Так себе идея (СИ)

Глава 18

«Так себе идея»

Нотка_рифмоплетка:

Слав, у тебя все ок?

Ты почему не в школе?

Федя_в_пледе:

О-о-о, начинается. Кто теперь

будет разнимать главных рестлеров?

Марфа против Тайны — раунд третий!

Поля_на_воле:

Вакансия открыта, кстати! Милости просим!

И вообще, у нас есть друг из

Консерватории Корсакова!

Федь, почему мы до сих пор

не используем тебя по назначению?

Помоги с постановкой, а?

Федя_в_пледе:

печатает…

Слав_чик:

У меня тут небольшой коллапс, который

официально закончился больничным.

Но я приду на обе репы!

Поля_на_воле:

Горло? Живот?

Температуру мерил?

Слав_чик:

Началось с головы.

А с утра проснулся, будто в фильме Тарантино.

Кровь из носа рекой.

Нотка_рифмоплетка:

Жестко… Тебе надо отдохнуть.

Давай без репы? Мы разберемся сами, честно.

Опять ненавистный актовый зал. Красные портьеры по бокам сцены — будто портал в прошлое столетие. На авансцене три табурета, обклеенные изолентой, за кулисами гора костюмов, накиданных как попало. Воздух сухой, пахнет фанерой, пылью и отсутствием надежды.

Я сижу на полу, кручу в руках обновленную распечатку своего сценария и делаю вид, что погружена в работу. На деле прислушиваюсь к каждому звуку за дверью. Жду не дождусь, когда появится Федя! Уж он-то точно расхвалит мое творение!

Распахивается дверь: вместо привычного жилета — темно-синий пиджак с нашивкой консерватории, волосы аккуратно зачесаны назад, на плече — черная сумка с нотами и футляр с флейтой.

— О, театрал пожаловал, — бурчит Ваня с лестницы.

— Не театрал, а настоящий маэстро, — парирует Федя, — временный, но компетентный. С отличием в семестре и повышенной стипендией!

— Небеса нас благословили, — отзывается Полина.

В проеме сначала появляется нос Елены Витальевны, потом — она целиком: брови изогнуты, руки за спиной. Директриса явно готовится допросить нелегала.

— Так-так, кто тут у нас?

— Это наш ментор, — заявляет Ваня. — Очень талантливый и очень временный.

Федя расправляет плечи, делает полушаг вперед.

— Добрый день. — Он почтительно протягивает руку. Елена Витальевна жеманно хихикает и касается ладони нашего гостя. — Федор Куролесов, студент консерватории им. Корсакова.

Он кланяется. Не пафосно, а как-то галантно. Елена Витальевна тает.

— Ну что ж… Раз студент консерватории, то надо брать. Только чтобы все было серьезно! К нам приедет телевидение!

— Обязательно. К завтрашнему дню будет таблица с распределением ролей, в пятницу — первая читка. Обещаю дисциплину.

Она кивает и уходит, я провожаю ее взглядом. Бедная Елена Витальевна… Она чокнется с этими репортерами! Уже всю школу подняла на уши, лично вылизывает фойе каждое утро, потеряла сон и, кажется, рассудок. Нельзя завалить спектакль!

Марфа будто сидит на иголках с момента, как Федя вошел в зал. Ее осанка такая прямая, что, кажется, она макушкой хочет дотянуться до потолка. Беспрерывно поправляет волосы, подкрашивает губы и меняет позы: то ногу на ногу положит, то вальяжно облокотится на спинку стула. Ну что за позерство?

— Федь, а ты в консерватории, да? Как ты успеваешь и дирижировать, и магазином управлять?

Он поднимает бровь и широко улыбается.

— Да это, по сути, одно и то же! В магазине я дирижирую теми, кто не читает книги.

Все смеются. Кроме меня.

Марфа касается его плеча, и у нее прорезается новый голосок — на полтона выше обычного. Вот уж не думала, что она может быть такой… фальшивой.

Сижу в стороне, сжав зубы. Ну отлично. Думала, друг придет и встанет на мою сторону. А вместо этого он любезничает с моей конкуренткой.

— Итак, — Федя берет в руки распечатки. — Два сценария. Один спектакль. Тайна создала атмосферу «Мариинки», Марфа — юмореску в духе КВН! Отлично!

Мы с Марфой одновременно перекатываемся с пяток на мыски. Каждая уверена, что именно ее текст Федя признает шедевром, и обеим не терпится услышать финальный вердикт.

Куролесов читает внимательно, не торопясь изучает каждую сцену. Потом откладывает рукописи и молчит минуту-другую, уставившись в окно. У меня щекочет под ложечкой… Неужели сценарий Марфы ему пришелся по душе, и он не знает, как мне сказать об этом?

— Вы обе написали о самых трепетных вещах. Тайна — о боли и взрослении. Марфа — о том, как важно смотреть на жизнь с юмором. Вы ярко очертили два полюса школьного быта. И теперь, если мы грамотно соединим их в одно целое, получится совершенное творение!

Марфа хмурится.

— Хочешь сказать, это надо как-то склеить?

— Я хочу сказать, — Федя усаживается на край сцены, — что вы неосознанно использовали прием «дуальный сюжет». В произведении параллельно развиваются две линии: внешняя, или то, что происходит «на поверхности» — прелести школьной суеты, забавные казусы, маленькие радости, — и внутренняя — эмоциональный, не всегда легкий путь героев.

Он глядит на нас внимательно. Не подначивает, не давит, а ждет, что мы сами сделаем вывод.

— Никому не интересно смотреть на стенания, — бормочет Марфа.

— А глупые шутки быстро забываются, — отзываюсь я.

— Сцена — зеркало жизни, — не сдается и вразумляет нас Федя. — В нем должны отражаться все ее составляющие: горе и радость, смех и слезы! Враги… — он притупляет взгляд в пол, — и друзья, — поднимает глаза и внимательно смотрит на нас с Марфой.

У меня по коже пробегают мурашки. Внутри что-то медленно сжимается — не больно, просто немного не по себе. Как после разговора, в котором тебе открыли неприятную и неопровержимую истину. Что б тебя, Федя, ну философ, ну закрутил! Смотрю на Марфу, она поджимает губы и плавно кивает, подписываясь под каждым словом нашего ментора.

Федя достает степлер и аккуратно соединяет два сценария воедино. Вместе с этим щелчком, кажется, и наши с Марфой отношения скрепляются тоже. Я чувствую, что улыбаюсь, и понимаю: все не так уж плохо, если рядом есть такие люди, как Куролесов, — добрые, умные, неравнодушные. Но Федя задолжал мне леденец в форме сердечка!

«Так себе идея»

Поля_на_воле:

Слав, ну как ты? Получше?

Слав_чик:

Нормуль! Чо, беда на репе?

Выезжать в качестве подкрепления?

Поля_на_воле:

Не, не, просто проверяю, жив ли ты!

Все отлично! Мы хорошо продвинулись!

Федя_в_пледе:

Друг, ты что, сомневался во мне?

Поля_на_воле:

Никто не верил в успех, Куролесов.

Но ты был бесподобен сегодня!

Слав_чик:

Какие могли быть сомнения, бро?

Нотка_рифмоплетка:

Слав, заскочу к тебе после уроков!

Принести что-нибудь?

Слав_чик:

Порцию сплетен,) Жду!

Стою в парадной сталинки на Кирочной, не решаясь нажать кнопку звонка. В подъезде пахнет старым деревом, полированным воском и чем-то неуловимо дорогим. Хм, знакомый аромат!

Пол устлан ковром с выбитым узором, как в театре. Плетеная решетка лифта, латунные почтовые ящики, витраж в пролете — все кричит: здесь уважают прошлое.

Я смотрю на табличку с фамилией: «Ф. Я. Шумка». План по покорению хранительницы очага пришел мне в голову, когда Слава сказал, что не может подписать контракт с фестивалем. У меня дар: меня обожают бабушки! Все, что требуется, — говорить с уважением, не тараторить, показать интеллект и уверенность. Идеально, чтобы Слава открыл и представил меня, но он почему-то перестал отвечать на сообщения. Теперь мне тревожно.

Нажимаю кнопку — звонок отзывается старомодным металлическим звуком, будто завелся ветхий моторчик. Жду.

Шаги, нет, не каблуки, кожаные тапочки. Или бархатные. В глазке чуть колеблется свет. Щелчок. Дверь отворяется.

На пороге стоит женщина. Пухлый серо-голубой домашний костюм на запах, шелковый шарф, снежно-белые волосы идеально уложены. Лицо аристократичное, с острым подбородком. В руке трость, но женщина не опирается на нее так, скорее принесла продемонстрировать, у кого тут власть.

— О, — шутливо говорит она, оценивая меня взглядом, — еще одна. Пост сдал, пост принял.

Ни улыбки, ни презрения. Проверяет меня на прочность.

— Здравствуйте, я…

— Тайна Рождественская. Знаю, — перебивает бабушка. Даже язык не поворачивается так называть эту даму. — Слава о вас говорил. Я Фаина Яковлевна.

— Знаю, — улыбаюсь я. — Слава о вас песни слагает.

Бабушка ухмыляется и делает шаг в сторону. Тест пройден, меня пускают на порог.

— Разувайтесь.

Я захожу. Внутри музей, в хорошем смысле слова. Потолки высоченные, стены увешаны черно-белыми снимками, свет льется из антикварных бра, книги облачены в коллекционные переплеты, а от фарфора невозможно оторвать глаз. Все безупречно, все говорит: «Здесь помнят о достоинстве».

В воздухе тонкий знакомый аромат. Я вздрагиваю. Опять тот же запах, что преследует меня в школе, — стойкий сандал и черная смородина. Такой носит Марфа. Я чувствую, как он тянется следом, будто ее тень только что вышла из комнаты. Ее дух — буквально и метафорически — витает здесь.

— Слава прилег, но я знаю, что сон не продлится долго: он ждал вас.

Мы проходим в гостиную. Бабушка изучает меня с тем выражением лица, которое не требует слов. Она не улыбается, не кивает, не делает и шага к сближению — просто смотрит. В этом взгляде видно все: она привыкла входить в залы, где люди встречают ее стоя. Где спорить с ней не принято.

— В каком университете будете продолжать образование?

— СПбГУ. Маркетинг, бренд-менеджмент, — отчеканиваю я без запинки.

Фаина Яковлевна довольно кивает, но лицо остается неподвижным.

— Хотите чаю?

Я соглашаюсь. Содержимое фарфоровых чашек источает приятный аромат, пар тянется к потолку. Мы сидим в креслах и ведем светскую беседу. Сердце у меня колотится: я понимаю, что не смогу вот так просто взять и попросить ее подписать контракт. Фаина Яковлевна уничтожит меня одним взглядом. Рассказываю о школе, изучаю глазами интерьер. Напротив пианино, на нем рамки с фото. Парочка снимков выбивается из общего стиля: они новые, цветные. В кадре трое: Слава — еще совсем подросток, угловатый, долговязый, в клетчатой рубашке и с серьезным лицом, — рядом мужчина и женщина. Мое лицо озаряет улыбка. Красивая пара. В них свет, музыка, свобода. Папа с гитарой. Мама с микрофоном. Улыбка сползает с моего лица, а сердце обливается кровью. Как же все это несправедливо…

Фаина Яковлевна ловит мой взгляд и опускает глаза. Молчит.

— Я понимаю, как Вам больно, — говорю тихо. Мне не верится, что я вообще смогла открыть рот. — Музыка забрала у вас слишком многое.

Бабушка не смотрит на меня. Но ее утонченные пальцы, лежащие на подлокотниках, чуть вздрагивают, хватаются за обивку.

— Но, может быть, она и оставила кое-что? — спрашиваю. — Ведь они живы, пока звучат их песни. Их музыка — это разговор, который будет продолжаться вечность.

Тишина. Только тиканье часов отмеряет время, оставшееся до того, как Фаина Яковлевна испепелит меня своим взглядом.

Она ставит чашку на столик, делает это беззвучно.

— Слава в своей комнате. Первая дверь слева. Не шумите. Спасибо, что заглянули.

Я не понимаю, одобрила она меня или прогоняет, но делаю книксен и спешу скрыться с глаз ее долой.

— Тайна, прости! — Слава приподнимается в кровати. — Блин, как меня так вырубило…

— Не вставай, — толкаю его в грудь и отправляю обратно на подушку. По наволочке действительно расползлось алое пятно. — Слав, может, тебе отменить занятия с учениками на время? На тебе лица нет.

— Ага, а на какие деньги мы поедем в Сочи, если твой секретный план по покорению бабушки увенчается успехом?

— Кажется, я его уже провалила… Фаина Яковлевна — тот еще стержень, — выдыхаю и присаживаюсь на край кровати. Слава сдвигается ближе к стене, освобождая мне место. Я устраиваюсь рядом, подтягиваю ноги, упираюсь локтем в его торс и чувствую, как напрягаются мышцы на животе. Он мягко кладет ладонь мне на затылок и осторожно проводит пальцами по волосам. Движение легкое, дружелюбное, как будто он перебирает струны на гитаре. Внутри тут же разливается тепло.

Касаюсь его груди в области сердца, чуть поглаживаю и оставляю руку, хочу успокоить. На светлой футболке тоже пятна крови. Слава закрывает глаза, дыхание выравнивается. В комнате становится совсем тихо.

— Прости, что не успел открыть дверь… Бабуля, наверное, допрос устроила?

— Не бери в голову.

— Иногда она забывает, что мы уже не дети, — раздраженно фыркает он.

— Знаешь… — говорю. — Ее можно понять. Контроль — утешительный миф, в который мы верим, когда боимся за близких.

— Угу, но от этого не легче. Иногда кажется, что я все потерял…

— Даже если ты все потеряешь, у тебя останется голос, — улыбаюсь я и принимаюсь щекотать Славу, чтобы поднять ему настроение.

Он резко дергается, сдавленно смеется и прячет лицо в подушку.

— Тайна! Ай! — сипит, пытается вывернуться. — Какой голос у меня останется? Галочка в бюллетене на выборах?

Хихикаю и щекочу его сильнее. Слава ерзает, как ребенок, пытаясь защититься, но я не сдаюсь до тех пор, пока он не хватает меня за запястья и не откидывает на спину. Мы оба пыхтим, голоса распадаются на обрывки, щеки горят. Я не помню, когда в последний раз вот так веселилась.