Так себе идея (СИ)

Глава 50

Пару недель назад я попросила у папы телефон, нашла контакт сестры и сделала вызов. Мы болтали с Забавой до полуночи: та рассказывала, как они с Оксаной помогали приюту и углядели в вольере Тотошку. Щенок неутомимо вилял хвостиком и жался ко всем подряд, даже к злобной кошке по кличке Кислотный Дождик. Глядя на него, девчонки поняли: есть человек, на которого пес сможет без ограничений выплескивать всю свою любовь. И вот — я глажу Тошу, а сама думаю, как скажу Полине, что теперь ей придется делить звание лучшего друга… с пушистым конкурентом.

Талант тоже влез в разговор — с места в карьер, с шутками, с привычным «ну что, москвичка, как у вас с погодой и совестью?» — и вдруг я рассмеялась. Первый раз за много дней.

Я почти набрала номер Полины, но в последний момент сбросила вызов. Ее голос — это как дверь в прошлое, где боль так и не утихла. Я пока не готова туда возвращаться.

Выходим с Тошей из подъезда. Я щурюсь — небо почти белое, как лист на ЕГЭ, но солнце пробивается сквозь облака. Щенок суетится на ступеньках, рвется в парк, принуждает играть и отвлекает от мыслей о трудностях. Мы спускаемся по лестнице и чуть не врезаемся в забор.

— Прекрасно, — бурчу, как коренная жительница столицы. — Опять раскопки.

Дорога перегорожена: металлические секции, желтая сигнальная лента, валяющиеся доски и оранжевые каски. Проход к Патриаршим закрыт, табличка гласит: «Выбирайте пути обхода». В Москве каждую неделю ведутся ремонтные работы, меняют плитку, перекладывают поребрики. Ой, бордюры!

— Супер, ребята. — Собака лает, будто соглашается с моими словами. — И где теперь с хвостатым гулять?

Люди крадутся вдоль ограждения, кряхтят, ругаются вполголоса. Тоша юлит между ногами, пока мы с москвичами, как муравьишки, просачиваемся в щель и покидаем перекрытый двор. Сразу ловлю себя на мысли: а что это они так тщательно отгородили? Даже для Москвы перебор. Будто место преступления оцепили.

Поворачиваем с щенком на соседнюю улицу, тут много зелени, дышать сразу становится легче, а еще пахнет кофе и чем-то ванильным. Кафе небольшое, в нем всего три столика на веранде — то, что нужно! Бариста приветственно кивает, я заказываю напиток, маффин с черникой и зеленое яблоко. Через пять минут официантка ставит передо мной кофе, перед Тошкой — миску с водой и лакомство для собак в виде косточки.

— У вас чудесный песик. Серьезно! Он будто всегда улыбается.

Я киваю.

— Да, отдувается за двоих.

Попиваю кофе, щенок мирно жует сушеную говядину, и впервые за долгое время приходит чувство, похожее на покой. Как будто можно расправить плечи и не ощущать себя сжавшимся комочком.

Изучаю перекрытый парк с другого ракурса: металлические секции, ограждения, охрана в зеленых жилетах, в кузове фуры виднеется сценическое оборудование.

Я резко перестаю жевать, мелкие мурашки ползут вверх по спине. Наблюдение за монтажными работами сработало как триггер. Сцена, разноцветные гирлянды, провода — все это слишком напоминает антураж фестиваля. Бегу взглядом дальше по парку: звукорежиссерская будка, парни в черных футболках, стойки, софиты, мониторы.

Меня осеняет. Конечно! Выпускной! Наверное, московские школьники празднуют окончание учебы в нашем парке.

Автоматически нащупываю телефон — пальцы дрожат, хочется набрать Полину, поздравить с выпуском, сказать, какая она крутая, разузнать, как дела. Больше всего я хочу быть сейчас с ней и готовиться к празднику. Перестаю машинально ковыряться в кармане, сотовый-то дома. Как же больно.

Я щурюсь, разглядываю технику дальше: под одной из пленок отчетливо угадывается барабанная установка. Зажмуриваюсь и отворачиваюсь, быстрее допить кофе и сбежать. В голове стучит: не думай, не вспоминай, не открывай эту дверь. Но поздно, я уже слышу рев толпы, аплодисменты, смех и голос Славы. Он спокойненько вещает на видео, а тем временем мое сердце разбивается на тысячу мелких осколков.

Вдыхаю — воздух туго входит. Выдыхаю. Тоша чувствует перемену, тычется носом в ладонь, а я уже не вижу его: слезы текут по щекам.

Человек, которого я впустила в свой маленький мир, которого полюбила всем сердцем, сделал из моей жизни представление. Вся его любовь — просто шутка, несуразная репетиция, бездушная декорация.

Отворачиваюсь от парковых ограждений, мне тошно.

Мы с щенком бродим по бульварам, изучаем новые маршруты, пугаем голубей. Вечер завершаем на скамейке в камерном переулке: смотрим, как длинные тени ложатся на асфальт.

Черт бы побрал эту музыку, в голове звенит только одно: я подала документы на маркетинг. Никакого креатива, никакой сцены, никаких бредовых идей. Никогда. Я делаю вид, что не хочу ничего, кроме стабильности, но внутри знаю: музыка окрыляла меня как ничто другое.

Когда мы возвращаемся на Патриаршие, каждый миллиметр парка уже украшен лентами и шарами. Инженеры проверяют звук, ассистенты выставляют микрофоны. Праздник вот-вот начнется.

Я поджимаю губы, прохожу мимо, стараясь не смотреть. Подъезд. Лифт. Дверь. Первым делом — шторы. Задергиваю их резко, даже мельком не хочу видеть веселье у дома.

Папа в зале, он взволнован, и это странно. Обычно он ведет себя как удав, а тут потеет, запинается:

— Я не знал, где ты, — говорит. — Телефон-то не взяла с собой.

— Прости, вроде ушла как обычно, — выдыхаю. — Гуляли с Тотошкой.

Он кивает, но не успокаивается. Что-то не так, но я не спрашиваю, не уверена, что хочу знать.

Из окна начинает долетать смех, слышны крики, взрывы хохота, диджей. Праздник разгорается, а у меня в душе будто начинается сход грязевого селя. Захлопываю окна во всей квартире: кому охота слушать праздный гудеж?

— Тайночка, — Маша, как птичка, порхает по залу, улыбается, — мне для съемок надо платье выбрать. Вот, принесла три. Поможешь? Посмотри, как на мне сидит, а это на тебя наденем. Ну, чтобы понять, как смотрится со стороны.

Закатываю глаза, наигранно вздыхаю, но даже не пытаюсь отнекиваться, ее взгляд такой мягкий, почти детский. Ну как отказать?

Мы примеряем платья, хохочем, Маша красит мне губы, я посыпаю ее блестками, на время даже забываю, как сильно хотела запереться одна в комнате.

Звонок в дверь. Сегодня наша размеренная жизнь что-то совсем с ног на голову перевернулась. Это еще кто? Папа щелкает замком, и в квартиру врывается вихрь. Забава с рюкзаком, с криком: «Ну держись, Тайна!», за ней — Талант с той самой шкодливой улыбкой, которая ничего хорошего не предвещает, замыкает шествие Оксана. Она растягивает губы в приветливой ухмылке и бережно придерживает уже сильно округлившийся живот.

— Не ждали?! — орет Талант.

Я стою в центре комнаты в Машкином платье цвета сливочного персика, размалеванная, как на неделю моды. Волосы уложены, губы в помаде, глаза блестят не по регламенту. Сегодня я должна была быть таким же унылым сгустком несчастья, как и всегда. Ощущения, однако, приятные.

— Ух ты, — говорит Забава и обнимает так, что чуть не выдавливает из меня внутренности. — Ты просто… ого. Даже не знаю. Принцесса из диснеевских мультиков!

Мы смеемся, папа выглядывает из кухни и наконец выдыхает с облегчением.

За ребятами входит Мирон. Он несет в руках папки — взял работу на дом. Его хитрую полуулыбку я уже знаю — похоже, он что-то задумал.

— Ну что, Тайна, — прищуривается он. — Осталось выполнить всего одно желание. Может, добьем мамин список? Будет обидно никогда не узнать, что она для тебя приготовила!

Все замечают, как опускаются мои плечи. Такой путь пройден, сколько желаний позади, а с самым простым не справилась.

— Я уже упустила момент, Мирон, — говорю. — Может, выпускной из универа сойдет? Пять лет подождешь?

— Столько не живут! — не сдается Мирон. — И платье уже на тебе.

— И прическа отличная вышла, — подключается Оксана.

— И макияж, — подхватывает Маша с гордостью. Это она меня так разукрасила.

— Осталась только пара деталей, — улыбается Забава. Она достает из сумки коробочку, раскрывает ее, и на ладони оказывается комплект: мамино жемчужное ожерелье и серьги. Помню, как она надевала их по праздникам.

Я подхожу к зеркалу. Бусы ложатся на ключицу, будто их специально подгоняли под мои изгибы. Смотрю на себя и чувствую, как внутри что-то дрожит.

— Ну наряд это здорово, — шепчу. — Но как мне в Питер-то попасть?

Папа подходит, молча берет за руку: его ладонь теплая, сильная, с ним как за каменной стеной. Ведет в кабинет. Этого места в квартире я избегаю с особенной тщательностью: там, на балконе, чуть не случился наш со Славой первый поцелуй. Федя тогда все испортил своим стриптизом.

— Открой занавески. — Папа целует меня в макушку.

— Что? — я хмурюсь.

— Ну же, отворяй балкон! — почти умоляет он.

Толпа родственников напирает и замуровывает меня в домашнем офисе без возможности отступления. Как с цепи сорвались! Что это с ними? Я тяну шторы — деревянные колечки шуршат по карнизу и раскрываются. Распахиваю балконную дверь.

Мир взрывается.

Свет, звук, смех толпы — все врывается в нашу квартиру. Вид с балкона выходит прямо на площадку, залитую светом прожекторов. И в центре — он.

Слава.

Сердце ухает вниз с такой силой, что я диагностирую себе инфаркт. Мне приходится схватиться за перила, чтобы выровнять корпус.

Шумка стоит у микрофона, на нем черная рубашка и рваные джинсы, вихры, как всегда, лежат небрежно, а глаза сияют. И я знаю, что означает этот блеск, люблю его, очень.

Полина тоже на сцене — гитара на плече. Федя у клавиш, улыбается так, будто выиграл джекпот, машет со сцены. Марфа с басом, Егор на бонгах, Ваня держит трубу. Они наготове.

И только барабанная установка пустует, ждет свою хозяйку.

Папа обнимает меня за плечи — ничего не говорит, а я смотрю вниз, оглядываю парк: площадь перед сценой забита! Тут все мои одноклассники, даже те, кто вечно прогуливал, все выпускники «Тихой гавани», все наши учителя — кто в сарафанах, кто в пиджаках, кто в брючных костюмах! И, конечно, Елена Витальевна. Утирает глаза. Я будто во сне очнулась: все лица знакомы, но не верится, что они действительно здесь.

Слава подходит к Полине и, перекинув руку прямо через нее, выдает набор аккордов. Звук чистый, забористый, я узнаю мелодию с трех нот: «Ничего бы не вышло, не будь рядом тебя», мы написали ее вместе.

Он наклоняется к микрофону и повторяет слова, которые однажды я уже слышала на отборочных:

— Тайна, поможешь мне? — Шумка говорит, а у меня внутри смешиваются все возможные эмоции: страх, радость, грусть, восторг, боль. И, почему-то, предвкушение. — Еще одна идея посетила мою голову, а я-то знаю, как ты любишь разбираться с их последствиями.

Голос Шумки порождает хаос в моем сознании, там начинается яростная битва: обоснованные сомнения сражаются с теплящимися, чудом уцелевшими надеждами. Страх сплетается с болью, вера проглядывает сквозь слезы, радость бушует взрывом адреналина, а глубокая печаль сдавливает сердце. Странное чувство: я жажду поговорить с ним и одновременно надеюсь, что наши пути больше никогда не пересекутся вновь.

Одно я знаю точно: нужно добраться до Славы, чтобы как следует вмазать ему! А тем временем бабочки щекочут живот… Память вытаскивает из чертогов разума последнее желание, начертанное маминой рукой: «Потанцевать на выпускном с самым крутым парнем». Трясу головой, отгоняя навязчивую мысль.

Разворачиваюсь и уже представляю, как проедусь кулаком по безупречной Славкиной мордашке, а перед глазами вырастает сначала Оксана, а потом Мирон. Вот они, родные, терпеливые, улыбаются, расступаются передо мной, пропускают навстречу фортуне. А ведь я помню, какими незаслуженными укорами и резкими упреками сыпала в их адрес, повезло, что на видео меня никто не заснял. Далеко не за каждое высказывание я принесла извинения. Но Мирон и Оксана все еще здесь: стоят, молча поддерживают, не поминают былого. И это… отрезвляет. Я думала, что после слов Шумки, столь безразлично брошенных в мою сторону, я не смогу даже смотреть на него. Кровь закипала, внутри шумело разочарование: «Он не имел права». Но перед глазами — эти двое, а еще мой папа. А еще Талант, Забава, да даже Маше досталось ни за что. Все они — живое напоминание: иногда слова, брошенные в порыве гнева, — это просто шум. Ошибки действительно случаются, но если ты ищешь возможность быть рядом, если делаешь шаги навстречу, если строишь мост вместо баррикад, значит, человек тебе по-настоящему дорог. Слава был не прав, да, но он собрался с духом, организовал этот праздник и нашел способ вытащить меня к свету.

Выбегаю в коридор, каблуки цокают по лестничной клетке, лечу вниз, перепрыгивая пролеты. Перед подъездом меня ждут друзья из класса, ребята из параллели: они делают живой коридор, хлопают по плечам, кричат: «Давай, Тайна!» — сквозь этот туннель я будто переношусь в прошлое, оставляя позади пространство и время.

У сцены ждет Елена Витальевна, в ее руках лента выпускницы. Директриса обнимает меня, гладит по щекам, накидывает на плечи праздничную канву. Мы не говорим друг другу ни слова, все уже сказано — годами, заботой, безграничной любовью.

Слава встречает меня у подножия технической лестницы, подает руку, держит так крепко, будто уже никогда не отпустит, а зал тем временем взрывается аплодисментами. Поднимаемся на сцену.

— Мне тут гипс сняли, — шепчет он на ухо, голос дрожит, а я растворяюсь в аромате его парфюма. — И я нашел твое послание, привез его сюда, чтобы предъявить как улику, в случае, если ты будешь все отрицать.

Он усмехается и кидает взгляд на рюкзак за сценой, а глаза блестят. Чувствую его волнение, и от этого сжимается сердце.

— Слав, мне хочется отлупить тебя этим гипсом. — Мой голос дает слабину.

Он опускает глаза, не просит прощения, прекрасно понимает, что никакие слова не способны обернуть время вспять, а потом вдруг поворачивается ко мне пятой точкой.

— Только не по лицу, умоляю, а так, не сдерживай себя.

У меня сквозь слезы проступает смешок, а Слава тем временем достает из заднего кармана новенькие барабанные палочки. Сердце в груди начинает колотиться с такой силой, что кажется, я и без установки ритм отбиваю на всю улицу. На первой написано: «Так себе была идея, прости, если сможешь». А на второй заветное: «Я очень люблю тебя».

Люблю. Ненавижу. Пропади ты пропадом. Как так вышло, что я разучилась жить без твоего вездесущего голоса, Шумка?

Хватаю палочки, вытираю слезы и бегу к барабанной установке. Даю всем отсчет. Полина кричит:

— Она в деле! Погнали! — И сцена взрывается.

Мы играем так, будто никогда не расходились, будто не было боли, разрыва, поражений — будто все шло к этому моменту: аппаратура гудит, клубится дым, лето шершавым воздухом касается кожи, танцпол живет своей жизнью, а мы задаем ритм. Музыка не знает слов, но говорит отчетливо. Я смотрю на Славу и понимаю, что не переставала любить его ни на секунду, я знала, что он справится, знала, что найдет способ вернуть меня к жизни. Снова.

Федя с Марфой переглядываются и целуются между куплетами. Это не по сценарию, но, черт возьми, мило! Ваня после первого сета обнимает Полину за плечи, она что-то резко возражает, тот только смеется и подтягивает ее ближе.

Я не чувствую ног, не ощущаю под собой землю, публика ревет, руки тянутся к сцене, и в этом оглушающем вихре эмоций дыхание перехватывает. Как будто весь мир — это аплодисменты, а я в самом их эпицентре.

Группа переходит на спокойный лад, звук становится мягким, почти интимным. Полина легким движением пальцев по струнам запускает знакомую мелодию — небыструю, сдержанную, будто созданную для того, чтобы притормозить бешеный темп вечера. Выпускники разбиваются по парочкам, начинают медленно кружить на танцполе. Слава подходит ко мне, подает руку, и мы встаем друг напротив друга.

Его пальцы сжимаются на талии, я обвиваю его шею.

— Я сойду за крутого парня, с которым ты планировала потанцевать на выпускном? Или позвать кого-то другого? — Он целует меня в переносицу, в виски, потом везде без разбора.

— Сойдешь, — выдыхаю. — Когда я ляпнула маме это желание, я только и думала о несносном кудрявом мальчишке из пятого «Б». Уже тогда он генерировал дурацкие идеи, но даже так было ясно, что он станет самым значимым человеком в моей жизни.

Мы качаемся в такт музыке — сначала неуверенно, как будто только учимся снова быть рядом, но через пару мгновений все встает на свои места. На секунду весь город снижает громкость, сцена будто исчезает, а музыка течет сквозь нас. Все вокруг расплывается, и остается только нежность его ладоней, горячее дыхание на шее и стук сердца где-то рядом с моим собственным. Он целует меня, и я чувствую, что возношусь к стратосфере.

Обида не просто бесследно растворяется, ее будто и не было вовсе. Я отвечаю на поцелуй со всей нежностью, что несколько месяцев была погребена под обвалом чувств. И пусть все началось с плохой идеи — именно она привела нас к столь душевному финалу.

Федя с Полиной откладывают инструменты и подходят к нам, остальная группа потихоньку заглушает мелодию. Аплодисменты сначала накрывают нас волной, а следом плавно растворяются в воздухе. У Полины в глазах блестит неприкрытая радость, Федя, как всегда, театрально раскидывает руки, подлетает и слишком резко заключает нас в крепкие объятия. Мы вчетвером сливаемся в единое целое — вспотевшие, запыхавшиеся, но по-настоящему счастливые. Так обнимаются не просто приятели, а те, кто преодолел невозможное и сохранил при этом дружбу.

— Федь, — мы бредем к фуршетным столикам, я по-хулигански треплю Славку за волосы, а следом даю ему легкий подзатыльник, — а перед тобой-то он как извинился?

Слава смущенно улыбается, не выпускает мою руку ни на миг.

— Не понял, Нотка. А передо мной за что извиняться?

— Ну как же. Он ведь и про тебя ляпнул тогда, на видео…

— А-а-а, — тянет Федя. — Я прослушал. Что ты брякнул, Слав?

Слава опускает взгляд, виновато морщит нос:

— Назвал тебя недотепой.

Федя кивает и искривляет губы в смешной ухмылке. Секунда тишины, потом фраза:

— Ну, не соврал.

Куролесов лениво облокачивается на фуршетный столик, не замечает, как задевает край пирамиды из бокалов для лимонада, хрусталь тренькает сначала едва слышно, как предупреждение, которое никто не успевает распознать. А потом вся композиция летит в тартарары: с грохотом, с искрами стеклянных осколков, с визгами шарахающихся в стороны выпускников.

Пауза. Треск последнего бокала, разбивающегося об асфальт, и тишина. Поставил, так сказать, финальный аккорд в нашей истории.