Unknown

Глава 14

Он подслушивает, как она разговаривает с Павлом.

— Эй, это правда, что люди ставят гномов у себя в садах?

— О да. Это реально существует.

— Леденяще.

Её смех меняет траекторию вращения его атомов.

Они начинают стекаться ближе к вечеру.

Я несколько часов сижу на диване, поджав ноги, пытаясь восстановить утраченные письма, когда дверь распахивается настежь. Внутрь заходят двое мужчин так, будто им только что вручили документы на дом. Оба высокие, оба мускулистые — и оба совершенно голые.

— О, Серена. Как дела? — говорит первый.

Второй просто ухмыляется, машет мне рукой и наклоняется, чтобы растянуть заднюю поверхность бёдер, предоставляя мне исчерпывающий вид на свою задницу.

— Я сегодня ночью неправильно спал, — стонет он. — Всё болит.

— Поэтому ты так медленно шёл?

— Пошёл ты. Зато у меня есть оправдание.

Я моргаю, размышляя, не новый ли это симптом синдрома центральной сенситизации: яркие галлюцинации о голых мужчинах, препирающихся в гостиной Коэна. И тут внутрь трусит пепельно-серый волк с густой шерстью и зелёными глазами, встаёт между мной и двумя мужчинами и рычит в их сторону. В быстрой симфонии треска костей, сжатия кератина и расправляющихся мышц он превращается в знакомую фигуру.

Аманда.

Голая, разумеется. И злая.

— Вы пришли слишком рано, и Коэн не хочет, чтобы кто-то, кого он не одобрил заранее, оставался с Сереной наедине.

— О. Мы не… — мужчины обмениваются взглядами чистого ужаса. — Извините. Мы сейчас… — один из них показывает на дверь.

— Нет, пожалуйста. Останьтесь, — быстро говорю я, пряча записи между страницами книги и вставая. — Вы…?

Аманда вздыхает и указывает на веснушчатого с колючим рыжим маллетом.

— Колин.

Потом переводит палец на широкогрудого парня, который явно игнорирует день ног.

— Павел.

— Приятно познакомиться, — говорю я, радуясь отсутствию рукопожатий. — Нет, правда. Я рада, что вы пришли. Я даже привыкаю к тому, что у вас… это просто так болтается.

Колин склоняет голову.

— А оно не должно?

— Может, у людей гениталии обычно втягиваются? — предполагает Павел.

— А, ну да. В этих клоакальных отверстиях, — понимающе кивает Колин. — Как у коал и аллигаторов.

— Именно. Теперь, когда я думаю об этом, припоминаю, что где-то читал, будто люди срут и писают из одного и того же от..

— Ребята, — рявкает Аманда. — Вы хотите, чтобы Коэн вернулся и застал вас здесь?

Они бледнеют. Колин прочищает горло.

— Вообще-то мы довольно голодны. Мы пойдём поохотимся на ужин и вернёмся позже..

— Я могу вам что-нибудь приготовить, — предлагаю я.

На лбу Аманды начинает пульсировать вена, и я спешу добавить:

— Я всё равно ничем не занималась. И, Аманда, ты здесь и ты одобрена. Коэн не будет против.

На самом деле поведение Коэна менее предсказуемо, чем обвал фондового рынка. Но чуть больше чем через час, когда он возвращается и обнаруживает Аманду и ещё пятерых своих теперь уже одетых приближённых, поедающих фрикадельки, салат и свежий хлеб, никого не насаживают на когти. Все вскакивают, отдавая честь, будто он самый строгий преподаватель в интернате, но довольно быстро возвращаются к еде и разговорам.

— У тебя всегда гости сидят на полу? — спрашиваю я, когда он подходит ко мне, протягивая ему миску с объедками. — И не мог бы ты это вынести? Для Твинклса.

— Для кого, прости?

— Для волкопса, которого я встретила утром. Я отправила Ане фото, и она придумала ему имя.

Коэн скрещивает руки, отказываясь брать миску.

— И что в одичавшей дворняге, покрытой грязью, кричало ей «Твинклс»?

— Кажется, она решила, что он — давно потерянный брат Спарклса, и решила придерживаться темы. Элль, раз Коэн не хочет, ты не могла бы вынести это на крыльцо? — Я улыбаюсь девушке, похожей на очень грозную воспитательницу детсада. — Спасибо большое.

— Ты готовила для моих друзей? — в голосе Коэна нет восторга.

— Да. Разве не для этого ты привёз меня сюда? Чтобы я вела хозяйство?

Выражение его лица заставляет меня фыркнуть.

— Я пыталась её остановить, — говорит Аманда, подходя к нам. — Но не смогла.

Коэн сверлит её взглядом.

— Ты не смогла физически помешать гибриду вдвое меньше тебя сварить чан домашнего маринара?

— Ну… дело в том, что… она вроде как хорошо готовит.

— Ой, спасибо. Хочешь ещё порцию?

— Да, пожалуйста.

— На плите.

— Отлично. Кстати, босс, что сказали люди? Есть что-то полезное?

Коэн качает головой, когда Аманда проходит мимо него с тихим:

— Жаль.

Мы остаёмся вдвоём посреди переполненной комнаты, и я возвращаюсь к нарезке овощей для стир-фрая.

— Серена.

— Мм?

— Какого хрена ты делаешь?

— Это куриное блюдо, которое..

— Зачем?

— Ты сам пригласил сюда своих приближённых, чтобы я с ними познакомилась — не предупредив меня заранее, между прочим. Слава богу, что была Аманда.

— Я пригласил их, чтобы ты знала, кто эти идиоты, если тебе вдруг что-то понадобится, — а не для того, чтобы ты играла в домик и развлекала их.

— Но они были голодны. А я люблю готовить. И мне никогда не удаётся делать это для кого-то.

Это всегда было моей маленькой несбыточной мечтой: показать свои кулинарные навыки, кормить других. Раньше я очень любила еду и научилась хорошо её готовить, но так и не смогла по-настоящему применить эти умения.

В моём идеальном, поразительно заурядном будущем, которого никогда не будет, я ходила бы на любимую работу, возвращалась домой, готовила ужин для кого-то, чьё лицо весь день жило бы у меня в голове и сердце, а потом мы бы смотрели скучные сериалы. Конечно, этого никогда не случится, и звучит это так банально, что я почти уверена: если бы мне дали поиграть в этой песочнице, я бы заскучала через две недели.

А может, и нет? Обычные вещи могут казаться экзотикой, когда вся твоя жизнь — один сплошной сюжетный поворот.

— Правда, мне не трудно. Хочешь тарелку..

— Нет, — рявкает он.

Но люди продолжают подходить, и он слишком занят тем, чтобы говорить им:

— «Серена не хочет видеть твою жалкую, сморщенную мошонку, и я тоже, так что перестань быть придурком и надень уже чёртову одежду», — чтобы торчать на кухне.

— Это по-человечески, — объясняет Колин каждому новоприбывшему. — У них есть клоаки.

Я улыбаюсь и продолжаю резать фрукты для салата.

— У Коэна много приближённых, — говорю я Йорме полчаса спустя на крыльце. Вокруг толпится больше двадцати человек, и кто-то объяснил мне, что некоторые живут слишком далеко, чтобы прийти.

— Не все здесь. Некоторые привели родственников. Вон та девушка? Партнёр Элль. А это брат Бренны. Женщина и близнецы? Семья Павла.

— Разочаровывающе.

— Почему?

— Я надеялась, что младенцы тоже участвуют в управлении стаей.

Йорма смотрит на меня так, будто понятие юмора прокололо ему шины и нагадило в розарий, но находиться среди людей с таким уровнем товарищества приятно. Здесь чувствуется явная привязанность — та самая, что напоминает мне о моих отношениях с Мизери: люди, которые выросли вместе и прошли через дерьмо. Это отпечатано в их повсеместных шрамах, в складках на лбах, в морщинках у глаз, когда они улыбаются.

Вокруг Коэна всегда кто-то есть. Он доверяет мне достаточно, чтобы не быть моей тенью, но каждые несколько минут я ощущаю его пытливые, задерживающиеся взгляды. Всё в порядке? Я успокаиваю его кивком, но всё равно с трудом справляюсь с потоками слишком интенсивной информации и ухожу вглубь дома, чтобы перевести дух.

— …что с ним? — слышу я чей-то вопрос и тут же замираю. Солнце уже село, мягкий морской бриз шевелит деревья.

— Всё по-старому, — это голос Соула.

— Сильно сомневаюсь.

— О да, он чертовски… — смех. — Сломан. Она его убила, а теперь его преследует. Но он ни за что этого не признает. И не сделает это её проблемой.

— Она знает?

— Никогда не узнает. Так что… всё по-старому.

— Жёстко. А эта история с Избранными?

— Мы этим занимаемся. Это не так уж невероятно.

— Я думал, мы отслеживали…

— Ну да. Но мы были заняты.

— Точно. Я помню.

— Тебе было восемь, — смех. — Многое выпало из памяти. Но он не скажет ей, пока не будет уверен. А может, и тогда не скажет.

Кольцо звякает о бутылку пива.

— Если бы это был я, я бы предпочёл не знать.

— Да. Никто такого не заслуживает. А у тебя как? Что нового на севере?

— Неплохо. Я рассказывал тебе про инцидент с горными козлами?

Ветер усиливается, и я пользуюсь внезапным всплеском шума, чтобы незаметно проскользнуть обратно в дом.

Мысли пузырятся. Не безумно ли и не эгоцентрично ли думать, что Соул говорил обо мне и Коэне? Я размышляю об этом, но меня перехватывает группа людей, и в итоге я веду очень приятный разговор о межвидовых биржевых фондах с Карлом — милым хипстероватым парнем, который явно жалеет о нашем знакомстве в ту же секунду, как я отхожу за стаканом воды.

— Ты с ума сошёл? — слышу я, как Элль спрашивает его. — Клеиться к паре Коэна?

— Чувак, нет. Мы просто разговаривали.

— Просто не забудь сказать Коэну, пока он будет вешать тебя на твоих же собственных кишках, — подсказывает кто-то ещё.

— Да заткнитесь вы. Он бы никогда.

— Ну да — он никогда и не делал этого. Потому что до сих пор никто никогда не флиртовал с его парой.

Я качаю головой и ополаскиваю несколько стаканов, снова прокручивая в голове слова Соула. Когда я оборачиваюсь, передо мной оказывается… Бодэн, кажется, так его зовут. Брат Бренны, хотя внешне они не слишком похожи.

— Чистые кружки на той полке, — говорю я с улыбкой.

— У тебя нет права здесь находиться.

Я моргаю.

— Хорошо. Чистые кружки всё ещё на той полке.

Я опираюсь на край раковины и разглядываю парня. Он высокий. Моего возраста или моложе. Не кинозвезда, но на роль в сериале потянул бы. И он очень… доминантный — кажется, именно так это называется, — и это ощущение оседает прямо в костном мозге. Не так сильно, как у Коэна или Аманды, но всё же. Каким бы соком ни поливали будущих Альф, ему понадобится ещё пара заходов.

Тем не менее ясно, что он считает, будто ему есть что сказать. Я скрещиваю руки и жду — и он не разочаровывает.

— Ты наполовину человек, выросшая рядом с вампиром.

— Мизери Ларк, — киваю я. — Она моя сестра.

— Она пиявка.

— Верно. А значит, это не то сокрушительное оскорбление, каким ты его считаешь. Но если у тебя есть ещё биографические факты о Мизери, которыми хочется поделиться — пожалуйста.

— Я считаю, что людям с такими привязанностями не место на Северо-Западе, — медленно говорит он.

Он внешне спокоен, но я чувствую его ярость. И боль. И полное нежелание по-настоящему меня слушать. Вступать в этот разговор бессмысленно, и я жалею, что не умею быть как Мизери — воспринимать провокации как жалкие попытки вывести меня из себя, пожимать плечами и не расстраиваться. Проблема в том, что мой лимит дерьма исчерпан.

— Ну а я думаю, что людям, выросшим с привилегией морального превосходства, стоит давать некоторым из нас чуть больше кредита доверия.

— Это элементарная порядочность, а не морализаторство.

— Нет. Именно оно. — Я отталкиваюсь от стойки и делаю шаг к нему. — Добро и зло — слишком широкие мазки, ими не всегда передать тонкости реальной жизни. Многие вампиры, люди и оборотни совершали ужасные вещи, но Мизери — не из их числа. И, как тебе наверняка известно, моё присутствие здесь одобрено вашим Альфой, так что если у тебя есть жалоба, можешь отнести её ему. Я не просила рождаться гибридом, и я не какая-нибудь избалованная принцесса в отпуске от своей благословенной праздной жизни, так что можешь засунуть свой сарказ..

Я обрываю себя на полуслове. Глаза Бодэна становятся вдвое больше, и мне бы хотелось думать, что это из-за моей речи, но его взгляд устремлён куда-то мне за плечо.

Когда я оборачиваюсь, Коэн стоит в паре футов от нас. Скучающий.

— Язычок у неё острый, да, Бодэн? — вздыхает он. — Никогда не думал, что мне такое понравится, и всё же. Проклятие моей чёртовой жизни. — Его взгляд скользит ко мне. — Не останавливайся из-за меня, — говорит он с кривой улыбкой. — Обожаю смотреть, как на ком-то ездят. Мой любимый вид порно.

Бодэн напрягается — от злости, стыда или всего сразу.

— Будь я Альфой этой стаи, её бы здесь не было.

Я слегка морщусь: он такой молодой. Когда-нибудь его лобные доли дозреют, он вспомнит этот разговор, и друзьям придётся убрать из его дома все острые предметы. Коэн, кажется, тоже в основном испытывает испанский стыд за него.

— Бодэн, учитывая, сколько новых сфинктеров эта девчонка тебе только что разорвала, мне даже не нужно тебе объяснять… — Он замолкает, делая задумчивое лицо. — Хотя нет, люблю я показательные проявления власти. Так вот: Серена — моя гостья. Ещё раз её тронешь — пожалеешь.

— Она не твоя гостья, — криво усмехается Бодэн. — Половина стаи хочет её смерти.

— Да что ты.

— Да. И мы все знаем, что ты ненавидишь её так же, как и остальные.

— Правда?

— Ты просто застрял с ней, потому что она…

— Потому что она что? — Бодэн, кажется, упирается в предел. В ту единственную вещь, которую он не готов произнести.

— Давай, — спокойно подталкивает Коэн. — Скажи. Кто она?

— Твоя пара.

— Ах да. Точно. Совсем забыл. — Коэн хлопает себя ладонью по виску и продолжает ровным голосом: — Раз ты так уверен, что все здесь её ненавидят, включая меня, запомни: тронешь мою пару — и я буду убивать тебя так медленно и так долго, что тектонические плиты сдвинутся и образуют новые горные хребты. А когда остальная твоя семья придёт мстить, я сделаю с ними то же самое. И если придут друзья — я не остановлюсь. Даже если от стаи останемся только я и она. Я залью всю эту территорию зелёным, прежде чем позволю кому-то из стаи пролить хоть каплю красного. Понятно?

В животе у меня ухает тёплая, жидкая волна. Кулак Бодэна сжимается так, что я готовлюсь к нападению.

Но рядом со мной Коэн даже не напрягается. Словно с самого начала знал, что этот разговор закончится тем, что Бодэн опустит голову и скажет:

— Да, Альфа.

— Хорошо. — Он с ухмылкой сжимает парню плечо. — А теперь убирайся из моей кухни и иди уложи волосы, или чем там ты, мать твою, занимаешься в свободное время.

Коэн обхватывает меня целиком рукой за плечи, пятка его раскрытой ладони лениво подпрыгивает у меня на груди, и он притягивает меня к себе. Это скорее заявление, чем жест нежности, так что я не принимаю это на личный счёт. Но и не отстраняюсь сразу, как только Бодэн исчезает. Тепло Коэна — как… как термальные воды. Как те кресла-подушки, которые обожает Мизери и которые ужасны для осанки. В чём хочется утонуть.

— Это было жёстко, — тихо говорю я.

— Ага. К сожалению, я жёсткий. — Он произносит это так, будто ему плевать, но как будто считает, что должен это сказать. Немного очаровательно. — И при мне к тебе никто не прикоснётся.

— Принято, — прочищаю я горло. Потому что в нём бьётся сердце. Коэн просто… очень, очень близко. И его прикосновения, в отличие от чужих, не вызывают у меня желания броситься с обрыва. — Это было мощно. Я… польщена.

— Не стоит. Угрозы были сильно приукрашены и касались не столько тебя, сколько необходимости держать стаю идиотов в узде.

— Ага. Конечно. — Горечь на задней стенке горла — это не разочарование. Ну… не совсем. — Я так и подумала.

Он отстраняется, и моё тело хочет последовать за ним. Раз уж не может, я снова пытаюсь забраться на столешницу. И снова его руки находят мои бёдра и усаживают меня сверху.

На этот раз они задерживаются.

Где-то глубоко внутри меня начинает биться голодное, жалобное существо.

— Бодэн станет следующим Альфой? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Сомневаюсь. Есть несколько молодых членов стаи с такой же доминантностью, которые при этом не ведут себя как тормозные следы на стрингах вселенной.

Коэн всё ещё… не слишком близко, но и не далеко. Тепло вспыхивает и становится жидким, пока я смотрю на него снизу вверх. Борода, длинные волосы — они не просто скрывают его красоту, они словно маска. По нему невозможно понять, что он на самом деле чувствует.

Из его знаменитого пучка выбилась прядь, и я тянусь, чтобы убрать её со лба.

— Тебя это не беспокоит? Что тебя могут в любой момент вызвать на поединок? — Мизери очень живописно рассказывала мне, как оборотни становятся Альфами, и там фигурировали физические дуэли, нередко заканчивающиеся смертью. Возможно, она просто драматизировала, но намёки на мультяшные облака драки, потоки крови и конфетти из кожи были весьма настойчивыми. — Что однажды появится новый Альфа и попытается отнять у тебя всё это?

Он тихо смеётся.

— Убийца, ничего из этого мне не принадлежит, чтобы это можно было у меня отнять. Альфа не владеет стаей, и тот, кто утверждает обратное, не должен заведовать даже туалетом на заправке — не то что тысячами оборотней. Всё наоборот: стая владеет Альфой, как инструментом. И если появится новый, более подходящий инструмент, я с радостью уступлю место.

В его голосе нет ни капли обиды.

— Тебе это не ненавистно, да?

— Что?

— Быть Альфой.

Он склоняет голову.

— Почему ты так удивлена?

— Не знаю. Наверное, потому что Лоу, кажется, куда более противоречиво относится к своему статусу Альфы.

— У Лоу была совсем другая жизнь в планах. Он профессиональный архитектор. А я умею быть только Альфой. Что, кстати, подтверждается тем фактом, что когда он отвёл меня в музей, я уселся на скульптуру, которая стоила больше валового внутреннего продукта большинства стай.

— Почему?

— Потому что она, мать её, выглядела как стул.

Я смеюсь, и от этого уголок его рта дёргается вверх — так… так обаятельно, что мне хочется провести по нему пальцем. Но он продолжает:

— Альфа — это всё, чем я когда-либо был, и всё, чем я когда-либо буду.

— А потом?

— Может, никакого «потом» и не будет. Но если будет… — он пожимает плечами. — Наверное, заведу хобби.

— Какое?

— Без понятия. Придётся придумать.

В голову внезапно приходит глупая идея. Я вытягиваю вперёд кулаки.

— Выбирай.

— Только не эту грёбаную игру снова.

— Выбирай, — настаиваю я жёстче.

Он вздыхает так, будто я заставляю его чистить конюшню, и указывает на мою правую руку — слава богу. Я даже не знаю, как бы он отреагировал, если бы я «подарила» ему онлайн-курс по архитектуре.

— Я научу тебя играть на пианино.

Его брови сходятся.

— Ты умеешь играть?

— Конечно. Коллатерал и её спутница — всесторонне развитые юные леди. Честно говоря, Мизери была настолько ужасна, что мне было жалко нашего преподавателя. — Я делаю вид, что содрогаюсь. — Я буду давать тебе уроки, и у тебя появится хобби, которое не сводится к тому, чтобы просто стоять, быть высоким, внушительным Альфой.

— А ты не можешь просто что-нибудь сыграть для меня?

— Но тогда ты не станешь всесторонне развитой юной леди.

Его смех срывается в стон.

— К тому же мне нужно отрабатывать свой хлеб, а я, знаешь ли, не могу разморозить тебе морозилку. Давай, я буду учить тебя одному аккорду в день.

Я спрыгиваю со столешницы, обхватываю рукой два пальца Коэна и тяну его в сторону спальни. По дороге на нас бросают пару любопытных взглядов, но мы оба их игнорируем. Я ведь не собираюсь накидываться на него в кладовке. Я просто хочу…

— Сидеть, — командую я, когда мы оказываемся перед пианино, и, несмотря на его привычный усталый вздох, он подчиняется. Дверь остаётся широко открытой. Со всех сторон доносятся разговоры и смех.

В особняке Коллатерал к пианино прилагалась скамейка, на которой могли разместиться двое. У Коэна же — только круглый табурет, явно не рассчитанный на нас обоих.

— Подожди. — Я оглядываюсь. С учётом его напряжённых отношений с мебелью для сидения это будет проблемой. — Я сейчас притащу ещё один сту..

Я не успеваю договорить: он тянет меня за запястье и усаживает между своих колен. Моя задница довольно ощутимо ударяется о твёрдые мышцы его бёдер, а левая рука обвивается вокруг моей талии; тыльная сторона ладони ложится на верхнюю часть моего левого бедра. Он разворачивает меня так, что мои ноги занимают пространство между его.

— Давай просто покончим с этим, — бурчит он низко, почти у самого моего уха.

Сердце начинает скакать, и он не может этого не заметить, но… Ладно. Хорошо. Всего один аккорд. Он выбрал. Он выиграл. Честно.

— Нет возражений против до мажора?

— Нет.

— Отлично.

Я сглатываю, беру его правую руку обеими своими и аккуратно расправляю пальцы — большой, указательный, безымянный.

— Вот, — шепчу я, и они словно сами собой ложатся на белые клавиши — почти слишком легко. Может, кто-то уже пытался научить его играть? Может, где-то в глубине его памяти есть основы? — А теперь просто нажми… вот так. Да.

Простой аккорд поднимается и окутывает нас.

— Ты сделал это. Посмотри на себя.

Я широко улыбаюсь, поднимаю взгляд — и обнаруживаю, что он уже смотрит на меня: чёрными, жадными глазами.

— Посмотри на себя, — говорит он. По крайней мере, мне кажется, что говорит. Это скорее шёпот-рык, за которым почти сразу следует гораздо более лёгкий вопрос: — А теперь что?

Я глубоко вдыхаю.

— А теперь ты просто, эм… не знаю. Повторяешь аккорд снова и снова и играешь самую скучную песню в истории?

Его бровь приподнимается.

— Думаю, так и сделаю. Именно этого и заслуживает моя соседка.

Я фыркаю и наблюдаю, как он ещё раз десять подряд нажимает до-мажор, глядя на меня с выражением «сама напросилась», отчего я смеюсь ещё сильнее. Я так увлечена этим, что мне требуется секунда, чтобы понять: его левая рука — та, что на моём бедре, — тоже движется.

Это не неприятно. Его пальцы слегка вжимаются в плоть, тепло кожи прожигает хлопок моих брюк, быстрый ритм заставляет сердце биться чаще. Почти как будто он «проигрывает» аккорд, поднимаясь и опускаясь, снова и снова, в устойчивом темпе, скользя всё ближе к складке между бедром и животом, и…

Резко выдохнув, я захлопываю ноги. Это автоматический жест — он ловит его пальцы там, между мягкой внутренней стороной бёдер. Я поднимаю на него взгляд, растерянная. Меня внезапно бросает в жар. Всё внутри — жидкое.

Лицо Коэна, напротив, словно высечено из камня.

— Серена, — шепчет он; запах резко усиливается, голос становится потусторонним, и это ощущается как… я не знаю. Вопрос, возможно. Приглашение. Поворот дороги и начало чего-то нового.

Мы могли бы поцеловаться. Если бы захотели — положение идеальное, момент идеальный.

Мы не можем, — кричу я у себя в голове. Ты что, с ума сошла?

Но это не совсем так. Я не могу, потому что у меня не осталось времени. Коэн — Альфа. Коэн может делать всё, что захочет. Коэн решает, если..

— Я же сказал, — спокойно говорит он. Вдруг он становится ледяным. — Мне неинтересно.

В животе образуется пустота. Эти слова проходят сквозь меня, больнее пощёчины.

— Альфа?

Я поворачиваюсь к двери. Мужчина с сединой на висках и доброй, обветренной улыбкой с любопытством нас разглядывает. Я делаю движение, чтобы вскочить с колен Коэна, но его пальцы освобождаются лишь затем, чтобы крепче сжаться на моём бедре, удерживая меня.

— Простите, что так поздно. Джон просил всё больше и больше историй, и… — взгляд мужчины цепляется за меня. За то, как я устроилась на коленях у его Альфы. — Это мой шестилетний.

Я снова пытаюсь встать, и наконец Коэн отпускает меня. Я поднимаюсь и делаю шаг в сторону — не торопливо, но решительно.

Что, чёрт возьми, я делала?

— Всё ещё любимая часть дня, да? — легко бросает Коэн, и мужчина издаёт низкий, полный боли стон.

Будто ничего не произошло. Потому что ничего и не произошло, напоминаю я себе. Он только что сказал, что не заинтересован. И это было не в первый раз.

— Май, это Серена. Серена, Май отвечает за наши северо-восточные границы. Ты не даёшь ему скучать.

— Я?

Май кивает.

— За последние два дня мы остановили одиннадцать вампиров, пытавшихся проникнуть на нашу территорию.

Я ахаю.

— Одиннадцать? Это реальная цифра?

— Хочешь посмотреть на их тела? — спрашивает Коэн.

— Нет.

— Хорошо. — Его улыбка не касается глаз. — Они не в лучшем состоянии.

Я сглатываю.

— Вы выяснили, какой член совета их послал?

— Нет. Все они были независимыми агентами, охотившимися за наградой, и знали немного. Но я готов поспорить, что тот, кто стоит за вознаграждением, начинает терять терпение. Скоро они сделают глупый ход.

— Хорошо. Ну, не хорошо, но… — Я морщусь. Сердцебиение, кажется, выровнялось. — Спасибо, Май, за… за то, что бережёте меня. И прости, что тебе досталась работа по убийству вампиров.

— Ты шутишь? Я обожаю это.

— Правда?

— Май — мой старший приближённый, — поясняет Коэн. — Он сам выбирает задания.

Мы ещё немного болтаем. Май достаёт телефон и показывает несколько фотографий Джона — очаровательного, опасного и мечтающего, когда вырастет, стать Коэном, как, оказывается, большинство детей в стае.

Но одна колкая, сбивающая с толку мысль застревает у меня в голове и не отпускает — даже часы спустя, когда я лежу одна в постели под одеялом, окружённая количеством подушек, достойным магазина декора.

Май — мой старший приближённый, — сказал Коэн.

Проблема в том, что Май выглядит максимум лет на пять старше Коэна. То есть ему около сорока. Слишком молодо для «старшего».

Не в силах уснуть, несмотря на изнеможение, я прокручиваю в памяти последние несколько дней. Каждый шаг с момента, как я вошла на территорию Северо-Запада. Каждого человека, с которым встретилась.

И когда меня накрывает осознание, мне хочется взять свою наблюдательность — точнее, её отсутствие — и утопить в ближайшей реке. Не могу поверить, что мне понадобилось столько времени, чтобы заметить, насколько все вокруг молоды.

Для стаи это нетипичное возрастное распределение. Я уже познакомилась с большинством приближённых Лоу, и треть из них выглядела достаточно взрослыми, чтобы быть его родителями. Не говоря уже о том, что дом Лоу напоминал проходной двор: оборотни всех возрастов постоянно приходили к нему на аудиенцию с самыми разными проблемами.

Значит, дело в чём-то другом. Я ухожу в себя, мысли крутятся, словно шестерёнки. Когда речь заходит о Северо-Западе, у меня есть много фрагментов, но я пока не понимаю, как они складываются в единую картину. Пока.

Поддавшись импульсу, я тянусь к телефону на тумбочке и набираю сообщение:

Серена: Ты не спишь?

Мизери: Я вампир. И сейчас середина ночи.

Я закатываю глаза.

Серена: Можешь спросить у Лоу, сколько лет Коэн уже Альфа?

Ответ приходит через несколько секунд.

Мизери: Не буду.

Серена: Почему?

Мизери: Потому что я уже знаю ответ.

Я закатываю глаза ещё сильнее.

Серена: Мизери, сколько лет Коэн Альфа?

Мизери: Как мило, что ты спросила! Двадцать один год. А что?

Я откладываю телефон.

Коэну было пятнадцать, когда он стал Альфой. Пятнадцать. И примерно в то же время произошло нечто крупное — нечто, что уничтожило семью Бренны, разрушило архивы стаи и дало Северо-Западу повод воссоединиться.

Я не уверена, какой у оборотней возраст совершеннолетия, но я видела, как в стаях относятся к молодым членам, и не могу представить, чтобы кого-то устроило, что Альфой становится пятнадцатилетний подросток. В первую очередь — самого этого подростка.

Если только… Если только не было других вариантов. Если не осталось более взрослых доминантных членов, которые могли бы взять власть. Потому что все, кто был старше позднего подросткового возраста, ушли — или были… устранены. Какая-то катастрофа? Нападение? Но как такое возможно? Что может «вырезать» стаю с такой хирургической точностью? И кто?

Я снова хватаю телефон.

Серена: Спроси у Лоу, как пятнадцатилетнему мальчишке удалось объединить целую стаю.

Через несколько минут я засыпаю, так и не дождавшись ответа.