Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

XXIV. Встреча безумной околесицы Одина с землетрясением Бога тетраграмматона

Дрожит земная твердь и гибнут деревья — ничего ли нам это не напоминает? Что еще притаилось по краям полотна Франца Марка? От какой силы дрожит земля и переламываются деревья? Разве не эту же истину запечатлел псалмопевец? Псалом 28: глас Господень над водами; Бог славы возгремел. Здесь Бог иудеев и скандинавский Бог Один почти едины. Они — Боги, что сотрясают вселенную, их явление несет с собой трепет и дивное буйство — а она делает сущее сущим.

Глас Господа силен, твердит псалмопевец, глас Господа величествен. И еще этот глас, глас Господа, творит в Псалтири нечто вполне конкретное. Глас Господа сокрушает кедры; Господь сокрушает кедры Ливанские и заставляет их скакать подобно тельцу. Здесь мы приходим к более глубокому пониманию того, почему же Франц Марк изображал несущихся вскачь коров даже еще до того, как создал «Судьбу животных». Jouissance скачущих зверей — это уже намек на причудливое оргиастическое буйство творения, созидания и разрушения, которые переплетены друг с другом столь тесно, что составляют почти единое целое. Глас, который заставляет скакать тельцов, — тот же глас Господа, что высекает пламень огня. Глас Господа потрясает пустыню; потрясает Господь пустыню Кадес.

Бытие, бытие того Бога — а он есть тот Бог, который есть и будет, — бытие этого Бога есть бытие ужасное. «Ужасное» не в том смысле, что это что-то плохое. Мы употребляет слово «ужасный» неправильно. Называем «ужасным» суп, если суп не нравится нам на вкус. Говорим, что суп ужасный. Но суп никакой не ужасный. И ужасным быть не может. Суп — это просто суп. Достоинство супа — в том, что он принадлежит к порядку вещей, которые ужасными быть не могут. Принадлежит к порядку обычных вещей мира сего, а вещи мира сего ни в себе, ни из себя не ужасные. Ужасное — то, что на горизонте, что нельзя вместить в мысль и понятие, что угрожает разъединить все то, что в остальном удерживается вместе.

Ужаснейшее — это следствие действия тех ужасных сил, что отверзли пространство мира, чтобы вообще что бы то ни было начало быть. В начале всего мироздание было вспорото — Мардуком ли, Яхве, Одином или кем-то еще, — и то была травма вспарывания и раскола, дрожания земной тверди, содрогания бытия; таково условие самой возможности бытия сущих, которые свидетельствуют ужас того, что извлекает сущих к их бытию.

Все сущее — пламенеющее страдание. Великое, неименуемое и ужасное деяние — вот условие самой возможности какого бы то ни было бытия. Вот почему Бог обязан быть Богом ужасным. Вот почему Бог обязан разодрать себя на куски. Потому что это заложено в самой Божьей природе — раздирать себя на куски и благодаря этому быть. Вытрясти в бытие землю и вытрясти в бытие кедры — так потрясти их, чтобы в самых недрах их бытия, где деревья показывают свои кольца, а животные — свои вены, было свидетельство той изначальной раны — раны, проживаемой снова и снова в ужасе вхождения в бытие, а затем исхождения из бытия прочь, снова, снова и снова; сущее с воплем исторгается из раны бытия, а затем вновь исчезает во мраке и в небытии, из которых была создана рана. Рана в зазоре бытия.

Вот что мы можем увидеть — если готовы смотреть — на том полотне, которое Франц Марк назвал «Судьба животных», которое Пауль Клее назвал «Деревья показывают свои кольца, животные — свои вены» и на обороте которого написано: «И все сущее — пламенеющее страдание». Это картина, которая едва не погибла в пожарище Великой войны — но все-таки не погибла. Картина, которая в некотором смысле сотворила собственного творца — художника, обреченного воплотить ее в жизнь; картина, которая также проводила этого художника, Франца Марка, в его последний путь — к катаклизму битвы при Вердене.