что может быть лучше, профессор?

От неё пахнет зубной пастой и мылом, большим количеством шампуня. Смешная, наверное, мылилась как сумасшедшая.

Я не могу сдержаться и целую её в губы. Знакомые ощущения делают меня ещё пьянее. Как же мне нравится заниматься всем этим именно с ней, невероятно. Облизывал бы её сутками.

Обнимаю её, толкаясь в низ девичьего живота. Страсть накрывает, глажу её, прижимая к себе крепче, это непередаваемый кайф, она такая мокрая и волнительно скользкая от пены. Иванова прососвывает между нами руку и робко касается моего члена.

Мозг отключается вместе с профессорской выдержкой. Охренительно приятно. Как-то вроде бы и неловко, но оттого, что это именно она, моя студентка, внутри полыхает с такой силой, что я не могу себя контролировать.

— Расскажи мне, как надо, — шепчет она, целуя мои плечи, шею, подбородок, заглядывая мне в глаза.

Ну всё, теперь я точно не остановлюсь, поставлю на колени и буду трахать сутками, вначале нежно, потом быстрее. Она будет кончать по несколько раз за час, пока не устанет хрипеть моё имя.

От ощущения её ладошки на моем стволе, закрываю глаза. Наташа двигает рукой, нежно касается головки, ласкает уздечку. Время останавливается, всё концентрируется на этом простом движении.

У меня были опытные партнерши, умевшие делать всё на ура, брать глубоко и резко, но это по ощущениям не сравнится ни с одной из них. Всё плывет перед глазами.

Для Наташи это первый раз. Она не делала этого с другими мужчинами, и мне это чертовски льстит, возбуждая до звона в ушах и яйцах.

Я опускаю руки на её ягодицы, скольжу между ножек, чувствую, какая она влажная, но Иванова снова удивляет меня, и не успеваю я опомниться, как студентка уже смотрит на меня со дна ванны, улыбается, коснувшись языком головки.

Мне приходится ухватиться за стену.

— Наташа, не стоило этого.

К чёрту. Дышу. Стоило. Ох, как стоило! Пусть. Какое мощное удовольствие. Она такая игривая и смелая, несмотря на очевидную неопытность. Ей как будто нравится изучать моё тело. Она снова и снова обводит языком головку. Юная натуралистка.

— Не думала, что это так вкусно, — хихикает.

А я одной рукой держусь за стену, другой нежно пропуская пальцы сквозь её волосы, не хочу давить и пугать.

— Такой большой профессор, едва умещается во рту, — разглядывает, крутит в руке.

Лизнет, пососëт, потом причмокнет, закрыв глаза, и снова пососёт.

Она берёт не глубоко, но так сладко, что я не могу больше терпеть. Хочу её.

— Идем на кровать, Иванова, хватит! — Резко выключаю воду.

Он очень красивый, но я боюсь. Приподнимаю плечи, предчувствуя тот самый момент. Профессор идёт за мной, слышу его шаги и чувствую напряжение. Представляла свой первый раз, ждала его, напрашивалась на секс с профессором и всё равно нервничаю. Из ванной выхожу на носочках. Кожа покрывается мурашками. Хочется прикрыться и спрятаться под одеяло. Но я испорчу момент и потому беру себя в руки — сдерживаюсь. Дохожу до полуторной кровати у окна и медленно опускаюсь, ложусь на живот, прижимая щеку к подушке.

Ощущаю его взгляд: он сверлит мою голую спину, поясницу, влажные после душа ягодицы. Чувствую его бешеную энергетику. Оборачиваюсь, улыбаясь. Профессор шикарен. Его голое тело делает меня глупенькой дурочкой. Таких красивых мужчин нужно использовать как выставочный образец. Его грудь вздымается и опускается, а кадык перекатывается, не могу заставить себя отвести взгляд от идеального торса. Ни грамма жира, лишь восемь кубиков и чётко очерченные впадины в том месте, где его пресс переходит в бёдра.

Блестящие после душа пласты мышц, широкие плечи, бугрящиеся мускулы на руках и ногах и эта стоящая колом штуковина, которая, если честно, немного пугает своими размерами. Она точно поместится внутри меня? Я немного сомневаюсь. Но всё же дрожу от предвкушения и переворачиваюсь на спину.

— Вначале будет больно. Потом хорошо, возможно, даже очень, если тебе удастся расслабиться. Так устроено женское тело, нужно просто перетерпеть сам момент нарушения целостности девственной плевы.

Закатываю глаза, чуть отползая на локтях. Только Роман Романович может продолжать вести лекцию, поглаживая себя рукой.

Рома приближается к кровати, наклоняется ко мне и сладко целует в губы. О боже, я правда сделаю это с ним? Со своим шикарным профессором? Не верится.

Не могу сдержаться и глажу его рельефные предплечья, слегка царапаю каменный живот. Трогаю всё, до чего могу дотянуться. Хочется и боязно, запретно и манит до поросячьего визга.

Его дыхание сбивчивое и шумное, он гладит мою грудь, забыв про губы, целует затвердевшие соски, а затем оглаживает рукой ягодицы и смотрит прямо в глаза.

Мы много ласкаемся, изучая друг друга. Вижу, как сильно он сдерживается ради меня, и я благодарна. Профессорское тело напряжено как струна, ему хочется действовать резче, быстрее. Это видно по тому, как пальцы сжимают мои соски, как рот нетерпеливо целует их, вылизывая языком снова и снова.

Мой профессор идеален, и я трепещу от восторга, в абсолютно тёмном мире появляются огоньки, их становится множество, и вот уже целая река огня течёт через меня к нему. Чувства к этому мужчине переполняют меня.

Он мучает, тискает, ласкает, пускает по венам ток, заставляя желать его от кончиков волос до кончиков пальцев. Мой умный. Интересный, красивый, невероятный… У него такие мощные флюиды, в нём столько мужского и сильного.

Именно профессор сейчас главный, а я лишь кукла в его авторитетных руках. И это такой кайф изнывать от желания, плавиться под его слегка шершавыми ладонями, чувствовать, как большие пальцы рук трут соски, заставляя сочиться между ножек. И при этом бесконечно долго и невыносимо горячо ловить его огненный, восхищённый взгляд.

Тяну к себе и слышу, как шумно бьётся его сердце.

— Роман Романович, у вас тахикардия.

— Результат большого количества научно-исследовательской работы, госпожа Иванова.

Веду рукой по его груди. Профессор старше и опытнее, сдержаннее, но сейчас он тоже на грани. Огненный вулкан нашей страсти бушует, изливаясь, обжигая нас обоих. Меняя наши жизни, чётко разделяя на до и после. Ничего уже не будет как прежде. Роман навсегда останется моим первым мужчиной, а я буду вспоминать этот момент с неповторимым волнением. Зайчик, открывший рот от восторга перед волком. Сейчас он съест меня, но как же он неподражаемо прекрасен в своем величии.

И пока я ласкаю своим языком его язык, он ныряет рукой между моих гостеприимно раздвинутых ножек, касается пальцами. Извиваюсь от кайфа, призывая Вселенную сжалиться: слишком много удовольствия. Не могу удержать накаляющееся тело, я с ума схожу от желания и одновременно боюсь боли. Чëрт, а вдруг я не справлюсь?

Профессор уверенно движется согласно намеченного им же самим плана, мой взрослый и опытный, он ласкает меня рукой, а я пытаюсь тянуться за ним и глажу его. Вместе с этим мы непрерывно целуемся. Он больше не спрашивает, готова ли я. Он просто дарит мне всё, что у него есть.

— Рома, я немного боюсь.

— Поздно, я уже вошёл во вкус и не собираюсь останавливаться.

— И я боюсь, что будет очень много крови.

— Совершенно не обязательно. Примерно у тридцати процентов девушек она присутствует и объëм индивидуален. Но её может и не быть вовсе. Это естественный процесс, он предусмотрен природой.

Читая лекцию, профессор водит рукой около моего изнывающего от желания входа и этим почти доводит меня до точки кипения. Искусно двигая и трогая пальцами, ласкает и тут же отступает, заставляя нервно сдерживать дыхание. Я постанываю, требуя продолжения, но Роман Романович непреклонен, чёртов интеллектуал не позволяет мне нырнуть в пучину наслаждения.

Облизнув пересохшие губы и смерив меня диким огнем взгляда, он занимает позицию между моих бёдер.

Нервно дергаюсь, приподымаясь на локтях, а он надавливает на мой вход, натыкается на препятствие, напрягается. Хватаюсь за кровать, а профессор, чуть раздвинув мои ноги, делает первый плавный толчок, едва протискиваясь в моё тугое лоно.

Резкая боль заставляет меня вскрикнуть. Я собиралась с духом, но всё равно оказалась не готова. И первая реакция — оттолкнуть его, сбежать, пнуть его ногами, пожалеть себя, но профессор придавливает меня к матрасу и, двинувшись вперед, наносит ещё один удар. Кричу громче и тогда он прижимается ртом к моему рту, затыкая его жестким поцелуем.

Я царапаюсь, пытаюсь выкарабкаться, вся сладость момента улетучилась, осталась только ноющая боль — сухая искра внизу живота. Но профессор продолжает лежать на мне, присосавшись к моему рту и удерживая на месте, медленно двигается, растягивая болевые ощущения. Мечусь головой по подушке. Хватит, я больше не хочу! Мне нужно сжаться в комочек, выпихать из себя его раскаленную гигантскую палку и оплакивать свою невинность. Из глаз брызжут слёзы.

Но профессор упорно двигается, то наступая на меня, то отдаляясь. При этом настойчиво целует в губы, как будто я последний источник в пустыне, дикий оазис посреди изнуряющего зноя. Уже не чувствую своего рта, он онемел от такого количества ласк и укусов. И пока я думаю о поцелуях, внизу живота что-то невероятным образом меняется. Всё меньше ощущается горячего железа, боль сменяется странной, загадочной тягучестью. Её хочется продлить на минуты, часы, месяцы. Прислушиваюсь к своему телу. А профессор упорно двигается в медленном, плавном, заданном им самим темпе. Туда-сюда, туда-сюда… При этом как в бреду повторяя, какая же я обалденная девочка и как изумительно ощущаюсь. Кажется, у кого-то случилось полное затмение, судя по всему, ему так хорошо, что он уже и не понимает, что делает.

И вот, постепенно, вместо того чтобы царапаться и драться, я начинаю гладить спину своего профессора, поддаваясь его ритму, вторя ему. Размеренный ход наших тел, он такой божественно неповторимый, такой заманчивый. Его хочется ещё. А член профессора просто сказочный. Он так интересно трëтся внутри меня, бьёт в какие-то сладкие точки.

Блиииин, мне нравится! Это здорово! Закидываю ноги на его поясницу. И хотя всё ещё немного больно, эта боль — она какая-то чудная, как будто и не боль вовсе.

Профессор привстаёт, гладит мои груди, просовывает между нашими телами ладонь и помогает мне рукой. Я парю над землей. Без преувеличения счастлива, я сейчас понимаю, насколько волнительно то, что мы делаем. Мы словно одно целое. Это же настоящая любовь, не могу удержаться от признания.

— Я люблю тебя, — выпаливаю ему в губы, в ответ он увеличивает темп и движется быстрее и как будто глубже.

Мне это нравится, с ним всё, как надо, и пусть немного ноет внизу живота, но эта боль кайфовая. И его руки меня ласкают, и губы меня целуют, и мне так хорошо оттого, что всё у нас получилось, мне больше не страшно. Я хочу перепробовать всë-всë, бесконечно много раз.

Неожиданно для самой себя срываюсь куда-то вниз, лечу в водоворот страсти, паря над всей планетой, получая настоящий оргазм в свой чёртов первый раз. Да я гений!

— Тебе хорошо? — хрипит профессор, глядя на меня ошалевшими блестящими глазами.

Я не отвечаю, я не могу, мне кайфово. Просто много-много раз мотаю головой в подтверждение. А он, будто озверев, таранит меня — неистово, бешено, по-мужски сильно и всё равно сладко. А затем, в последний момент, выходит, изливаясь на мой вспотевший, покрасневший от трения наших тел живот. Ух ты блин! Это так по-взрослому, так пошло и так волнительно. Профессор в прострации, он смотрит на меня и будто замер во времени.

Затем, выдохнув, он встает с постели, уходит куда-то и, возвращаясь с салфетками, тщательно вытирает мой живот.

А я приподымаюсь и вижу на простыни капли крови, волнующие следы моей потерянной невинности. Мне не жалко, наоборот, я чувствую себя свободной и слегка одуревшей от всего произошедшего. Боже мой, я женщина! С сегодняшнего дня я самая настоящая женщина. Профессор тоже видит это красное пятно. Мы с ним переглядываемся и тут же льнëм к друг другу, целуемся, гладим и обнимаемся. Лучше и представить сложно.