Unknown

Глава 27

Его раздражитель. Вот кто она такая.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Аманда и Соул сидят за кухонным столом. Абсолютно все ингредиенты, которые только могут понадобиться для приготовления панкейков, вынуты из шкафов и аккуратно разложены на столешнице. И несколько тех, которые, по идее, вообще не нужны.

— Из чистого любопытства, — говорю я, — на каком этапе, по-вашему, в процесс должен вступить кетчуп?

Соул пожимает плечами.

— Для начинки, наверное?

— Ах да, знаменитая начинка для панкейков. Туда же идут каперсы?

Он кивает так усердно, что я начинаю опасаться за целостность его челюсти.

— И напомни мне, уксус..

— Слушай, — резко перебивает Аманда. — Как бы нам ни нравилось ставить будильник на час раньше, чтобы прийти в гости к мамочке и папочке, если бы мы умели готовить панкейки, нас бы здесь не было.

Я склоняю голову набок.

— В этой ситуации я мамочка?

— Или папочка, — предлагает Соул. — Выбирай первым, ты же обеспечиваешь панкейки.

— Прекрасно. Беру.

Двадцать минут спустя, когда Мамочка выходит из своей комнаты — свежевымытый и аккуратно выбритый, — они уже вовсю спорят.

— Моя редакторская позиция, — говорит Аманда, даже не утруждая себя тем, чтобы прожевать, — в том, что это было бы как вколоть себе в вены чистый, неразбавленный самогон. Суперсолдат. Левиафан, но в космосе. И на стероидах.

— Детка… нет. Там нет атмосферы. Ты просто станешь игольницей для радиации.

— Оборотни на Луне? — спрашивает Коуэн, подходя ко мне на кухне. Он выглядит так, будто почти не спал.

Я протягиваю ему кружку кофе.

— Ага.

— Они уже обсуждали планеты без луны?

— Да.

— Вой невозможен, потому что звук не распространяется?

— Да.

— У Плутона пять лун?

— Тоже да.

— Асфиксию?

— Только что.

— Отлично. Значит, они уже заканчивают. — Он тянется к сахару, но я останавливаю его, положив ладонь ему на запястье.

— Он уже там.

Моим пальцам требуется мгновение, чтобы отпустить его, и ещё одно — чтобы он отвёл взгляд от разницы между нами. Моя более светлая, более мягкая кожа.

Он прислоняется к столешнице рядом со мной, хотя свободных поверхностей вокруг — хоть отбавляй. Он мог бы сесть к своим друзьям, которые были с ним ещё тогда, когда туалетные шутки казались вершиной юмора, и которые не раз спасали ему жизнь. Но он выбирает быть здесь. Смотрит на меня, делая глоток, пока спор Аманды и Соула продолжается.

— Дом, разделившийся надвое, — говорю я. — Хочешь панкейков?

Он качает головой.

— Они уже много лет работают над книгой про космических оборотней. Разногласия начались ещё на этапе планирования.

— Я не знала, что они пишут.

— Потому что они не пишут.

Я улыбаюсь. Он тоже — если и не ртом, то глазами. Спор затихает, и Аманда с Соулом уставляются на нас, видя бог знает что.

— Доброе утро, — Коуэн приветственно поднимает кружку в их сторону. — Я безмерно рад, что вы решили обсудить этот насущный вопрос у меня дома.

Аманда машет в его сторону вилкой.

— Можешь сколько угодно не одобрять, Альфа, но вопрос всё ещё не решён.

— Тем не менее мы продолжим наш день. Если, конечно, у кого-то нет других важных, полностью теоретических пунктов повестки?

— Вообще-то, — я складываю пальцы домиком. — Меня давно кое-что интересует. Мы же оборотни, верно?

Ободряющие кивки.

— Но почему мы — наполовину волки? Почему нет, скажем, полубабочек или полукрабов? Что такого особенного в волках?

Три пары глаз моргают. Потом Соул морщится.

— Это просто… странно, Серена.

— Чем это страннее, чем история с Луной?

Аманда встаёт, кривясь так, будто у неё одинаково болит и желудок, и душа.

— Не надо. Просто… не надо.

— Подождите. Ребят, объясните мне, чем оборотень на Луне правдоподобнее, чем..

Но их уже нет.

Я поворачиваюсь к Коуэну, который ставит кружку на стол. Он качает головой — выражение его лица можно принять и за насмешку, и за искреннее разочарование, — и выходит вслед за своими приближёнными.

***

Коуэну нужно вернуться к границе, чтобы проконтролировать экстрадицию одного из вампиров команде Оуэна, но по дороге он решает заехать и высадить меня у Лейлы. Соул едет за нами на своей машине, врубив дабстеп так громко, что Коуэн бурчит что-то про опухоли мозга в слуховой коре.

Надо познакомить Соула с Мизери. Возможно, встреча с человеком с таким же ужасным музыкальным вкусом станет тем зеркалом, которое заставит её пересмотреть жизненные решения.

— Мне нужна минута с тобой, прежде чем ты пойдёшь внутрь, — говорит Коуэн, паркуясь перед офисом Сэма.

Мне не нравится, насколько он серьёзен и мрачен, без своей обычной грубоватой, сварливой маски. Впрочем, нам и правда есть что обсудить. Желательно не тогда, когда я извиваюсь у него на коленях. Прошлая ночь была моментом вне времени, но теперь мы снова в реальности.

— Мне тоже. Я хотела..

— Не здесь.

— Да? — я прикусываю ноготь большого пальца.

— Здесь слишком тесно, Серена, и ты… твой запах разрушает мою концентрацию. Лучше, если мы не будем слишком наедине.

Он ведёт меня в зелёную зону за зданием, мимо детского домика, который, должно быть, установили для самых маленьких пациентов Сэма. Ветер приятно играет в моих волосах. Я заставляю себя наслаждаться свежим воздухом, слабыми запахами соли и мха, и не думать о том, что предстоящий разговор — проигрышная партия. Рядом со мной Коуэн молчит.

Я выбираю белую скамейку, всё ещё покрытую каплями росы, и указываю на место рядом, но Коуэн игнорирует это. Он остаётся стоять, повернувшись спиной к востоку, так что восходящее солнце образует вокруг его головы ореол.

Он настолько красив, что мне приходится закрыть глаза. А нравится он мне настолько сильно, что скоро придётся закрыть и сердце.

Но не сейчас.

— Можно… можно я начну? — спрашиваю я. — Мне важно… важно, чтобы я смогла это сказать.

Вместо ответа он опускается вниз. Приседает так, чтобы мы оказались на одном уровне. И… да. Я абсолютно, безвозвратно пропала из-за этого мужчины.

— Две ночи назад, и, возможно, даже прошлой ночью… мне кажется, я на тебя давила. Поставила тебя в положение, где ты должен был заботиться обо мне. Заставила нарушить обещание, которое ты дал своей стае. И..

— Серена, — он вздыхает. — Ты думаешь, я этого не хотел?

— Просто… я выросла, почти не имея контроля над своей жизнью, своими решениями, своим телом, и, возможно, именно поэтому я много думала о согласии и свободе выбора. И..

— Я вырос с уверенностью, что однажды стану Альфой, в окружении людей, которые тоже это знали. Я тоже много думал о согласии и свободе выбора. Ты понимаешь, что это значило для меня? Знать, что дети, с которыми я играл, чувствовали тягу подчиняться моим приказам? Что любая девушка, которую я приглашал на свидание, могла ощущать почти непреодолимое желание сказать «да», просто чтобы сделать меня счастливым?

Я киваю, и он продолжает:

— Я понимаю, откуда ты исходишь, Серена. Но мы — оборотни. Другой вид, с другими обычаями. Согласие — ценность, которую мы всегда соблюдаем, но ты моя пара, и ты приближалась к течке — биологическому состоянию оборотней, у которого нет аналогов в человеческом обществе. Всё куда сложнее и тоньше, чем любой теоретический сценарий, который ты могла обдумать, будучи человеком. Так что будь к себе снисходительнее. — Уголок его рта дёргается. — Возможно, это даст мне разрешение быть снисходительным и к себе.

— Ты всё равно не сделал ничего неправильного. Я хотела… мне было нужно, чтобы это был ты.

— А я мог уйти в любой момент, но остался. И… да брось, убийца. Мне вовсе не обязательно было делать половину из того, что я сделал. У меня был выбор, и я его сделал.

Мне хочется опустить голову. Закрыть глаза. Забыть то, что он сказал прошлой ночью, притвориться, что не помню. Но это кажется слишком жестоким — оставить его одного разбираться со всем этим… с этим.

Бремя должно лежать на нас обоих.

— Это несправедливо. — То, что тебе не позволяют.. Влюбиться. Завести семью. Иметь шанс на счастье. Шанс со мной. — Это бесчеловечно.

— Возможно, — он улыбается немного криво, будто уже смирился с этим. — Но мы не люди.

Он выпрямляется, и теперь я плохо вижу его лицо. Подозреваю, именно так он и хочет. Потому что после паузы, не отрывая от меня взгляда, он говорит:

— Моей матерью была предыдущая Альфа Северо-Запада. А мой отец был её парой.

У меня перехватывает дыхание. Вот почему он попросил поговорить. Вот что он хотел мне рассказать. Я сжимаю пальцы на краю скамейки и слушаю.

— Они встретились молодыми. Подростками. Говорили, что поняли всё сразу, и я всегда относился к этому скептически. Трудно представить, что можно встретить человека — и он мгновенно станет всем. Заполнит собой всё пространство внутри, не оставив места для сомнений. Хотя теперь… — он пожимает плечами и тянется вперёд, убирая прядь волос, прилипшую к моим губам. — Теперь я передумал.

— Но… их связь была взаимной. Они были готовы к жизни вместе — пока предыдущий Альфа Северо-Запада, отличный лидер на протяжении десятилетий, не проиграл вызов какому-то двадцатилетнему куску дерьма.

— У высокодоминантных оборотней обычно есть и другие качества. Не только сила, но и хладнокровие под давлением, порядочность, эмпатия. У нового Альфы этого не было, и внезапно во главе стаи оказался идиот, которому нельзя было доверить даже нарезку мясного рулета, не говоря уже о распределении ресурсов. Все были напуганы до смерти. Поэтому примерно через две недели после начала его правления моя мать приняла у него вызов и спасла ситуацию. Вот только она была беременна. Мной.

Я сжимаю зубы.

— Ей позволили…?

Он качает головой.

— Это называют «обетом целибата», но это неверное название. Оно слишком зациклено на сексе, тогда как на самом деле Альфам запрещено формировать связи, которые могут помешать их способности служить стае. Решения Альфы всегда должны быть в интересах Северо-Запада. Семья Альфы может стать инструментом давления. А значит, у Альфы не должно быть семьи.

— Но как же братья и сёстры Альфы? Эти связи могут быть не менее крепкими. А родители? Друзья? Платонические отношения или..

— Поверь, я знаю. Это устаревшая, порочная логика, поэтому большинство стай отказались от неё уже довольно давно. Но Северо-Запад десятилетиями не видел в этом проблемы, даже после того как остальные стаи начали поднимать эти вопросы. Моя мать стала моментом расплаты. Кланы не приняли этого. Отделились. Но границы мы не закрыли. Социально мы всё ещё оставались одной стаей, даже если лидеры отдельных кланов принимали собственные решения. Но мы не всегда делились информацией. И по-разному понимали, что считать угрозой. Именно тогда всё и начало идти наперекосяк. Я родился. Примерно через пять лет родилась моя сестра, Анки — она живёт со своим партнёром на юге. — Его губы дёргаются. — Родители считали, что если кто-то из нас и унаследует все эти качества Альфы, то это будет она. Но она пошла в отца — музыканта, которому руководство стаей было совершенно неинтересно. А когда стало очевидно, что следующим Альфой, скорее всего, стану я, они вздохнули с облегчением. Мою мать любили, и я должен был занять её место, когда она будет готова отойти от дел. Без вызовов. Всё то дерьмо, через которое Лоу пришлось пройти с Роско? Мне это не грозило. По крайней мере до культа. Потому что где-то там был Константин, пользующийся глупцами, обещающий им, что они будут бегать с волками, и… — он фыркает. — Только люди могли поверить в такую чушь. Без обид.

— Никаких. Ну, ладно, немного есть.

Он не улыбается.

— Константин был умён. И жаден. И по мере того как культ рос, а он продолжал раздавать обещания, которые не мог выполнить, он решил, что ему и его последователям нужен враг. И, возможно, королевство, которое по праву принадлежит им, но было у них несправедливо отнято. Он сказал своим людям, что как только они вернут своё «наследие по рождению», то станут всемогущими, бессмертными оборотнями.

Меня начинает подташнивать.

— Этим королевством был Северо-Запад?

— А злодеем — моя мать. — Он проводит рукой по волосам, и это движение поворачивает его лицо так, что я вижу выражение. Я ожидала увидеть злость — и она там есть. Но столько печали я не ожидала. — Детали не важны. Но Константин и его последователи воспользовались отсутствием коммуникации между ядром и периферийными кланами. Они убили мою мать и сделали так, чтобы стая знала: она под угрозой. Когда взрослые собрались, чтобы обсудить, как реагировать, Константин организовал серию скоординированных атак, которые уничтожили всё руководство и большую часть взрослых членов стаи. Погибли тысячи людей. И… нам просто пришлось взять всё на себя. Аманде, Соулу, Йорме, Бренне, мне — сотням из нас. У нас даже не было времени оплакать семьи. Образовался вакуум власти, культ пытался воспользоваться этим и захватить контроль, и мы должны были действовать быстро. Для группы подростков это чертовски тяжёлые воспоминания. Но когда я засыпаю по ночам, думаю не об этом. — Он сглатывает. — Знаешь, о чём я думаю, Серена?

Я бы хотела ошибаться. Я отчаянно хочу, что сделала неверный вывод.

— О том, что сделала твоя мать.

Он кивает, и это разбивает мне сердце.

— Они использовали моего отца, чтобы выманить её. И хотя все говорили ей, что это ловушка, хотя её приближённые уже разрабатывали план, мысль о том, что мой отец страдает, была для неё невыносимой, и она отказалась ждать. И, если честно? — он снова приседает. Смотрит мне прямо в глаза, чтобы не осталось ни малейшего сомнения. — Теперь, когда я нахожусь на её месте, я не уверен, что поступил бы иначе.

И вот как всё встаёт на свои места. Вот в чём суть проблемы, и почему теперь я наконец понимаю всё целиком.

Для Коуэна этот обет — не что-то, навязанное лидерами кланов, не произвольное и несправедливое ограничение. Для него это гарантия того, что история не повторится. И эта гарантия никогда не была важнее, чем сейчас, когда культ снова угрожает Северо-Западу.

И меньше всего на свете я хочу просить его сделать невозможный выбор. Поэтому я тянусь к нему. Провожу рукой по его волосам, стараясь не вздохнуть от того, как он подаётся навстречу, словно моя кожа — его путеводная звезда.

— Ты знаешь меня как лгунью, но… — из меня вырывается липкий, нервный смешок. — Можно я попробую быть честной? Хотя бы раз?

Он кивает — терпеливый, открытый утреннему воздуху, таким он бывает редко. Делает это слишком простым.

— Ты мне нравишься больше всех, кого я встретила после Мизери. И рядом с тобой я чувствую себя… чуть меньше половиной двух разных вещей и чуть более цельной. И когда ты ко мне прикасаешься, это кажется правильным. Настолько правильным, что я забываю, что это неправильно. Я забываю, что ты — сердце этой стаи. Что тысячи людей зависят от тебя, и что каждую минуту, которую я провожу с тобой, я отнимаю что-то у них. — Мне удаётся с трудом сглотнуть; горло пересохло и сжалось. — Поэтому вот что будет дальше. Я зайду туда и приму препараты, которые даст мне Лейла. Этой течки не будет. А как только проблемы с советом вампиров будут официально решены и Ана окажется в безопасности — а это случится со дня на день… — я вернусь на Юго-Запад, где не буду отнимать тебя у тех, кому ты нужен. А мы с тобой… мы проследим, чтобы в ближайшие несколько десятилетий избегать друг друга. Хорошо?

Коуэн не кивает, но я чувствую запах его согласия. Он надолго опускает голову в молчании. Когда он поднимает взгляд, его глаза пусты, как пространство между океаном и утёсами.

И всё, что он говорит:

— Лейла ждёт тебя. Тебе пора идти.