Unknown

Глава 33

Вот и всё. То, ради чего он был рождён.

Я просыпаюсь, когда ещё темно, и чувствую себя извращением. Кожа зудит, будто стала слишком тесной для моего тела. Я выгибаюсь на матрасе и прижимаю ладонь к животу: внутри пульсирует что-то горячее и злое, и если позволить этому разорвать меня на части, может, оно перестанет рвать когтями мои внутренности. Я липкая. Вся в поту, пряди волос прилипли к горлу. Внутренняя сторона бёдер такая мокрая, что я отказываюсь об этом думать.

Это не может быть нормой — даже для течки. Наверняка это моя вечно долбанутая биология. Лейла… мне нужно ей позвонить. Может, у неё есть что-нибудь от боли.

Ты правда собираешься сделать это посреди ночи? Разбудить женщину с маленьким ребёнком, у которого вполне могут резаться зубы, только потому, что тебе больно? Ты настолько эгоцентрична? Судорога, пробирающая всё тело, разламывает меня надвое — и… да, чёрт возьми, именно настолько.

Номер Лейлы на столе через коридор. Я могу туда дойти. Я могу перейти Скалистые горы. Я могу доплыть до открытого космоса. Возможно, я даже смогу сделать всё это и при этом вести себя достаточно тихо, чтобы дать Коэну поспать. Он обнимает меня, грудь к моей спине, и я осторожно выскальзываю из-под руки, перекинутой через мои бёдра. Я замираю, когда его хватка усиливается, но это рефлекс — и через мгновение я свободна. Сесть — значит выбить из меня весь воздух. Голова кружится, так что я делаю заслуженную паузу и уговариваю своё бешено колотящееся сердце сбавить обороты, подбадривая себя. Ты умеешь дышать, Серена. Умеешь уже много лет. Если бы твоей жизни проводили аттестацию, дыхание не отметили бы как зону для улучшения.

И тут я слышу:

— Серена.

Чёрт. Разбудила Коэна.

— В туалет, — вру я. Получается смазано, цепочка гласных и мягких согласных, так что я добавляю: — Спи дальше, — стараясь выговаривать чётче.

— Ты в порядке?

Его голос катится по моей коже. Заставляет пульсирующее во мне нечто довольно мурлыкать. На секунду это почти приятно.

— Ага. Не волнуйся.

Плохая идея — отвечать ему и одновременно пытаться встать. Я сейчас не в состоянии для многозадачности: в итоге только ватные колени и ещё более сильная пульсация в голове. Я вспоминаю, как когда-то умела одновременно ходить и жевать жвачку. Ах, былые славные времена.

— Серена.

Шорох позади. Матрас прогибается, перераспределяя вес. Коэн, как всегда, показывает класс — без труда садится. Его рука смыкается на моём плече, притягивая меня обратно, и его прикосновение, чистое блаженство, причиняет боль. Всё моё тело сжимается.

— Что…

Он замирает — неестественно. Так тихо, что я думаю, не стало ли ему тоже плохо. Я поворачиваюсь, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке, и после долгой паузы слышу:

— Блять.

— Прости, — выпаливаю я. — Я не хотела..

Испачкать постель.

Испачкать тебя.

Так отвратительно заболеть.

Потерять рассудок.

— Я пойду… я приму душ, позвоню Лейле, разберусь и..

— Серена, иди сюда.

Он подхватывает меня, прижимает к себе, успокаивая поцелует в висок.

Я на грани слёз и не уверена почему.

— Может, ты поможешь мне дойти до ванной..

— Тсс, убийца. Я с тобой.

Он держит меня. Я липкая, мерзкая и не хочу на него опираться, но каждый миллиметр контакта — чистое небо.

— Коэн?

— Расслабься.

— Мне правда очень плохо.

— Я знаю. — Его нос зарывается за моим ухом. Моё сердце может взорваться от счастья. — Всё будет хорошо. Я сделаю так, чтобы тебе стало хорошо.

— Мне нужно позвонить Лейле..

— Сладкая.

— Просто мне нужно..

— Тебе нужно делать то, что я скажу.

В его голосе одновременно мягкость и твёрдость — повелительность ровно такая, какая мне сейчас нужна. Она гасит тревогу. Ослабляет беспокойство. Запах Коэна так доволен, что моё тело расцветает в его объятиях.

— Видишь, убийца? Мы это починим.

Он лижет железу на моей шее, и я обмякаю. Это блаженство.

— Тебе не нужно звонить Лейле. И тебе точно не нужно держаться от меня подальше. Знаешь, что тебе нужно?

Я качаю головой. Его прохладные губы касаются моей горячей, пятнистой щеки.

— Тебе нужно, чтобы тебя трахнули, Серена.

Ох. Это так логично, что я наконец могу осмыслить последние несколько минут. Конечно. Я вот-вот войду в течку. Всё, что мне нужно, здесь, в этой постели. Как я не поняла этого раньше?

— Я… я забыла?

— Не думаю, что во время течки люди особенно ясны рассудком.

Его смех тихо гремит у моего горла.

— Значит, мне просто нужно…?

— Чтобы тебя трахнули, да. Я этим займусь. Хорошо?

— Пожалуйста.

Я киваю — отчаянная, на уровне ствола мозга. Это всё, чего я хочу. Я пустая, а он наполнит меня до краёв. Одна только перспектива выжигает меня дочиста. Зрение белеет. И ещё… мысль о воде, плещущейся по моему телу, заставляет меня хотеть выцарапать себе глаза, но:

— Можно… в душ?

Коэн глубоко вдыхает. Переворачивает нас, пока не нависает надо мной, бормоча что-то о том, как «чертовски невероятно» я пахну. Прикусывает мою челюсть — зубы чуть сильнее, на самой грани опасного. Он мог бы причинить мне боль, но никогда этого не сделает.

— Подожди. Прежде чем мы… я приму душ.

Коэн опирается на ладони и смотрит на меня в полном недоумении.

— Что?

Ты раздражаешь своего истинного, шепчет мерзкий голос в голове. В собственном гнезде, между прочим. Что с тобой не так? Я отмахиваюсь от него и повторяю:

— Тебе больше понравится, если я помоюсь.

Тихий фырк.

— Мне очень даже не понравится.

Я не знаю, как объяснить, что со мной происходит, и при этом сохранить достоинство.

— Просто… я вспотела и вообще мерзкая, и ещё… можно сказать, что я нетерпелива, но это не передаёт всей глубины моего…

Я крепко зажмуриваюсь, сгорая от стыда. Чувствую, как из уголка глаза выскальзывает одна-единственная, позорная слеза.

— Серена, ты хочешь в душ? — Он звучит озадаченно. — Или ты спрашиваешь, потому что думаешь, будто я нахожу твоё тело отвратительным?

— Второе.

Коэн выдыхает. Возмущённо, возможно.

— Открой глаза, — приказывает он.

Я не могу. Не хочу. Но понимаю, что это не вариант, когда он задирает мою майку, облизывает сосок и затем прикусывает его достаточно сильно, чтобы моя спина выгнулась дугой.

— Серена, открой, чёрт возьми, глаза.

Я открываю. Долгий миг мы смотрим друг на друга. Потом он ровным тоном объясняет:

— Причина, по которой ты такая мокрая, в том, что твоё тело готовилось к тому, что сейчас произойдёт. Поверь мне, тебе понадобится вся эта смазка без остатка.

Смазка.

— Мне кажется, я пахну…

— Сексуально. Ты пахнешь готовностью. Ты пахнешь возвышенно, грязно и восхитительно. Ты пахнешь так, будто вот-вот потеряешь рассудок, будто можешь причинить мне боль, если я о тебе не позабочусь. И ты знаешь, что это со мной делает — знать, что моя пара нуждается во мне? Ты понимаешь, для чего это всё? Для чего течки?

Я киваю, но ёрзаю под ним. Возможно, я вру.

— Ты всегда пахнешь так, будто была создана специально для меня. Чтобы трахать. Чтобы быть рядом. Чтобы поклоняться. Но сейчас ты пахнешь так, будто отдашь мне всё, что я попрошу. Если это тот запах, который ты собираешься смыть… не делай этого ради меня.

Он наклоняется, втягивает в рот железу на моей шее, затем отпускает с влажным, неприличным хлопком. Я вздрагиваю. Смотрю, как он снимает рубашку. Не отрывая от меня взгляда, он раздвигает мои ноги коленями. Когда он так смотрит на меня, мне кажется, что я могла бы…

Он глубоко вдыхает и закрывает глаза. Будто ему нужна минута.

— Блять.

Я смотрю, как он гладит себя сквозь ткань спортивных штанов. За последнюю неделю я слишком часто была рядом с Коэном, чтобы не замечать его эрекции, но гребень его члена каждый раз заставляет меня замирать. Он… большой. Идеальный. Уже влажный, даже сквозь одежду. Я хочу прикоснуться к нему. Хочу делать с ним всё. Всё, что он попросит, он может получить.

— Вот это тебя беспокоит? — спрашивает он. — Что ты слишком мокрая?

Я киваю. Не могу заставить себя что-нибудь сказать.

— Ты правда ничего не понимаешь, да?

Мгновение спустя его лицо у меня между ног. Его глаза закрываются, когда он лижет, сосёт, прижимается поцелуями. Я не могу понять, делает ли он это для меня или для себя, но я выгибаюсь от вспышки удовольствия, дрожу, задыхаюсь, умоляю о большем. Он тянет мой клитор, проходится языком по каждой складке, кусает внутреннюю сторону бедра. Звуки, которые он издаёт, пугающие. Животные. Они должны бы заставить меня отшатнуться, но…

— Пожалуйста, — стону я, впиваясь пальцами в его волосы. Вжимаю его лицо в себя. Но мои ягодицы в его руках, и он контролирует каждое моё движение. — Пожалуйста.

— Хотела это смыть, да? — рычит он мне в кожу.

— Я… да.

— Отлично. Просто помогаю тебе, убийца.

Я киваю, задыхаясь, сжимаю простыни, пока он ест меня — по-волчьи, с зубами, дико, грубой плоской поверхностью языка снова и снова проходясь по мне, дразня дрожащий край моего входа, пока я не становлюсь распухшей, розовой и натянутой, как струна скрипки, умоляющая, чтобы её оборвали. Я гонюсь за этим концом, вдавливаю пятки его плечи, чувствуя, как давление внутри меня раздувается, растёт и растёт, и…

— Почему я не могу..

Я извиваюсь, отчаянная, разочарованная. Он меня уничтожает. Я чувствую, как его большой палец скользит по моей щели, как широкая первая фаланга медленно давит во вход.

— Туго, — бормочет он.

Но проталкивает глубже, потом чуть-чуть поддевает — и удовольствие взмывает так высоко, что я знаю: вот оно. Я должна быть там.

Почему я не могу?

— Коэн, — всхлипываю я.

— Я знаю. Знаю.

Он пьёт меня дальше. Я дрожу, на самом краю.

— Ты не можешь кончить от этого, убийца. Не тогда, когда ты так близко к течке.

— Тогда зачем ты.. Пожалуйста, мне нужно, чтобы ты..

Ещё один укус, достаточно сильный, чтобы заставить меня замолчать. Предупреждение. Будь послушной.

— Ты просто хочешь, чтобы тебя трахнули, да?

Да. Пожалуйста.

— Посмотрим.

Тон зловещий, но я с облегчением выдыхаю, когда он спускает штаны. Он опускается сверху, и его запах перехватывает дыхание. Но когда я смотрю вниз, в пространство между нами, вижу, как он подталкивает мой вход головкой своего члена, и…

У меня перехватывает дыхание.

— Вот почему, — говорит он, поглаживая себя.

Он пугает. Немного. Он давит на меня, но вместо того чтобы проскользнуть внутрь, не проходит никуда. Я подаю бёдра навстречу, пытаясь помочь, но ничего не происходит. Из меня вырывается жалобный писк.

— Это… — нормально? Я всё порчу?

— Это не ты, — успокаивает он, ложась вдоль моего тела. — Никогда не было легко.

Он опирается на предплечье.

— Я надеялся, что это поможет, что ты почти в течке, но…

Его ладонь распластывается у меня на животе и скользит вниз. Он вводит в меня один палец — и он куда больше моего. Когда движение останавливается, он мягко раскрывает меня. Лижет мою железу, широко проводит языком по шее — и, может быть, полдюйма поддаётся. Одна ступенька на лестнице к Мачу-Пикчу.

— Больно, — выдыхаю я.

— Правда? — Он целует меня в щёку. — Ты слишком полная? Или слишком пустая?

— Я хочу больше.

Я тоже пытаюсь брать, толкаясь бёдрами вверх. Коэн останавливает меня так легко, что это унизительно.

— Эй, — говорит он успокаивающе. — Я очень, очень хочу тебя трахнуть. Ты это знаешь, да?

Я киваю.

— Хорошо. Я не могу торопиться, убийца. Потому что если тебе станет больно, если ты натрёшься или, не дай бог, порвёшься, у тебя не будет пары дней на восстановление. Как только течка начнётся всерьёз, ты будешь хотеть меня внутри — независимо от того, больно тебе или нет. Так что я буду двигаться медленно. И мне нужно, чтобы ты делала то, что я скажу. Хорошо?

Ещё один кивок, более тихий. Шёпот «моя хорошая девочка» у челюсти помогает его пальцу погрузиться достаточно глубоко, чтобы он смог медленно, неумолимо протолкнуть рядом второй. Я сжимаюсь вокруг него так сильно, что он хрипло стонет. Растяжение приятно жжёт, и я не могу не извиваться. Ногти впиваются в его руку, в запястье, ищут опору, противовес. Бёдра не хотят замирать, всё тело дёргается, мне всё ещё нужно больше, но я хорошая. Я делаю то, что он говорит.

— Да, делаешь.

Его смех грубый, сорванный. Ещё один нежный поцелуй — теперь в уголок рта.

— Ты для этого рождена. Ещё чуть-чуть, да?

Реальность расплывается. Пот капает с его тела на моё. Я дрожу с головы до пят, сжимаясь вокруг пальцев, которые слишком толстые и всё равно недостаточно. Я на краю, а финишная прямая всё дальше и дальше, и..

— И так тоже не можешь кончить, сладкая? Всё хорошо, почти. Возьми их чуть глубже — и попробуем снова.

Несколько низких подбадриваний — да, хорошо, посмотри на себя, ещё совсем чуть-чуть — и он снова надо мной, прикусывая мою нижнюю губу, пока входит. На этот раз первые пару дюймов проскальзывают сразу.

— Да, — говорю я, подтягивая колено, которое он не прижимает к матрасу. — Да, да, да.

Он одновременно морщится и улыбается, и в этом есть что-то юное, что-то свежее на лице Коэна.

— Видишь? Мы движемся.

Зубы смыкаются на моей мочке.

— Тебе просто нужно быть терпеливой. Правда?

Да.

— Я так и думал.

Он обхватывает рукой моё горло, большим и указательным пальцами по обе стороны челюсти. Он не сжимает — но это предупреждение, напоминание о том, кто здесь главный. Я не знаю, что со мной не так, если чувствую к этому такую благодарность, что слёзы текут по щекам.

Мы не люди. Правда не люди. Я — нет. Никогда не ощущала этого так остро, как сейчас, когда Коэн слизывает слёзы с моего виска.

— Тихо, — шепчет он мне в ухо. — Не заставляй меня кончить слишком рано. Дай мне приучить тебя.

Я замираю ниже пояса. Послушная. Или нет. Потому что когда я склоняю голову набок и царапаю зубами железу у него на горле..

— Чёрт возьми.

Его контроль рушится. Наши взгляды встречаются. Хватка на моей шее поднимается выше, пальцы распластываются по подбородку. Указательный и средний скользят мне в рот, ложатся на язык, сжимаются достаточно крепко, чтобы я больше не могла двигать головой. И тогда его член вгоняется глубже — протяжно, неумолимо, длинный, толстый, слишком большой. Я умоляю о большем вокруг его пальцев, даже когда с каждым входящим дюймом упираюсь ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть. Пятки скручивают простыни. Я пытаюсь создать место, которого не существует.

— Дыши, — говорит он. — Просто дыши, Серена.

Я стараюсь, но не могу заставить себя сказать. Я хочу всё. Ничего. Нет — всё. Я бормочу бессмыслицу, вцепляясь в мышцы его плеч, держась за широкую спину, пока пот не делает мои ладони скользкими. И всё это время Коэн делает именно то, что мне нужно.

Мы уже за пределами слов и жестов. За пределами возможности лгать. Мы — оборотни, и мы общаемся запахами.

Он понимает, чего я хочу: чтобы меня трахали.

— Всё хорошо, Серена. Почти весь. Тихо.

Ещё чуть-чуть. Ещё. Места нет, но он его создаст. Одно движение по соску, один поцелуй в железу, один щелчок по клитору — по очереди.

— Кажется, мне это нравится, — говорит он с усилием. С затуманенными глазами.

— Ты д- думаешь? — слова глохнут о его пальцы. Внутренние мышцы перерастянуты. — Э- это льстит.

Его смех — сорванный выдох.

— Я имел в виду… видеть тебя такой. Открытой. Прижатой.

Его ладонь скользит, обхватывает мою голову. Он целует меня — мягко.

— Через несколько дней ты уедешь, и я проведу остаток жизни твоим чёртовым слугой. Всё, что ты у меня попросишь, ты получишь. Но сейчас ты здесь. Беззащитная. Моя — ненадолго.

Он почти выходит. Снова толкается внутрь. Мой стон встречается с воздухом, вырывающимся из него. Он повторяет это движение — дикий, с безумной, неверящей улыбкой. Я чувствую, как он перекраивает мою плоть, мою душу, всю мою проклятую жизнь, и теряю контроль над телом. Голова падает назад. Бёдра дрожат. Его толчки медленные. Неглубокие. Переопределяющие.

— Х-хорошо, — говорю я, имея в виду, что это лучшее, что я когда-либо чувствовала в жизни.

— Хорошо, — соглашается он, и видно, что он имеет в виду то же самое.

Ещё движение. И ещё — медленно, будто он хочет, чтобы каждое длилось как можно дольше. Он смакует. Купается в каждой секунде трения.

— Серена, — выдыхает он мне в скулу. — Кажется, для меня это оно.

Его руки скользят мне под спину прежде, чем я успеваю спросить, что он имеет в виду. Он собирает меня в тисковое объятие. Скользкость наших тел. Влажные звуки. Ужасный, всепоглощающий жар. Его глаза, не отрывающиеся от моих. Всё это закручивается и сходится в точке, где Коэн трахает меня.

— Я сейчас кончу, — задыхаюсь я и сжимаюсь вокруг него, не успев договорить, отчаянно царапая его плечо. Он замирает, пока это происходит, пережидает, втиснутый внутрь, давя на все эти точки.

Когда всё заканчивается, он целует меня в щёку, говорит, какая я красивая, и безжалостно приказывает:

— Ещё.

Я хочу рассмеяться, но он заставляет меня кончить меньше чем за минуту медленными круговыми движениями бёдер и смотрит, как я рассыпаюсь.

— Серена, — говорит он, но кроме всхлипов в моём горле нет ни звука. — Ещё.

— Я не могу, — говорю я.

Но я так ошибаюсь. Его темп выверенный, терпеливый, неумолимый ритм, и на этот раз разрядка настолько мощная, что я забываю дышать.

— Абсурд, — говорит он, и я знаю, что он попросит меня ещё. Мне приходит в голову, насколько это, должно быть, страшно — для Альфы, чьё существование построено на контроле, — это распадание от такого удовольствия. Интересно, знает ли он. Видел ли кто-нибудь его таким уязвимым за последние два десятилетия.

Я тянусь, беру его лицо в ладони. Целую его горячие губы.

— Коэн. В следующий раз я бы хотела, чтобы ты тоже кончил.

Он не может мне отказать. Ровные, сдержанные движения становятся яростными, вбивающими, толщина его члена снова и снова наполняет меня, слова обожания и грязи шепчутся мне в ухо. Ещё один оргазм обрушивается на меня. Его член становится ещё больше, ещё полнее, и..

Дыхание застревает в горле.

— Что.. Коэн?

Он целует меня. Глубоко. Прекрасно. Он почти не двигается, просто трётся внутри, ищет идеальное место, и чувство наполненности становится невыносимым. Во мне вспыхивает тревога. Стоп, надо сказать. Стоп. Это ненормально. Это слишком. Но нет. И Коэн это знает.

— Прими. — Он вталкивается глубже. — Будь хорошей и прими мой член.

— Я.. я не..

— Ты хочешь. Ты для этого создана. Как я вообще мог думать о том, чтобы трахать кого-то ещё, если ты принимаешь его так хорошо?

Его член начинает дёргаться, он сжимает меня крепче, стонет мне в железу что-то о своей «идеальной паре» и её «идеальной, тугой киске», почти как стихи, и его оргазм длится… минуты, кажется.

— Вот так, — сквозь зубы выдыхает он. — Вот куда идёт моя сперма.

Это идеально. Я провожу рукой по его волосам, обнимаю его, чувствуя, как тяжёлое дыхание отзывается во мне, звуки его удовольствия. Быть наполненной, видеть, как он отпускает контроль, — это так хорошо, что ещё один оргазм накрывает меня, такой яростный, что края мира расплываются.

Я остаюсь так надолго — сжимаясь, держась. Так долго, что вздрагиваю, когда он говорит:

— Я тебя раздавливаю.

Он переворачивает меня сверху на себя, мои груди прижимаются к его рёбрам, и он всё ещё внутри, всё такой же твёрдый, как в начале. На самом деле…

Я ёрзаю. Покачиваю бёдрами. Тяну за то, что происходит там внизу, за то, что мешает нам разъединиться. Будто он застрял внутри меня. Заперт.

Я проверяю связь — и понимаю, что она держится крепко. Рациональная часть меня говорит, что я должна паниковать, но сейчас рулит задний мозг, и ему происходящее более чем подходит.

Инстинкты, говорила Лейла. И один из них — сжимать внутренние мышцы, чтобы убедиться, что нет ни малейшего люфта.

— Блять, — ругается Коэн, и он кончает снова — короткий выброс, от которого он вбивает бёдра в меня, бормочет, что «не надо», что он «уже, блять, весь» по мне, что я «такая хорошая», что это его «уничтожит».

И я делаю это снова — просто чтобы увидеть, как удовольствие меняет его лицо, как расслабляются сухожилия сильной шеи, когда он выгибается, как напрягаются и отпускают мышцы.

И ещё раз. Потому что он сходит с ума. А мне это нравится. Я могла бы продолжать. Вместо этого я спрашиваю:

— Коэн?

Он слишком задыхан, чтобы ответить, но прижимает признательный поцелуй к макушке моих волос.

— Пожалуйста, не считай это жалобой.

Его рука водит по моему позвоночнику, но замирает.

— Я сделал тебе больно?

— Ничего такого. Но, думаю, мне понадобится урок анатомии оборотней, прежде чем мы…

Я хмурюсь.

— Вообще-то, кажется, он мне нужен прямо сейчас.

Он опускает подбородок, изучает меня, пытаясь понять, шучу ли я.

— Ну, — говорит он наконец. — Блять.