Unknown

Глава 18

Он хочет показать ей каждый уголок своей территории. Глубокие синие озёра и заснеженные вершины. Деревья, увитые мхом, и каменные шпили. Он хочет быть рядом с ней при каждом восхищённом вдохе.

Поездка занимает около получаса — снова вдоль изрезанного побережья. Большую часть пути Коэн проводит по телефону с десятком разных людей, обсуждая дела стаи — от севооборота до солнечных панелей и уроков плавания для детей.

Я слушаю, как он отговаривает группу учителей от того, чтобы нагадить на стол своему директору, и думаю, все ли Альфы настолько глубоко вовлечены в повседневную жизнь своих стай. И почему я вообще удивляюсь тому, что Коэн так хорош в своей работе?

Мы паркуемся перед домом с красной крышей, похожим на тот, что я когда-то видела на открытке.

— Не может быть. — Я снова прижимаюсь лицом к стеклу. — Это место нереальное.

— Ещё бы. Это моя территория.

— Я всё равно не думаю, что ты можешь приписывать это себе. — Я смеюсь. — Смотри — у них коровы!

— Если бы я знал, какая ты фанатка навоза домашнего скота, я бы..

Я игнорирую его и выхожу из машины ровно в тот момент, когда к нам направляется молодой мужчина. Ветер треплет его тёмные кудри, а сам он довольно худощав — особенно для оборотня.

— Доктор Сэм Кейн, — поясняет Коэн после того, как они обнимаются.

У меня ухает сердце. Коэн узнал? Он знает, что я сейчас…

— Не переживай, — говорит Сэм. — Ты здесь не как пациент. Более того, ты здесь даже не ради меня.

Причина нашего визита выясняется, когда мы заходим внутрь. Это дед Сэма.

— Доктор Сайлас Кейн, — объясняет Коэн. — Он один из старейшин стаи и раньше специализировался на педиатрии. Любой мальчик или девочка, рождённые на Северо-Западе за последние шестьдесят лет, в какой-то момент проходили у него осмотр.

Я сразу понимаю, к чему всё идёт.

— Но он бы меня вспомнил?

— Не по лицу, — отвечает Сэм. — Что, впрочем, к лучшему — его зрение ухудшается. Ему уже за девяносто. Но он может помнить твой запах. Пойдём, он здесь.

В гостиной доктор Сайлас сидит между двумя женщинами. Первая так похожа на Сэма, что наверняка его сестра. Вторая — с короткими клубнично-русыми волосами и застенчивой улыбкой. Когда Сэм представляет её как свою пару, её пальцы переплетаются с его.

— Лейла — одна из повитух стаи, — поясняет он, а потом добавляет, немного смущённо: — Вообще-то, мы все здесь врачи.

— Вы выставляете меня в дурном свете, — говорит доктор Сайлас из кресла. Это крепкий мужчина с густой шевелюрой молочно-белых волос и хрипловатым голосом. — Вся моя семья стала врачами, и люди думают, будто я совал нос в их жизни и давил на них. А теперь у нас есть дочь Сэма, которая ещё читать не умеет, но уже говорит, что станет хирургом.

— Не волнуйся, дедушка. Мы всем скажем, что ты хотел, чтобы мы стали воздушными акробатами и шахтёрами, и что мы тебя жутко разочаровали.

— Неужели так трудно попросить поэта? Или музыканта? Я так люблю музыку… — Он вздыхает и поворачивается к нам. Когда он улыбается, его лицо покрывается тысячей тонких кожистых морщинок. — Коэн, дитя. Всегда рад тебя видеть. И как мило с твоей стороны — привести мне полукровку.

Я озадаченно смотрю на Коэна.

— Кого?

— У нас на севере есть истории. Легенды, баллады. Древние сказания о детях, рождённых от оборотней и людей. А также от оборотней и вампиров. Мы называем их полукровками.

— Полукровки. — Я пробую слово на вкус и улыбаюсь. — Мне нравится. Больше, чем «гибрид». Звучит не так, будто я машина.

— Подойди ближе, — манит Сайлас. — Простишь меня, если я не встану? Серена, верно?

Я киваю и делаю шаг к нему. Потом вспоминаю, что Сэм говорил о его зрении, и добавляю:

— Это имя мне дали в человеческом приюте. Если мы встречались раньше, вы могли знать меня под другим именем.

— Понимаю, понимаю. Присядь, пожалуйста.

Я опускаюсь у его ног, скрестив ноги.

— Эти легенды о полукровках… Как вы думаете, в них есть доля правды?

— В большинстве историй она есть. Хотя правда, которую мы ищем, зачастую оказывается не той, что мы находим. Но если ты спрашиваешь, первая ли ты в своём роде… — Он качает головой. — Я так не думаю.

Джуно говорила то же самое: сотни тысяч лет назад оборотни, люди и вампиры были единым целым. Существует множество теорий о том, как произошло разделение видов, и я уверена, что прямо сейчас как минимум два антрополога дерутся из-за них на малопосещаемой научной панели. Суть же в том, что некоторые группы отделились и пошли своим путём. А когда они попытались воссоединиться, они уже были другими.

Но репродуктивная совместимость — вещь гибкая, говорила Джуно. Наша ДНК достаточно схожа, и порой достаточно пары индивидуальных мутаций, чтобы стало возможным зачатие. Кто-то будет называть тебя предвестником конца цивилизации, но по сути ты — не что-то принципиально новое. Это просто… Возвращение?

Если угодно.

То есть ты хочешь сказать, что я — винтажная?

Это не совсем то, что я..

А «девушка Ренессанса» — мой новый ник?

Я не..

По рукам.

— Сколько тебе лет? — спрашивает доктор Сайлас, наклоняясь вперёд.

— Двадцать пять, насколько нам известно. — Я замолкаю и не справляюсь со своей задачей не оглядываться на Коэна. Похоже, я утратила представление о постоянстве объектов, потому что мне нужно постоянное подтверждение: он существует, он здесь, со мной. Он едва заметно кивает, и я чувствую себя чуть меньше использованным кошачьим наполнителем.

Мне не стоит нервничать. Я прожила всю жизнь, не зная, кто мои родители, и была в порядке. Я никогда не позволяла своему происхождению определять меня, потому что иначе была бы обречена остаться неопределённой. Я могу быть Сереной Никем, но я всё равно Серена. Прошлое не обязано формировать будущее.

Чёрт, да у меня и будущего-то нет.

И всё же, когда доктор Сайлас глубоко вдыхает, я вся как на иголках. Если он меня не узнает — что это будет значить? А если узнает? А если мои родители живы и здоровы? А если меня заставят с ними встретиться, выслушать их оправдания и, возможно, даже простить? Потому что так ведь правильно, да? Быть великодушной, сострадательной и как-то уже пережившей всё это и..

Доктор Сайлас медленно качает головой, и облегчение складывает меня изнутри, как оригами. И Коэн, чьи глаза никогда, никогда, никогда не отрываются от меня, это, конечно, замечает.

Короткая пауза. Доктор Сайлас говорит, что это может ничего не значить

— возможно, он забыл, возможно, мой запах изменился, мы так мало знаем о биологии развития полукровок. Сэм соглашается, перечисляя варианты. Лицо Коэна тревожное, словно он вот-вот спросит, всё ли со мной в порядке.

Единственное, что сейчас придаёт мне сил, — это знание, что, каким бы засранцем он ни был, если я блевану желудочной кислотой ему на ботинки, он не даст мне об этом забыть до конца жизни.

— Эй, можно мне… Я бы хотела подышать свежим воздухом.

— Конечно, — улыбается Лейла. — Чёрный выход через кухню, слева. Можешь даже пробежаться, если хочешь. Если любишь берег, тут примерно десять миль безлюдно.

— Отлично, — говорю я вместо «Как мило с вашей стороны — принять меня за высокофункционального оборотня. Я ловлю взгляд Коэна, когда отхожу, вижу, как его мышцы начинают напрягаться, готовясь пойти за мной, и едва заметно качаю головой, надеясь, что он поймёт: я — эмоциональная каша и мне очень нужно побыть одной минутку, на случай если я расплачусь или меня стошнит французскими тостами, которые я даже не ела.

Ему это не нравится, но он остаётся.

Двор Кейнов — это покрытый травой утёс над берегом, будто сошедший с импрессионистской картины. Океан всего в паре сотен футов, и когда я закрываю глаза и поднимаю подбородок, морской бриз омывает меня, как вода. Как же невероятно, должно быть, было расти здесь, в окружении Тихого океана, глядя, как синева тянется до самого горизонта, без границ, без..

Я напрягаюсь. Кожа покрывается тысячами мурашек, потому что я больше не одна. Здесь кто-то есть. Кто-то, кого не было в доме.

Моя рука сжимает нож-пингвин в кармане, и я чувствую ноты запаха чужака.

Оборотень. Мужчина. Молодой. В человеческой форме. Без обуви. Подходит сзади.

Либо он небрежен, либо недооценил меня, потому что не знает — я уже почувствовала его присутствие.

Он намерен напасть, и всё, что у меня есть, — эффект неожиданности. Я заставляю сердце биться медленнее и выжидаю. Жду, пока оборотень не подойдёт достаточно близко для удара. Но в нескольких шагах от меня он останавливается.

Я слышу, как что-то глухо падает на землю.

Чую примятую траву.

Глубокий вдох. А затем голос — тихий, почти неразличимый сквозь ветер:

— Ева.

Я резко разворачиваюсь, выхватывая нож, держа лезвие на уровне живота. Но его кончик даже близко не к коже мужчины, потому что он… Стоит на коленях?

Я меняю направление удара, готовая атаковать, но обнажённый мужчина не делает ни единого движения. Он остаётся на коленях, лицо поднято вверх, горло открыто и уязвимо. Лихорадочно он шепчет:

— Как сказал пророк. Как желает пророк.

— Кто ты?

Он отвечает дрожащей улыбкой и, как проситель, прижимает лоб к земле.