Там, где кричат тихие сердца

Глава 2

Серафина

Прошло два дня с тех пор, как я заселила мистера Эндрю Стоуна в люкс «Мидоу-лейн».

С тех пор я не видела его ни разу, кроме как в своем воображении, которое то и дело возвращается к этим глубоким глазам и резкой линии челюсти, а еще к его стальной руке, которой он успел меня подхватить.

По словам охраны, в первый же день он ушел из отеля около пяти утра и вернулся только после одиннадцати вечера. И я все никак не могу понять, зачем человеку платить шесть тысяч долларов за ночь за лучший люкс, чтобы потом почти не бывать в нем.

Обычно я работаю в дневные смены, но сегодня вечером не хватает персонала, поэтому я помогаю Себу за барной стойкой в лаундже. К десяти часам вечера ужинавшие уже выходят из ресторана, трудоголики закрывают свои ноутбуки, а отдыхающие только начинают развлекаться.

— Два «Грей Гуса» со льдом, «Космополитен» и клюквенный сок для восьмого столика? — говорит Себ, ставя поднос в конце стойки. — Мне нужно только освободить кабинки для Сандерсонов. Они уже в пути.

Я улыбаюсь и тянусь к бутылке «Грей Гуса».

— Сейчас будет.

Я наливаю две порции водки в низкие бокалы, бросаю туда несколько кубиков льда и добавляю дольку лимона, затем тянусь к шейкеру. Сначала я наполняю его льдом, потом вливаю водку, «Куантро»⁹ и клюквенный сок. Хорошо встряхиваю и процеживаю жидкость в бокал для мартини, после чего срезаю завиток апельсиновой цедры и опускаю его в коктейль. Наконец, я наливаю еще клюквенного сока в высокий охлажденный стакан и ставлю все напитки на поднос.

Осторожно подняв его, я поворачиваюсь, чтобы выйти в лаундж, но что-то в конце стойки привлекает мое внимание. Я медленно поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с той самой фигурой, которую никак не могу выбросить из головы с того момента, как он удержал меня от падения. Эндрю Стоун сидит на барном стуле всего в нескольких шагах от меня. И в тот же миг воздух становится густым и тяжелым, как будто его катастрофически не хватает.

Я сглатываю и молюсь, чтобы мои голосовые связки не исчезли вместе с кислородом в легких.

— Я… я сейчас подойду, сэр.

Мне требуется немалое усилие, чтобы удержать поднос ровно и переставлять ноги, но я все же дохожу до девятого столика и ставлю напитки. Лишь когда я выпрямляюсь и улыбаюсь, замечаю недоумение на лицах трех пенсионеров, которые мирно потягивают чай.

— Ох, э… простите. Я ошиблась столиком.

Я снова поднимаю поднос, перегружаю на него напитки и несу их туда, куда нужно, к восьмому столику, все это время ругая себя за то, что так глупо потеряла концентрацию.

Эта работа значит для меня все. Это мой билет к свободе, мой единственный шанс построить собственную жизнь. Жизнь, в которой я смогу залечить раны и отдалиться от преступного мира, в которую моя семья теперь увязла.

И пусть эту стажировку мне устроил мой будущий шурин — дон нью-йоркской мафиозной семьи Ди Санто, — я хочу удержаться здесь благодаря собственным заслугам. Я не хочу быть обязанной Ди Санто дольше, чем это необходимо. Поэтому для меня так важно не допускать ни единой ошибки.

Я должна быть безупречной.

Я должна быть идеальной.

Я должна приносить правильные напитки к правильным столикам.

Стараться смотреть куда угодно, только не на Эндрю Стоуна, когда я возвращаюсь к бару, оказывается нелегко. Его присутствие тянет меня к себе, как магнитное поле, и у меня не хватает ни сил, ни воли оторваться. Я украдкой бросаю взгляд в его сторону и, к облегчению, вижу, что он изучает карту напитков. Делает он это с таким видом, будто выбирает себе дом… или целый остров.

Я опускаю поднос на стопку и, пересохшими губами сглотнув, поворачиваюсь к нему.

— Чем могу помочь, сэр?

Его глаза не отрываются от меню, но у него сводит челюсти.

— Я бы хотел выпить, — выдавливает он сквозь зубы. — И чтобы ты перестала называть меня «сэром».

Сердце колотится внутри от смущения и раздражения. Нас учили обращаться к гостям исключительно «сэр» и «мэм», и я была уверена, что это считается нормой в гостиничном бизнесе. Почему он не хочет, чтобы я звала его «сэром»?

— Разумеется, мистер Стоун. Что бы вы хотели выпить?

Он поднимает подбородок, и его взгляд медленно скользит по моему лицу. От этого по позвоночнику пробегает дрожь.

— Налей мне что-нибудь янтарное, без льда.

Я слегка наклоняю голову, как будто ослышалась. У него перед глазами все шестнадцать страниц карты напитков, он же их изучал, и при этом его единственное пожелание касается цвета?

Часть меня задумывается, не проверка ли это. Может быть, он хочет испытать теорию о том, что персонал «Харборс Эдж» знает своих гостей лучше, чем любой другой отель. Может быть, он просто хочет, чтобы я угадала его любимый напиток?

Но что-то подсказывает мне, что дело не в этом. Он хочет знать, что, по моему мнению, ему стоит выпить. Его просьба звучит слишком многозначительно, и теперь я ощущаю на себе огромное давление, ведь мне предстоит выбрать то, что, как я надеюсь, ему понравится.

Я киваю и поднимаю взгляд к витрине с виски и бурбоном. У нас, пожалуй, самая внушительная коллекция виски во всем Хэмптоне. Сложность не в том, чтобы найти янтарный напиток, а в том, чтобы выбрать правильный янтарный напиток.

Мой взгляд скользит по известным односолодовым маркам, и что-то подсказывает мне, что он счел бы их слишком простыми. Японский виски всегда хорош для тех, кто не любит идти в ногу с толпой, но понравится ли ему эта легкость после торфяной глубины айлайского скотча?

Я поднимаю глаза на самую верхнюю полку, туда, где стоят наши сокровища, редкие бутылки, чья цена вдвое превышает стоимость ночи в люксе Эндрю Стоуна. Там я замечаю высокую, стройную бутылку. И сразу понимаю, что это именно то, что нужно.

Один лишь звук пробки, вылетающей из горлышка, отдается чистой роскошью. Я нарочно медлю, медленно наливая янтарную порцию в хрустальный бокал, и, взяв его, не могу не поднести к лицу, просто чтобы узнать, чем пахнут десять тысяч долларов. В нос ударяет терпкий аромат сандала, смешанный с соленым дыханием моря.

Я моргаю и поднимаю глаза, и ловлю взгляд Эндрю Стоуна, который наблюдает за мной с каким-то странным выражением. Торопливо кладу салфетку на стойку перед ним, ставлю на нее бокал и сразу же отступаю, впуская между нами долгожданный глоток воздуха.

Он опускает взгляд и обхватывает бокал большой ладонью, согревая его так, как это делают опытные ценители виски.

— И что ты выбрала? — спрашивает он, снова поднимая взгляд на меня.

Я сглатываю.

— Glenglassaugh's The Serpentine¹⁰.

— А, — он задумчиво кивает. — Купаж с редким виски, найденным в прибрежном складе.

Я напрягаюсь. Большинство гостей любят думать, что разбираются в виски, но, похоже, этот мужчина действительно разбирается.

— Сколько лет выдержке? — он прищуривается. Проверяет меня.

— Пятьдесят один год. Всего на тридцать лет старше меня.

— И почему именно его ты выбрала?

Его вопрос ошарашивает меня, и я замираю, не в силах понять, почему не могу ответить.

Мой настоящий ответ показался бы слишком личным, вот почему. Serpentine тягуч и глубок, словно символ древних тайн и шаткой морали. Он созревал рядом с бурным морем, северным океаном, диким и неукрощенным.

Я не знаю Эндрю Стоуна. Я не знаю о нем ничего, именно так он и задумывал. Но все, что я знаю об этом виски, отражается в облике и в силе мужчины на другом конце стойки. Он тоже кажется глубоким и неукрощенным и, без сомнения, таинственным. Я не могу судить о его морали, но о его тьме сказать могу. Она подавляет и завораживает одновременно.

Но я не могу озвучить ничего из этого. Поэтому я выбираю ответ менее откровенный, но при этом правдивый.

— Он дорогой.

Он смотрит на меня дольше, чем я могу выдержать, затем медленно подносит бокал к губам, делает неторопливый глоток и проводит языком по губам так, будто они покрыты медом.

Я жду, пока он опустит бокал, и только тогда позволяю воздуху вырваться из моих легких коротким, напряженным вздохом.

— На вкус он такой же дорогой, — произносит он. Его взгляд не отрывается от меня, но в голосе скользит нотка сомнения, будто он не верит, что это единственная причина моего выбора.

— За счет заведения, — вырывается у меня, и я сама не понимаю, откуда взялись эти слова. Эндрю Стоун явно не тот человек, у которого не хватает денег.

Его челюсть напрягается, затем он хрустом щелкает костяшкой пальца, и я вздрагиваю от резкого звука.

Его пристальный взгляд становится слишком тяжелым, слишком обжигающим, и я отворачиваюсь и начинаю протирать барную стойку, которая и без того безупречно чиста. Я нервничаю, разговаривая с ним, но он гость, очень важный гость, и мне приходится поддерживать беседу.

— Как вам ваше пребывание, мистер Стоун?

Несколько долгих секунд тишины, и наконец он произносит:

— Здесь удивительно приятно. И, пожалуйста, называй меня Эндрю.

Я непроизвольно улыбаюсь.

— Удивительно приятно? Вы не ожидали, что вам понравится? — Я украдкой бросаю на него взгляд и тут же отворачиваюсь. Как могут два глаза быть такими пугающими и одновременно таким соблазнительными?

— Думал. Просто не думал, что это будет настолько приятно, — в его голосе чувствуется странная тяжесть, но я намеренно пытаюсь сохранить легкость разговора.

— Вы ведь пока почти не проводили времени в отеле. Приехали на конгресс?

Я ощущаю его нахмуренный взгляд даже на расстоянии и быстро отвожу внимание к бокалам, начинаю натирать стекло до блеска.

— С чего бы мне быть на конгрессе?

Я наклоняюсь над бокалом для шампанского, вытирая его так, будто можно заставить его сиять еще ярче.

— Вы ведь работаете в сфере технологий, верно? Разве не этим обычно занимаются люди вроде вас?

Краем глаза я замечаю, как он кладет предплечья на барную стойку, и его взгляд становится еще тяжелее.

— Пожалуй, так и есть.

Не самый развернутый ответ, но с ним можно продолжить.

— А в какой именно области технологий вы работаете?

Снова хрустят костяшки пальцев.

— Я занимаюсь продажами и переговорами, — каждое слово он произносит намеренно четко и вновь поднимает бокал, делая долгий, обдуманный глоток.

— И что же привело вас сюда из Бостона?

Его бокал с глухим стуком опускается на отполированное дерево, и я невольно поднимаю глаза. Он все еще смотрит прямо на меня так, словно пытается заглянуть под кожу. Я слышала про мужчин, которые способны раздевать женщину глазами, но никогда не сталкивалась с ними вживую. Что ж, теперь, пожалуй, этот пункт можно вычеркнуть из моего списка.

— По работе и… — он медленно проводит языком по верхним зубам, словно смакуя вкус слов. — …и из-за брата.

— Отлично! — нарочито бодро отвечаю я. — Хорошо, когда есть такой баланс, правда? Чтобы была семья, а не только бесконечная работа. — Я понимаю, что начинаю болтать лишнее, но лучше уж так, чем вытаскивать из него эти скупые и мрачные ответы.

— У меня три сестры, — говорю я, закатывая глаза. — Три. Представляете? И мы все примерно одного возраста. На самом деле я приехала сюда, чтобы немного отдохнуть от них, но все равно очень по ним скучаю. Вы часто видитесь со своим братом?

В его молчании слышится так много невысказанного. Лишь когда я украдкой бросаю взгляд в его сторону, он отвечает:

— Я не видел его десять лет.

О. Неловко.

— Ага. Ну да, — мои пальцы слегка дрожат, когда я тянусь за еще одним бокалом. — Что ж, тогда встреча будет особенной.

Его голос опускается так низко, что я едва различаю слова:

— Да. Да, будет.

Я делаю несколько глубоких вдохов, словно мои легкие сжались до предела. Занимаюсь до абсурда бесполезными делами, пока он снова не заговорит.

— Так что насчет сестер…

Эти слова вызывают у меня улыбку и разливают приятное тепло в животе, и я выгибаю бровь.

— Да-а?

— Где они живут? Чем занимаются?

— Эм… — я и правда хочу о них рассказать. Но я до сих пор не научилась говорить о своей семье так, чтобы это не наводило на мысль о ее связи с нью-йоркской мафией. — Мы выросли на Лонг-Айленде, и все они там и остались. Моя старшая сестра, Трилби, живет со своим женихом. Она художница.

— Какого рода художница?

— Она пишет картины, — я натянуто улыбаюсь и надеюсь, что он не станет копать глубже.

— В каком стиле?

Я сдерживаю нахмуренный лоб и напоминаю себе, что передо мной просто постоялец отеля, который коротает время и заводит беседу.

— Современном. У нее, эм… у нее теперь своя галерея в Вильямсбурге. Ее подарил жених.

Стоит мне произнести эти слова, как я понимаю, что, возможно, зашла слишком далеко и сказала лишнее. Это то, что я всегда буду ненавидеть в этом новом мире, в котором мы живем. Здесь так много тайн, что я не знаю, о чем могу говорить и о чем нельзя, если речь касается Кристиано.

Он приподнимает бровь.

— Это щедро. Он занимается этим бизнесом?

Я сглатываю.

— Чт… что вы имеете в виду?

— Арт-бизнес. Он связан с искусством?

— Эм, нет… — Господи. Ладони у меня вспотели, и я точно покраснела до цвета своих волос. Зачем я вообще заговорила о сестрах?

Он больше не настаивает, но наблюдает за мной пристально, с какой-то задумчивостью. Я ненавижу такие паузы, поэтому возвращаюсь к его предыдущему вопросу.

— В общем, мои младшие сестры, Тесса и Бэмби, живут дома. Тесса танцует, а Бэмби все еще учится в старшей школе.

Я дошла до самого конца стойки, так что полировать остается только бокалы рядом с мужчиной, рядом с которым мне кажется, что я вспыхну, стоит лишь подойти ближе. Я набираюсь смелости и тянусь к бокалам прямо возле него.

Краем глаза я вижу, как его челюсть чуть расслабляется, но взгляд все так же прожигает меня.

— Вашей маме, должно быть, было непросто растить четырех девочек.

На мгновение я чувствую это. Прилив печали такой сильной и острой, что я не могу дышать, не то что ответить. Но так же быстро он уходит.

— Да, так и было, — тихо говорю я. — Но она умерла семь лет назад.

Я ставлю отполированный бокал на полку и тянусь за следующим, но его рука ложится на мою, и из моих губ вырывается резкий вздох.

Его прикосновение обжигает, и мой взгляд падает туда, где соприкасаются наши руки. Кровь приливает к лицу, поднимаясь от ключиц к щекам, и я робко поднимаю ресницы, чтобы взглянуть на него.

Его голос звучит грубо и мягко одновременно, так, как мужской голос вообще не должен иметь права звучать.

— Мне жаль.

Я сглатываю три раза и хрипло отвечаю:

— Все в порядке. Это было давно.

Он не отпускает мою руку, вынуждая меня погрузиться в эти несколько долгих секунд, когда в мире остаемся только он и я.

И лишь когда он, наконец, убирает ладонь, я понимаю, что жажду этого прикосновения снова, но тут же прячу мысль в самый дальний угол сознания и выбрасываю ключ, потому что ничем хорошим не закончится моя жажда таинственного мужчины, когда у меня есть прошлое, которое нужно забыть, и новая жизнь, которую нужно построить.

— Похоже, для тебя важно соблюдать баланс, — говорит он. — Чем ты занимаешься, когда не работаешь?

Мне приятно, что он перевел разговор в другую сторону, но я не знаю, насколько откровенной стоит быть. Большую часть свободного времени я посвящаю Таро или составляю натальные карты и прогнозы. Но большинство людей смотрят на это с недоумением, считая чем-то странным, почти мистическим. И пусть Эндрю Стоун всего лишь гость, которому через две недели уезжать, я не хочу, чтобы он видел во мне ненадежную фантазерку, живущую по звездам и ждущую, пока Меркурий перестанет быть ретроградным. Но это правда. Именно это меня захватывает. Именно так я провожу свое время. И это моя новая жизнь. Я должна хотя бы себе признаться честно.

— Я...ну… да, я увлекаюсь астрологией, — говорю я, и, бросив быстрый взгляд на него, ловлю легкое удивление в его глазах.

— Меня привлекает не столько мистика, сколько сама наука, мифология и история этого занятия. Это действительно завораживает. Я не думаю, что астрология предназначена для предсказаний, но уверена, что она может подсказать моменты, когда жизнь дает нам шанс. Другое дело, что эти шансы нужно уметь ловить: если мы ничего не делаем, никакого результата не будет.

Он все еще смотрит на меня, и в его взгляде появляется какая-то новая легкость, от которой мне становится не по себе.

— В общем, вот чем я занимаюсь в свободное время. А еще пересматриваю «Друзей». Этим я тоже увлекаюсь, и довольно часто.

Мне кажется, проходит целая вечность, прежде чем он отвечает:

— Астрология, да?

И, Боже милостивый. Эти два слова, ну ладно, одно слово и одно междометие, произнесенные низким, чуть хриплым голосом, заставляют меня таять за стойкой, словно растаявшее джелато. Я робко киваю.

Его взгляд становится слишком обжигающим, и именно в этот момент он медленно достает из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку. Несколько быстрых штрихов, и он протягивает мне листок. На нем дата и место в Нью-Йорке.

Я поднимаю глаза с вопросом:

— Хотите, чтобы я составила вам натальную карту?

— Да. Именно этого я и хочу.

Я снова опускаю взгляд на записку, не находя слов. Он не оттолкнул мое «странное» увлечение, не рассмеялся, не скривился.

— Конечно, — выдыхаю я. — Я займусь этим.

— Спешить некуда, — произносит он, отпивая последний глоток и подвигая бокал ко мне. — Ты когда-нибудь пробовала это?

Я нервно качаю головой.

— Попробуй, — он чуть склоняет голову.

Я обхватываю бокал пальцами. Он еще хранит его тепло, и мне кажется, будто это снова его ладонь обнимает мою, и жар медленно расползается вверх по руке.

Я поднимаю взгляд на него, потом осторожно прижимаю губы к краю бокала и делаю глоток. Это кажется слишком интимным — прикасаться губами к тому самому месту, где только что были его губы. Щеки обжигает жар. Я делаю крошечный, осторожный глоток и позволяю напитку разлиться по рту.

Вкус божественный. Он обжигает и захватывает, и среди этих ощущений проскальзывает нотка ежевики, бальзамика и патоки. Ароматы настолько сложные, что им не должно бы сочетаться, но они каким-то образом идеально сливаются.

Его взгляд опускается к моим губам, а затем к языку, когда я не удерживаюсь и слизываю остатки напитка с губ. На миг он будто теряется, но тут же возвращается в себя.

— Ну? Что скажешь?

Я ставлю бокал на стойку, подвигаю обратно к нему и провожу пальцем по губам.

— Я думаю… — я подбираю слова, которые могли бы действительно описать вкус редкого пятидесятиоднолетнего скотча. — Думаю, он словно история в бокале и время, прожитое не зря. Бесценный во всех отношениях.

Его глаза вспыхивают.

Этот отклик ошарашивает меня, и я оглядываюсь, пытаясь понять, не вызвало ли его что-то еще, но взгляд натыкается на Сэба, возвращающегося к бару.

— Теперь ты можешь идти, Сера. Но спасибо тебе за помощь. Ты потрясающая.

Я вытираю руки о ткань и стараюсь изобразить облегчение. Часть меня хочет остаться и продолжить разговор с Эндрю Стоуном, но другая часть знает лучше. Она знает, что если задержусь здесь, наблюдая, как его пальцы обнимают бокал, которого я только что касалась, или чувствуя на себе его взгляд, когда я отворачиваюсь, это будет опасно. Это может позволить глупым мыслям пробраться в мою голову. Мысли о том, что, может быть, он видит во мне больше, чем просто приветливую сотрудницу с чувством вкуса на хороший скотч.

Неосознанно я провожу ладонями по своим широким бедрам. Я не могу позволить себе такие глупые мысли. Мое сердце уже однажды было расколото пополам. Время сшило его заново, но оно навсегда изменилось. Оно стало несовершенным. Таким же несовершенным, как и я.

Эндрю Стоун красноречив, проницателен, обезоруживающе красив, и его тело словно создано для того, чтобы защищать. Возможно, он даже совершенен. Но я не заслуживаю совершенства, если все, что могу предложить, — это сердце с изъянами.

Я поднимаю глаза на Себа.

— Нет проблем. У Сандерсонов все в порядке?

— Конечно. Они не ужинали, поэтому я попросил кухню приготовить им легкий перекус. Сейчас они сидят в кабинках и пьют на ночь. Здесь было оживленно?

— Нет, совсем нет. Зато у меня была на удивление приятная компания, — сказала я, довольная тем, что сослалась на слова Эндрю о его пребывании здесь.

— Да ну? И кто же?

Я поворачиваюсь, чтобы указать на очевидное, но Эндрю Стоуна уже нет.

Мой взгляд падает на недопитый бокал и сложенный листок бумаги рядом с ним. Когда Себ уходит собирать пустую посуду, я поднимаю записку.

Три слова. И целая пропасть смысла между ними.

«Время, прожитое не зря.»