Unknown

Глава 22

Он без труда смирился бы с мыслью о жизни без неё, но…

Проще говоря, он не готов даже допускать существование вселенной, в которой её больше нет.

В тот вечер у Коэна было собрание стаи в хижине.

Я выхожу из душа, быстро натягиваю леггинсы и одну из его рубашек (которую нюхаю добрую минуту — с совершенно неприличным энтузиазмом). Я уже собираюсь перебраться в гостиную и заняться не своим делом, как загорается экран телефона — входящий вызов. От человека, который обычно предпочитает цепочку из двенадцати многопараграфных сообщений минутному разговору.

— Что случилось, Блич? — спрашиваю я, в ужасе от мысли, что Коэн мог у меня за спиной рассказать Мизери о моей ситуации.

Я его убью, клянусь. Порублю на куски и продам на чёрном рынке. За гроши.

— Ничего особенного. — Пауза. — Первый вопрос: ты одна?

— В экзистенциальном смысле или…

— Есть ли рядом с тобой кто-нибудь?

— Нет. А что?

— Второй вопрос: в таком ты состоянии, чтобы воспринять информацию, которая потенциально может тебя ранить?

У меня падает сердце.

— Мизери, если..

— Нет, я серьёзно. Я поговорила с Лоу о Северо-Западе, и всё плохо.

— Насколько плохо?

— Очень плохо. Типа… наша жизнь, плохо.

— Ого.

— Ага. Я чувствую себя куда менее особенной, зная, сколько вокруг болтается всякой травмы.

Я сажусь на край матраса.

— Это про культ, к которому я, возможно, имею отношение?

— Коэн тебе рассказал? — в её голосе удивление. — Лоу сказал, что он, скорее всего, не станет.

— Кое-что. Вчера произошло что-то странное. — Недосказанность недели. Можно выбивать на мемориальной табличке. — Какой-то тип набросился на меня и начал орать пророчества из тезауруса.

— Погоди, я думала, этот культ уничтожили двадцать лет назад?

— Они тоже так думали. Сюрприз.

Долгая пауза.

— Круто.

— Ага. — Я падаю обратно на подушки. — Очень.

— Серена, мы плохие люди?

— Эм… в моральном смысле? духовном? финансовом? Потому что я делала тебе налоги каждый год и использовала каждую лазейку в средневековом замке, которым является наша финансовая система, но..

— Я просто думаю, что мы, должно быть, хоть в какой-то степени сделали что-то, чтобы заслужить всё это дерьмо.

— Ну… — я тру ладонью живот, размышляя, не является ли спазм новым весёлым пунктом в моём симптоматическом танцевальном списке. — Мы ведь притворялись, что тебя охватила жажда крови, когда у мистера Барки была бумажная царапина.

— И заставили его обмочиться. Знаешь что? Может, оно того стоило.

— Всё равно, не уверена, что нашим жизням был так уж необходим сюжет с культом.

— Согласна. Хочешь повесить трубку и до конца дня дружно смотреть то человеческое шоу про милф?

— Да, вообще-то.

— Фиг тебе. Я всё равно вывалю на тебя культовые подробности, хочешь ты этого или нет. Что ты уже знаешь?

Я делаю глубокий вдох.

— Что Константин был чем-то вроде волчьего аналога Распутина.

— Понятия не имею, кто это.

История никогда не была её сильной стороной.

— Ты знаешь, какие у него были идеи? — спрашиваю я. — Что он обещал своим последователям?

— А откуда ты знаешь, что он что-то обещал?

— Разве не в этом весь смысл культа? Я — ваш лидер, вы делаете, что я скажу, а я дам вам вечную жизнь, безграничное богатство, перерождение в мире, где всё на вкус как ананасы..

— А как насчёт: «И я превращу вас в оборотня?

Я резко сажусь — так быстро и плавно, как не думала, что мои мышцы вообще способны.

— Ты серьёзно?

— Ага. Там было полное безумие. Культ существовал несколько поколений. Его основатель был из тех ку-ку-бананов волчьих супремасистов, которые считали, что другие виды должны посвятить жизнь массажу его ног. Оборотни должны контролировать средства производства — ну, в таком духе.

— Звучит знакомо.

— Ещё бы. Роско, бывший Альфа Юго-Запада, был примерно таким же. Его жена, Эмери, — тётя Коэна. И я уверена, что в некоторых стаях Восточного побережья тебя не выпустят из первого класса, если ты не сумеешь написать хотя бы десять оскорблений в адрес вампиров. Мир полон мудаков, и навозные жуки в восторге. К сожалению, основатель культа оказался чуть более чокнутым, чем всем хотелось. Он был родом с Юго-Запада, но его вежливо попросили уйти. Лоу использовал слово «изгнали». Не знаю, драматизировал он или у оборотней это реально термин.

— Почему его выгнали?

— Портил вайб? Неясно. Но мужик собрал семью и друзей и уютно обосновался на границе Юго-Запада, Северо-Запада и самых глухих человеческих территорий. Развлекались тем, что писали свои писания на внутренней стороне коробок из-под хлопьев. Началось всё с маленького поселения — меньше двадцати оборотней. Стаи за ними присматривали, даже взаимодействовали, но десятилетиями ничего значимого не происходило. Пока его дочь — или дочь его сына, Лоу пытался нарисовать мне схему, но застрял — не поехала на торговую встречу с Северо-Западом и не встретила своего истинного.

— Константина?

— Неа, какого-то парня по имени Йохем. Изначально пара собиралась жить в общине Йохема. Но, как ни странно, Йохем решил, что культ выдвигает вполне разумные идеи и что другим видам, вообще-то, стоит подставить мягкое брюхо и позволить оборотням пировать. Они переехали к культу. Привели с собой друзей. И завели детей.

— Среди них — Константин.

— Знаешь что? Для гибрида ты сообразительная.

Я сдерживаю смех до боли в щеках. Иногда я так скучаю по Мизери, что это больно каждой частицей моего существа.

— Так вот, Константин тоже был ку-ку-бананас, но умнее. Довольно рано он понял, что если хочет вывести семейный культовый бизнес на профессиональный уровень, ему нужно больше последователей. Но оборотни — даже мудаки — не горели желанием бросать свои уютные стаи ради посиделок у костра с обсуждением собственной бесконечной превосходности. Поэтому он обратился к людям. Но нужно было предложить что-то ценное, а что может быть ценнее, чем стать быстрее и сильнее, жить дольше и иметь пушистую вторичную форму?

— И как, чёрт возьми, он собирался превращать людей в оборотней?

— Судя по всему, там были укусы, взаимное питьё крови и немалое количество сексуальных ритуалов.

Я издаю стон. Это слишком глупо даже для меня.

— А как же то, что это разные виды? А наука?

— Ты такая циничная. Немного науки никогда не встанет между братаном и его желанием ежемесячного воя.

— Это не имеет смысла. Мы обе жили среди людей — ты когда-нибудь встречала кого-нибудь, кто говорил, что мечтает стать оборотнем?

— Нет. Но я также никогда не встречала людей с фетишем на пупки, а они существуют.

— Правда?

— Альвинофилия. Погугли. В общем, перематываем лет на десять вперёд — и у Константина уже сотни последователей. Многие из них — люди из сельских районов рядом с первоначальным поселением, но есть и из Города. По сути, они работают слугами и бесплатной рабочей силой, что, в свою очередь, рождает новых оборотней-последователей. Руководство полностью волчье. Карьера Константина как харизматичного лидера идёт в гору. Если мужики делают, как он говорит, они смогут жать женщин на пляже мизинцем. А если женщины… — она запинается. У меня сжимается горло, потому что я знаю, что она скажет дальше. — Их дети могут родиться оборотнями.

Я закрываю глаза. Жду, пока комната перестанет кружиться. Этот сценарий подходит к моей ситуации лучше, чем платье на заказ.

— Как я.

— Ну, то, что твоя мама пила кровь оборотня, никак не связано с тем, что ты гибрид. Но… да.

— Поэтому они хотят меня. Дело не в том, с кем я в родстве. Они думают, что я раньше была человеком и что Константин превратил меня в оборотня.

— Ага. И если тебе интересно, почему Лоу и Коэн не подумали о том, что я могу быть ребёнком культа, в ту же секунду, как узнали о моём существовании, — ответ: подумали. Они это проверили, но были уверены, что все дети учтены. В любом случае, вот тут-то дерьмовость жизни Коэна начинает перекликаться с нашей, потому что всё то противостояние, из-за которого он стал Альфой..

— Вообще-то, стоп. Не рассказывай.

— Ты не хочешь знать?

— Нет. Да. — Я сглатываю. — Думаю, мне стоит услышать это от Коэна.

— О-о. Вы уже спите вместе?

— Что? Нет!

— Ну, раз уж это, скорее всего, случится, хочешь краткую лекцию по биологии?

— По чему?

— Его член. Он..

— Этого не будет, Мизери. Это противозаконно. Он дал обет безбрачия.

— Ну, допустим. — По её тону не скажешь, что она уверена. — Но тебе стоит знать, что поскольку ты его истинная, у основания..

— Стоп. — У основания чего? — Ты мне больше нравилась, когда была девственницей.

— Ну да, а вот Лоу — нет. Так что.

Я сбрасываю звонок и тру глаза, пока образ не вычищается из головы, стараясь не замечать, как мой желудок словно наливается свинцом. И тут меня осеняет: это мог быть мой последний разговор с Мизери. Последний раз, когда я слышу её голос. Последний раз, когда она слышит мой.

Я начинаю писать.

Серена: Если подумать… наша дерьмовая жизнь? Я бы не хотела никакой другой.

Мизери: Серьёзно? Никакой другой? Ты бы, типа, не вычеркнула момент, когда антивампирская коалиция перепутала наши номера и накачала тебя угарным газом?

Серена: Я пытаюсь сказать, что благодарна за то, что наши несчастья свели нас вместе.

Мизери: О боже. Ты умираешь?

Чёрт.

Серена: Это единственная причина говорить тебе приятные вещи?

Мизери: Единственная причина их слушать.

Я закатываю глаза и бросаю телефон на кровать. Когда я выхожу в гостиную, приближённые всё ещё там. Я машу им рукой и прислушиваюсь, включая электрический чайник.

— …все их известные убежища. Признаков недавней активности нет, — говорит Соул.

— Насколько нам известно, — уточняет Элль. — Но наши трекеры расширили поиск и всё равно не нашли никаких следов. И культ доставлял проблемы не только Северо-Западу — их ненавидят все в округе. Мы спрашивали в соседних человеческих городках, не слышали ли они чего-нибудь о возвращении культа, и люди были в ужасе.

— Вы проследили путь парня от дома доктора Сайласа?

— Насколько смогли, — отвечает Бренна. — Он знал, что делает. Сбил запах в океане.

— Есть совпадения между его ДНК и ДНК Серены?

— Нет родства. Он был полноценным оборотнем. По словам судебного эксперта, большую часть жизни провёл в волчьей форме.

Я выдыхаю. Продолжаю возиться на кухне.

— Есть маркеры Северо-Запада в его ДНК?

— Нет.

Коэн медленно кивает.

— Хорошая новость в том, что их не может быть много, иначе мы бы уже их нашли.

— Может, мы могли бы выманить их, — задумчиво говорю я, расставляя кружки, горячую воду и чайные пакетики на кофейном столике.

В комнате становится так тихо, что стук фарфора кажется громче бензопилы.

Меня это не смущает.

— Они считают меня своим чудо-ребёнком Франкенштейна и готовы пойти на многое, чтобы заполучить меня. Будь я на их месте, я бы решила, что им нужна я, чтобы вербовать новых последователей.

Я плюхаюсь между Коэном и подлокотником, не обращая внимания на то, как моё бедро задевает его. Напряжение в комнате набухает, тяжёлое и неловкое, но я его игнорирую и мягко прижимаю коленом его мощное бедро, чтобы он перестал так широко рассаживаться.

Он не шевелится, и я нажимаю сильнее. Он меня игнорирует.

Пока Соул не говорит:

— Мы не уверены, что ты действительно была ребёнком культа, милая. И, чтобы было ясно, мы бы никогда не стали думать о тебе хуже из-за обстоятельств твоего..

— Я знаю. — Я улыбаюсь. Надеюсь, успокаивающе. — Но чем быстрее мы устраним угрозу, тем лучше для стаи. А раз мы не можем найти культ, использовать меня как приманку, возможно, самый…

Все приближённые встают одновременно, словно получили синхронное сообщение с инопланетного материнского корабля. Я наблюдаю, как они кивают Коэну этими странными, затянутыми кивками, а затем поспешно покидают хижину. Когда я смотрю на Коэна, вижу, как он мрачно хмурится, и понимаю, кто их отпустил.

— Ну, — я смотрю на кружки, — столько работы — и впустую.

— Ты переживёшь.

— Не по мнению нескольких врачей.

Его лицо темнеет ещё больше.

— Прости. Я была на телефоне с Мизери. Всё ещё в режиме чёрного юмора.

Теперь, когда свободных мест больше, было бы логично кому-то из нас отодвинуться. Мы этого не делаем, и взгляд Коэна по-прежнему прикован ко мне — платонический идеал хмурого выражения лица.

— Можешь прекратить вести себя так, будто тебе наплевать на собственную жизнь.

— О-о. Спасибо. Есть ещё что-нибудь, что мне разрешено делать, Альфа?

Его рука взмывает и сжимает мой подбородок.

— Ты могла бы, чёрт возьми, быть хорошей. Хоть раз.

— Я могу попытаться? — улыбаюсь я. Моя нижняя губа упирается в его большой палец. — Почему ты сразу не сказал мне, что подозреваешь, будто я могла быть ребёнком культа?

Медленно, не сводя глаз с моего рта, он отпускает меня.

— Дай угадаю: потому что не хотел зря расстраивать меня, если бы это оказалось неправдой. — Я разваливаюсь на спинке дивана. — Сокрытие информации, чтобы не причинять людям боль. Напоминает кое-что, за что кого-то совсем недавно критиковали..

Его ладонь скользит к моей шее. Сжимается угрожающе у основания затылка.

Я смеюсь, ничуть не смутившись.

— Всё в порядке, Коэн. Я тебя прощаю.

— О-о. Спасибо, — говорит он, передразнивая меня. Но выражение у него мрачное. — Помнишь своё интервью? Тех людей у студии?

— Не особо. Что.. — я ахаю. — Мужчина с плакатом. Кричал что-то про… перерождённую плоть?

Он кивает.

— Его тезисы были слишком близки. Я попросил Аманду отследить его, но это была человеческая территория, в толпе. Она не могла обратиться и потеряла его.

— Понимаю. Сколько детей было в культе?

Коэн сжимает губы, явно переживая, и всё моё тело болит от того, как сильно мне на него не всё равно. Я бы отдала год своей жизни — год, которого у меня даже нет, — чтобы поцеловать уголок его губ. Ниже, там, где быстро отрастает щетина. Я бы сделала незаконные, возможно, даже неэтичные вещи в обмен на право зарыться носом в изгиб его шеи, где его запах самый густой.

— Несколько. Небольшая горстка была оборотнями, их приняли семьи Северо-Запада. Но люди размножаются легче, и более двух десятков несовершеннолетних пережили культ. Мы сотрудничали с человеческими службами, следили, насколько могли, но у нас не было доступа к их записям.

Вот как всё было. Десятки сирот — таких же, как я. Интересно, сохранили ли они воспоминания. Были ли мы друзьями. Где они сейчас?

Это слишком много. Я не могу это переварить, не сегодня.

— Мне нужно лечь спать, — говорю я.

— Хорошо. В какой комнате?

— Эм.. в моей?

— Хорошо. Мы будем спать там.

— Мы?

— Мы.

Моя бровь взлетает.

— Э-э.. тревога: угроза безбрачия.

Его взгляд убивает меня — и все сады на континенте.

— Я останусь в человеческой форме и буду следить за твоей температурой. Мы будем ловить приступы раньше, и они не будут такими сильными, как прошлой ночью.

Я открываю рот, чтобы сказать: я не хочу тебя утруждать. Я справлюсь сама. Всё нормально. Но, может, это не так. Может, я и могу справиться сама, но не против помощи. Может, он сам хочет быть «утруждённым». Может, это в равной степени и для него, и для меня.

Поэтому я ограничиваюсь:

— Спасибо.

Я откидываю голову на подушку. Натыкаюсь на его плечо. Даже не пытаюсь скрыть, как зарываюсь носом в мягкую, поношенную фланель. Он не против: я почти ощущаю вкус его удовлетворения и облегчения от того, что ему не пришлось со мной спорить. Сладкий, радостный вкус под нёбом.

— Знаешь, твоя комната может быть лучше, — бормочу я.

— Почему?

— Удобнее кровать. Ванна. — Я моргаю пару раз. Оставляю глаза закрытыми. — Пахнет тобой.

Он что-то тихо бурчит, я не разбираю слов. Прежде чем я успеваю попросить повторить, я уже крепко сплю.