Там, где кричат тихие сердца

Глава 34

Андреас

Мне потребовалось больше десяти минут, чтобы мой хуй и моя ярость хоть как-то успокоились. Мне нужно было убрать ее с линии огня. Вид того, как она втянула мою сперму себе в рот, свел меня с ума. Мой член все еще стоял, снова готовый к бою. Если бы она не отстранилась вовремя, я бы трахнул ее так жестко, что просто разорвал бы изнутри.

Я стучу костяшками в дверь ванной.

— Можешь выходить.

Замок щелкает, и дверь медленно открывается.

— Ты в порядке? — спрашивает она тихо.

— Да. Теперь да.

Дверь медленно распахивается. К счастью, на ней теперь розовый атласный халат. Да, он по-прежнему чертовски развратный, но хотя бы эти набухшие соски и пульсирующий клитор скрыты от моих глаз.

— Я что-то сделала не так?

Я качаю головой, глаза сами прикрываются.

— Ты все сделала правильно. Это я должен научиться держать себя в руках рядом с тобой.

— Отлично, — говорит она, и в ее голосе уже звучит уверенность, пока она проходит мимо в спальню. — Мне это понравилось, Андреас. И я захочу еще. Так что учись быстрее.

Моя челюсть отвисает, пока она исчезает в глубине люкса.

Ну вот. Доходчиво объяснила.

Спустя двадцать четыре часа и еще четыре оргазма моей жены мы входим в «Космос клаб» ужинать с вашингтонскими чиновниками. Среди них и моя бывшая ошибка.

Зал погружен в мягкий полумрак, золотые бра отбрасывают теплый свет на отполированные панели из красного дерева. Это то место, где шепот тайн гулко отзывается в стенах громче смеха. И я знаю это не понаслышке, именно такими тайнами я торговал.

Моя жена идет рядом, ослепительная в темно-синем шелковом платье. Каждый ее шаг точен, каждый изгиб тела излучает уверенность и грацию. С каждым днем она открывает мне новые стороны себя, и я все сильнее захвачен. С каждым днем она все органичнее вплетается в ту жизнь, которую я выстроил для нее в своем мире.

Она уверенно держится рядом со мной, пока мы ведем светские беседы с рядом правительственных чиновников, осторожно обходя тему несвоевременной и трагической смерти губернатора Грейсона. Я испытываю облегчение, когда мы садимся за ужин, потому что именно сейчас я собираюсь получить то, зачем пришел.

Секретарь Олссон сидит прямо напротив меня. Игнорируя мою жену рядом, она улыбается сквозь бокал вина так, будто это всего лишь очередной политический прием, а не кульминация всей моей работы на данный момент. Она знает, что мне нужна ее подпись, чтобы я смог достичь вершины и запустить свои планы. Она думает, что контроль в ее руках. Я рад оставить ей это ощущение — пока что. Люди совершают глупости, когда уверены, что вся власть принадлежит им.

Перед Олссон лежат бумаги, зажатые между льняной салфеткой и ее окровавленным стейком. В них изложено то, что пресса, возможно, назовет «новейшим городским центром инноваций в сфере данных». Но на самом деле это будет крепость, укрытая слоями кода, слежки, тайн и шепота.

Трапезничать с ней — лишь формальность. Все, чего я хочу, — это чернила на этих бумагах, чтобы Олссон поставила подпись на пунктирной линии без колебаний.

Бессмысленный треп гулом раздается вокруг, и мне приходится прилагать усилия, чтобы оставаться сосредоточенным и отстраненным. Но когда я медленно провожу взглядом по залу, вижу нечто, от чего грудь сжимается от напряжения. Сера чувствует это тоже, потому что кладет ладонь на мою руку.

Я вижу его — у бара, скользящего в коридор, следящего из-за спины случайного прохожего, словно какого-то проклятого призрака.

Мой отец.

Дешевый костюм, глаза, пожелтевшие от никотина, просто зависает там, будто он никогда не истекал кровью где-то в Бронксе. Каждый раз, когда я вижу его, я моргаю, и он исчезает.

Убийство правой руки старика, видимо, всколыхнуло старые воспоминания. Может ли это быть сожалением о том, что я не дал ему второго шанса быть отцом? Точно нет. Виной за то, что я не обеспечил ему достойные похороны? Тоже нет — он не заслуживал.

Прикосновение Серы скользит к моему запястью, заставляя меня встретить ее взгляд. Именно в эту секунду я думаю о том, как же мне так пиздец повезло. После всего, что я с ней сделал, она остается рядом, поддерживает меня там, где это важнее всего.

Мои глаза едва заметно дрожат от благодарности, различимой только для моей жены. И тут, совершенно неожиданно, секретарь Олссон наклоняется через стол и большим пальцем стирает что-то невидимое с уголка моих губ. Это жест близости, который перечеркивает все уважение, какое она должна была проявить к моей жене и к моему браку.

Сера замечает это, и хотя невооруженным глазом этого не увидеть, она напрягается рядом со мной, ее кровь гулко стучит в висках. Она не произносит ни слова, просто поднимает бокал вина и делает медленный глоток, глядя прямо перед собой.

Такое безмолвно-жестокое поведение она переняла не у меня. Это инстинкт. Она понимает, что Олссон могла бы заплатить жизнью за такое. Это действие сродни тому, что допустил Грейсон, когда лапал ее прямо у меня на глазах. Она знает, что все, что мне нужно, — это подпись Олссон. После этого секретарь станет расходным материалом.

Я встаю из-за стола, ссылаясь на необходимость выйти, и Олссон скользит за мной в коридор. Я чувствую, как Сера бросает в нашу сторону быстрый взгляд, но она знает, что ей не о чем волноваться. Она знает, что я целиком ее. Разве стал бы я тратить каждую минуту на то, чтобы научить ее любить себя, чтобы разбирать ее до самых глубин, если бы это было иначе?

Как только мы остаемся наедине, Олссон оборачивается ко мне с глухим смешком.

— Я не могла позволить тебе сидеть весь ужин с крошками на лице.

— У меня ничего не было на лице. Я едва притронулся к еде.

— Да брось, Андреас, — протягивает она капризно, закатив глаза. — Куда делась наша «старая дружба»?

Я слегка пожал плечами.

— Так я называю наши отношения, когда не хочу вдаваться в технические подробности. Было бы лучше, если бы вы проявили хоть немного уважения к моей жене.

— Что я могу сказать? — Она опустила взгляд и посмотрела на меня с жалкой попыткой изобразить невинность. — Я скучаю по физическому контакту.

— Это было неуместно, и ты это знаешь.

— Что ж, я не считала вас моралистом, мистер Кориони.

Я невозмутимо посмотрел на нее.

— Удивлен, что ты вообще решила отнести меня к какому-то «типу».

Она пожала плечами с той небрежностью, что бывает у женщин, привыкших играть со слабыми, легко идущими на компромисс мужчинами. Ее глаза сузились.

— Знаешь, я вовсе не обязана что-то подписывать. Возможно, Бостону не нужна твоя маленькая империя.

Я вхожу в ее холодную, ледяную орбиту.

— Секретарь Олссон, позвольте прояснить. Мне не нужно ваше одобрение, и я не собираюсь умолять. Захотите поиграть в игры, и я выкопаю все, что вы пытались скрыть: оборонные контракты вашего брата, ваши тайные инвестиции в компании по шифрованию данных, даже ту стажерку, которая исчезла и всплыла в Потомаке три года назад. Вы подпишете эти бумаги. Вы сделаете это с улыбкой. И держите свои шальные руки при себе.

Ее дыхание сбивается, почти незаметно, но я улавливаю это.

Я отхожу на шаг, провожу ладонью по галстуку.

— Вам не нужна война со мной, секретарь. Вам нужна память о себе. Подпишите бумаги, и вы ее получите.

Ее горло вздрагивает от нервного сглатывания, и я оставляю ее с этой мыслью, возвращаясь к столу, к единственной в комнате, кому мне не нужно лгать.

Она не задает вопросов, ни о том, что произошло, ни о том, что было сказано. Она лишь улыбается и поднимает бокал вина. Она знает, зачем мы сюда пришли, и с чем уйдем.

С легкими сердцами, с пальцами, зудящими от желания, и с городом, который уже наш.