Так себе идея (СИ)

Глава 16

Возвращаюсь в квартиру и смотрю на родных: все встревожены, братишка подходит обнять меня, извиняется. Девчонки шепчут слова утешения. Еще минуту назад я была полноценной частью их семьи, а теперь чувствую себя совсем чужой.

Стоит ли сейчас раскрыться? Сказать, что я — никто, нелепая ошибка природы. Признаться, что все это время я, словно паразит, пила кровь этих чудесных людей. А все-таки хочется еще хоть немного побыть их маленькой сестренкой…

Стараясь не шмыгать носом, смотрю на Забаву и Таланта. В моем взгляде теплота и спокойствие.

— Простите, ребята. Опять я все испортила. — Останавливаюсь, делаю глубокий вдох, чтобы не заплакать. — Пойду в читальный зал, сделаю алгебру, подумаю о своем поведении.

Все смущенно кивают. Понимают, что мне нужно испариться и погоревать в одиночестве.

— Открой хоть подарок, — невзначай предлагает Забава. То ли надеется, что презент поднимет мне настроение, то ли самой не терпится заглянуть в коробку.

Снимаю бант, отбрасываю крышку, и сердце сжимается: внутри яркий музыкальный набор. Цветастый бубен, залитый эпоксидной смолой, и… барабан. Папа ценит мои увлечения, знает, что для меня важно. Вопреки своему прагматичному складу ума, он все же нашел в себе каплю беспечности, съездил в музыкальный магазин и купил дочке то, что ее вдохновляет. А я — подкидыш неблагодарный.

Выхожу из парадной, плотно затягиваю шарф, надеваю перчатки. Холодный воздух обжигает лицо, будто зима решила напомнить: февраль не для слабаков. Я иду, уткнувшись взглядом в тротуар, пока ноги сами не приводят к нужной двери. Книжный магазин Куролесовых.

Федя улыбается, заприметив меня еще с улицы. Открываю первую дверь, прохожу в вестибюль и тщательно отряхиваю ноги. Только потом тащу на себя вторую створку. Вход в магазинчик оформлен старомодно: чтобы защитить книги от влаги, здесь установлены двойные двери, а между ними — узкий предбанник.

— Ну привет. — Он будто знал, что я появлюсь. Быстро пробегается взглядом по моему лицу, не спрашивает, что случилось, а только берет за плечи и ведет в читальный зал. — Сейчас включу тебе обогреватель, располагайся.

Помещение очень уютное: яркие библиотечные лампы на маленьких столиках, теплый свет, мягкие кресла и электронный камин. Федя исчезает и вновь появляется с пледом и стопкой книг. Он суетится вокруг меня, но делает это заботливо. Настоящий товарищ.

— Тут кое-что о музыкантах, вдруг захочется полистать. А это… — Он протягивает горсть шоколадных конфет «Мишка косолапый». — Просто на случай, если мир вдруг решит рухнуть прямо сейчас.

Я киваю. Не могу ни шутить, ни благодарить, ни улыбаться, но ему этого и не нужно.

Усаживаюсь в большое кресло, подтягиваю колени к груди, закутываюсь в плед. Проваливаюсь внутрь себя. Новая партия слез подступает сразу, как только я оказываюсь одна.

Семья делает для меня так много. Все они — папа, Забава, Талант, даже Оксана — содержат квартиру, оплачивают мою учебу, поддерживают все начинания — стабильность, которая есть далеко не у каждого ребенка. А я, получается, подселилась к ним, как кровосос, и только и делаю, что попиваю энергию. Ничего не предлагаю взамен.

Питаюсь их любовью, вниманием, временем, а пользы от меня никакой.

Говорят, любить — значит больше думать о том, что ты можешь отдать, чем о том, что можешь получить. А я только беру. Беру, беру и требую еще больше. Подавайте мне любовь, веру, уважение, поддержку. А сама тем временем даже не на сто процентов родная этой семье.

И вот теперь, после всех сцен, что закатила близким, я прячусь у Феди, как у Христа за пазухой. Скукожилась в тепле, пока дома за меня переживают. Как я устала от самой себя!

Федя появляется так тихо, что я его не сразу замечаю. Протягивает кружку.

— Какао с зефирками, — сообщает он. — По одной на каждый нервный срыв.

Я хмыкаю сквозь слезы и выдавливаю:

— Спасибо.

Федя снова исчезает за книжными полками, а я делаю глоток. Шоколад разливается по телу и наполняет теплом.

Вытаскиваю тетрадь. Алгебра. Пора браться за голову, иначе я и школу с такими темпами не закончу.

Никогда бы не подумала, что именно уравнения вернут меня в строй. Задачи, примеры, формулы — все это как луч солнца в темном лабиринте. Иду на свет и чувствую: пульс выравнивается. Вдалеке хлопает дверь, звенят колокольчики над входом, уютный магазинчик живет своей жизнью.

И тут в читальный зал заходит Слава. Я поднимаю глаза выше — он стоит в проходе. Куртка расстегнута, лицо встревоженное. Мешки под глазами, взгляд будто затуманен. Опускается в кресло напротив, не произнося ни слова. Достает учебник по физике и тоже принимается за домашку. Погружаясь в учебу с головой, он пытается заглушить душевную боль. Прямо как я.

— Ага! — раздается голос Феди. — Два какао в одни руки не выдаем, но в данном случае… делаю исключение.

Он ставит передо мной новую кружку, а затем и Славке вручает горячее лакомство. Мы улыбаемся.

— Целебный эффект. Проверено. Разрешено к применению в клинически плачевных случаях.

И правда, с каждым глотком все как-то становится легче. Слава кидает на меня внимательный взгляд.

— Ты что, плакала?

Сжимаю пальцы вокруг кружки.

— А ты что, из дома сбежал?

Он кидает в меня зефиркой.

— Сбежал. На пару часов. Ушел, чтобы не поссориться с бабушкой окончательно.

— А я просто… устала. От себя. От того, что только создаю всем проблемы.

Он не перебивает, слушает внимательно. Чуть наклоняет голову, и его кучеряшки падают на красивое лицо, озаренное тусклым светом торшера.

— Понимаю. У меня так же, — тихо говорит Слава.

Не свожу с него глаз. Он ведь всегда такой жизнерадостный, с шутками, с гитарой, с оптимизмом. Слав, ну с тобой-то что стряслось?

— Умеешь хранить секреты? — не могу поверить, что это сорвалось с моих уст.

— Умею. Правда, они иногда всплывают в текстах песен, но я всегда добавляю приписку: персонажи выдуманы, совпадения случайны.

— Моя мама умерла, ты, наверное, знаешь. По школе, похоже, пустили рассылку — я не могла и шагу, ступить, чтобы кто-нибудь не выразил соболезнования.

— Все верно: психолог буквально забрасывал нас наставлениями. Мне очень жаль, Тайна. — Шумка смущенно опускает глаза.

Вожу пальцем по ободку чашки.

— А сегодня я узнала, что и папа мне не родной.

У Славы отвисает челюсть, а я продолжаю:

— Восемнадцать лет назад мама влюбилась и ушла к другому. Забеременела. Но тот мужчина отвернулся от нас еще до моего рождения, и тогда папа, позабыв о предательстве, принял нас обратно. Не упрекал маму, растил чужого ребенка, как родную дочь.

Шумка замирает. На его лице даже не удивление, а зарождающаяся паника: дыхание перебито, глаза расширяются. Слава откидывается в кресле и сцепляет руки на груди, будто пытается обнять самого себя.

— Ты серьезно?.. — произносит он почти шепотом.

Киваю и чувствую, как все внутри закипает.

— А знаешь, что самое паршивое? — говорю быстро, голос дрожит. — Вместо того чтобы поведать мне правду, рассказать, кто я такая и откуда родом, мама оставила мне список нелепых детских желаний! Каждый раз, как я выполняю одно, получаю от нее видеопослание. И пока ни в одном из них мама не призналась в содеянном!

Я достаю учебник по музыке, вытаскиваю записку, держу ее в руке, и меня начинает трясти.

Слава трет лоб, прикусывает губу, не может подобрать слов. Только смотрит на меня десяток секунд.

Теряю самообладание и в ярости пытаюсь разорвать лист на клочки. Полиэтиленовый файлик противостоит натиску, и Слава успевает отобрать у меня памятную записку.

— Ты, наверное, не в курсе… — разглаживая рукописное послание мамы, произносит он. — Мои родители погибли, когда мне было тринадцать.

Я открываю рот и тут же прижимаю руки к лицу. С уст хотят сорваться слова: «бедный мальчик», но я прикусываю язык. Так вот как у окружающих рождается столь ненавистное мне сострадание? Люди делают это из большой любви… Хочу обхватить Славу руками и сидеть с ним в обнимку.

— Они были музыкантами. Возвращались с гастролей, когда со встречной полосы сошла фура. Все случилось мгновенно. Мы с бабушкой ждали дома — и не дождались. В память о них остались хиты, демо-записи, черновики песен, но у родителей не было времени поразмыслить над прощальным письмом для меня. Я отдал бы все, чтобы получить подобное послание. Позволь сохранить для тебя рукопись мамы? Мало ли, позднее взглянешь на вещи другими глазами.

Мне нечего сказать. Как же больно! Выдаю кряхтящий вздох и киваю. Пусть заберет лицемерные мамины записи, мне они точно не нужны.

— Бабушка у меня классная, она очень современная, шарит во всех трендах, но музыку она ненавидит. Считает, это то, что погубило ее семью. Вот почему она никогда не подпишет мой контракт. Не знаю, на что я надеялся, участвуя в конкурсе в этом году. Попробую снова, когда мне исполнится восемнадцать.

— Ох, Слав, мне очень жаль! Я ничего не знала о твоих родителях! — Я обхожу его сзади и крепко сжимаю в объятиях. — А с конкурсом разберемся! Есть идейка!

Из магазина долетает грохочущий звук. Раздается хриплый Федин возглас. Затем — треск, дребезжание. Что-то падает и бьется о кафель.

Слава резко встает, я поднимаюсь тоже.

— Оставайся здесь.

Я не слушаюсь и след в след шагаю за ним.

— Тайна! Я не шучу, иди к запасному выходу! — рычит на меня Слава, прежде чем нырнуть в магазин.

Я пропускаю его слова мимо ушей и бегу по пятам.

Картина, которая перед нами разворачивается, заставляет сердце сжаться. Какой-то верзила держит Федю за грудки́ («держит за грудки́» — устойчивое выражение, описывающее агрессивное физическое воздействие, захват оппонента за одежду в области груди). В зале еще двое чужаков: головастик и долговязый. Их лица затянуты в балаклавы, видно только глаза. Периодически двое приспешников вопросительно поглядывают на главаря. Долговязый толкает витрину — сувениры сыплются на пол. Другой персонаж, с непропорционально большой головой, колотит по батарее бейсбольной битой. Нагнетает ужас. По башке бы ему настучать.

— Ну привет, Федор Дуролесов.

На первый взгляд кажется, что магазинчик подвергся разбойному налету. Но амбал коверкает Федино имя, и я понимаю: они знакомы.

— Ну чего притих, уродец? Разве не ты здесь главный искусствоведующий?

Федя, обнажая чуть окровавленные зубы, ухмыляется:

— Правильно: искусствовед. Что, Никит, читать так и не научился, вот и бесишься?

Верзила рывками встряхивает Федю над прилавком, затем швыряет о край массивного стеллажа и перехватывает за шиворот. Федя ударяется плечом, втягивает воздух, губы чуть дергаются, но глаза не моргают: страх уступает место упрямому достоинству. Да, он напуган, но ни за что не позволит троим мерзавцам увидеть, что его броня дала трещину.

— Умничай, умничай… Думал, раскрыл пасть, слил ментам, что это мы подпалили школьный спортзал, и выйдешь сухим из воды? Из-за твоего «правдолюбия» меня вышвырнули из школы, в личное дело влепили привод, а потом я целый год горбатился на исправительных работах. Теперь работу днем с огнем не сыщешь, так что бабло отстегивать будешь ты. Открывай кассу, — рычит главарь, кивая на аппарат.

— Эй! Отойди от него! — Шумка отталкивает не ожидавшего подкрепления верзилу в сторону, тот группируется и готовится к новой атаке.

— Держи себя в руках, кудрявый, — огрызается силач. — А то и тебя на люля-кебаб пустим.

— Слав, сзади! — успеваю предупредить я.

Слава оборачивается, пригибается и наносит нападающему исподтишка головастику точный удар под дых. Тот ревет и сгибается пополам.

— А ты кто такая? — хрипит рослый хулиган, недовольный моими предупреждениями.

Бандит делает шаг ко мне, но Слава и Федя вдвоем хватают его за капюшон и резко тянут вниз. Тот, не ожидая приема удушения, хватается за горло, начинает кашлять и ловить ртом воздух. Главарь бросается к Славе, но я подставляю ему подножку. Незадачливый гопник летит на пол, где тут же получает по затылку увесистым томом «Войны и мира». Коллекционное издание, украшенное камнями и минералами, давно мы с мамой на него глаз положили. Отличное оружие.

— Извините, граф Толстой, — шепчу я.

Долговязый парень вытаскивает нож — по моему позвоночнику скользит ледяная змейка. В одно мгновение беспорядочная потасовка может обернуться смертельным исходом.

Сердце замирает. Я чувствую, как Слава берет меня за руку, выступает вперед и закрывает собой. Федя на полу, держит самого здорового детину, дышит тяжело. Я судорожно хватаюсь за второй том, написанный Львом Николаевичем, но это скорее рефлекс. Мы не справимся, мне страшно.

И тут — пожарная сигнализация. Пронзительный, безжалостный звук режет уши. В проеме двери вырисовывается Марфа — она сорвала защитную крышку и потянула рычаг. Ну просто «Бременские музыканты» на новый лад! Марфа-то что здесь делает?

На ее лице ничего, кроме ледяной решимости.

— Ну все, мальчики, закругляемся. Службы безопасности на подходе.

Хулиганы отшатываются, бросаются к дубовой двери, пролетают сквозь вестибюль и вцепляются в массивные ручки.

Однако дверь наружу заблокирована. Они тянут, толкают, бросаются на нее, стараются разбить стекла, но все тщетно. Дверь заперта, стекла ударопрочные.

Марфа кидается к замку.

— Где ключ?

— Вот! — Федя, хромая, несется туда же. Вместе они захлопывают дубовые двери вестибюля с нашей стороны и запирают на засов. Хулиганы оказываются в ловушке: запертые в предбаннике между двумя массивными створками.

Мы не можем осознать случившееся. Громогласная сирена бьет по вискам, бандиты сыплют угрозами, на улице же появляются первые всполохи полицейских и пожарных мигалок.

— Почему они не уходят? — спрашиваю Славу. Он стоит чуть впереди и все еще сжимает мою руку.

— А ты посмотри, кто держит линию фронта, — разражается он смехом.

Я выглядываю в окно и вижу разъяренную Полину. Она яростно трясет головой, что-то кричит в телефонную трубку, а свободной рукой придерживает метлу, которую отобрала у дворника и вставила в проем между коваными ручками. Метла заблокировала выход.

Мы переглядываемся и начинаем истерично хохотать. Федя приваливается к стене, у него разбита губа, но улыбка все равно тянется к ушам.

— Ребята, запомните, — с чувством произносит он. — Вы теперь с улицы. А кругом враги, — цитирует он популярное произведение.

— Присядь-ка давай. Есть лед в морозилке? — Марфа вдруг бережно касается его лба. — Тебе надо остыть, герой, а то попахивает сотрясением.

Полицейский засовывает последнего нарушителя в «бобик» и кивает нам.

— Молодцы. Этим ребятам давно пора было хвост прижать. Вы сработали как команда. Кто тут Федор Куролесов?

— Я. — Федя выступает вперед.

— Тебе нужно будет подъехать в участок и дать показания. Сможешь записи камер скачать?

— Будет сделано! — Федя отдает участковому честь.

— Марфа, как ты тут оказалась? — Слава берет подругу под локоть и отводит в сторону.

— Не застала тебя дома. Бабушка сказала, ты в книжный пошел. Хотела поговорить, извиниться за синяки.

— Ну что ж, — улыбается Слава. — Ты поставила мне два фингала, но спасла от сотни. Так что извинения приняты.

Он заправляет ей волосы за ухо и треплет по плечу, а я отворачиваюсь. Внутри разрастается неприятное чувство. Господи, этот день когда-нибудь закончится?

— Полин, ты-то тут как оказалась? — обращаюсь к подруге.

— А Федя в чатик скинул, что сегодня — какао бесплатно. Купилась на этот дешевый развод.