Темный охотник #12

Глава 5 Идущая на смерть приветствует тебя

All these things are now before me

Endless death or timeless glory

On this night of ghosts returning

To the light of bridges burning

ㅤ

Beethoven’s Last Night, «Mephistopheles» Return' [19]

ㅤ

Тело проснулось само, как просыпалось каждый день последние полгода, ровно в пять утра — внутренние часы, вбитые годами казарменной жизни, сбоев не давали.

Махиро лежала с открытыми глазами, разглядывая потолок своей комнаты и прислушиваясь к привычным звукам просыпающейся базы: откуда-то приглушённо доносились окрики младших офицеров, кто-то включил негромко музыку, кто-то принялся неудержимо чихать. А за окном глухо ворочался океан, предвещая очередной декабрьский шторм.

Девушка встала, включила свет, от души потянулась. Убрала в шкаф футон. Привычно осмотрела комнату. Крошечная по меркам любой другой страны, но роскошная по меркам Японии — на одного человека, свой туалет, свой душ. Командирские привилегии. Но и в командирской комнате должен быть идеальный порядок, чтобы случись что — не создавать неудобств новому жильцу.

Командир патрульного катера, а теперь, после вормикса, в схватке с которым погиб в том числе и прошлый тайшо — и всего егерского гарнизона Эторофу-то. Звучит гордо, а на деле — почётная ссылка на край света, где единственные враги — это мошка да скука. «Имя ещё надо заслужить», — всплыла в памяти издевательская ухмылка Мусасимару, после которой хотелось вымыться с хозяйственным мылом.

Небо за окном ещё только начинало сереть, и можно было никуда не торопиться. Обычное утро. Умыться, почистить зубы, одеться, проверить дежурных, глянуть сводки, которые бывают даже не каждый день. Обычный день, один из десятков таких же, что она провела на этом забытом богами острове, на котором никогда ничего не происходит — тихоокеанский эпицентр гораздо южнее, и в холодные северные воды дайкайдзю не забираются, а всякая мелочь не осмеливается выходить на берег. Да и что им здесь делать? Комаров кормить?

Она прошла в крошечный санузел, включила холодную воду, чтобы умыться, прогнать остатки сна. Ледяная вода проясняет мысли лучше любого кофе.

Увидела в зеркале своё отражение. Вгляделась в показавшееся вдруг чужим лицо. Като Махиро. После вормикса все узнали, кто она на самом деле, но по документам — всё ещё Като. Имя-пустышка, имя-маска, за которым она пряталась с того самого дня, когда отец отправил её учиться в закрытую школу. Даже коллеги-офицеры, зная теперь её историю, избегают обращаться к ней по имени. Тайшо и всё.

В этот момент в коридоре раздались шаги, и Махиро вдруг замерла. Потому что это были не обычные шаги. Не шарканье сонных офицеров, бредущих в уборную, не торопливый топот посыльного, не семенящая едва слышная походка прислуги. Это был чеканный, размеренный шаг людей при исполнении — тяжёлый и неумолимый, как сама судьба.

Раз. Два. Раз. Два.

Сердце сжалось, пропустило удар.

Шаги остановились у её двери.

Три коротких удара — вежливых, почтительных, но уверенных и настойчивых.

Она накинула халат, запахнув его полы.

— Войдите.

Голос прозвучал ровно — удивительно ровно, учитывая, как колотилось сердце.

Дверь отворилась, и зашли пятеро: трое в чёрной форме токко с серебряными нашивками особого отдела, и двое своих — старшие офицеры, формально находящиеся в её непосредственном подчинении. И эти двое отводили взгляд.

Короткий обмен поклонами, и старший из токко шагнул вперёд с непроницаемым лицом, держа в руках какую-то бумагу.

— Като Махиро, урождённая Таканахана. Именем Его Божественного Величества Императора Мусасимару…

Она слушала, но не слышала. Слова с трудом доходили до сознания, хотя вот уже год, со дня, когда её, только что окончившую учёбу, отправили в ссылку, каждый день ждала этого.

Государственная измена.

Подстрекательство к мятежу.

Связь с врагами империи.

Казнь. Сегодня. На рассвете.

Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Личное присутствие императора.

Рассвет… Это же… через час с небольшим?

Нет.

Нет-нет-нет-нет.

Это ошибка. Чудовищная ошибка. Недоразумение. Кто-то перепутал документы, кто-то ошибся дверью, это не может происходить, не с ней, не здесь, не сейчас, не так…

— … нужно ли вам что-либо для подготовки?

Голос токко вернул её в реальность, и она обнаружила, что все пятеро смотрят на неё, ожидая ответа. Подготовки. К смерти. К её смерти.

— Я… — голос всё-таки дрогнул, усилием воли она заставила его звучать ровно. — Я хотела бы принять душ. Чтобы не доставлять лишних хлопот тем, кто будет… после.

Старший токко кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Разумеется. Вам принесут церемониальное облачение.

Они вышли — все, кроме одного из подчинённых.

— Тайшо… Махиро… — он неожиданно обратился к ней по имени, как к другу, опустив глаза в пол. — Мы поручились за вас. Что вы не…

Не сбежишь. Не наделаешь глупостей. Не опозоришь их доверие.

— Я поняла, — кивнула она.

Дверь закрылась, и Махиро осталась одна стоять посреди комнаты. Ноги отказывались слушаться, руки повисли плетьми. В груди стало холодно, как в заброшенном храме зимней ночью, а в голове пусто. Ни одной мысли.

Стук в дверь заставил её вздрогнуть. На пороге возникла женщина из прислуги. Не поднимая глаз, она положила на столик свёрток и исчезла так же беззвучно, как появилась.

Махиро развернула ткань, и шёлк заструился между пальцев — прохладный, невесомый, достойный знатной дамы или даже принцессы. Такой шёлк стоит целое состояние — девушка отлично это знала по прошлой жизни.

Только теперь, поняв, что держит в руках белоснежное кимоно, она осознала, что всё это не сон.

Это правда. Это происходит. Это реальность. Её реальность.

Душ. Она должна принять душ — так она сказала, так положено, так делают приговорённые, чтобы не осквернить ритуал нечистым телом.

Горячая, почти обжигающая вода обрушилась на плечи. Махиро стояла под струями, закрыв глаза, и вода стекала по телу, по лицу, смешиваясь с чем-то солёным.

Она не плакала. Таканахана не плачут. Это просто вода.

Ей ведь всего двадцать один год — и через час её не станет. Она не увидит Парижа, о котором столько читала, не увидит Рима с его древними руинами, не увидит ничего, кроме казарм, тренировочных залов и этого проклятого всеми богами острова на краю мира. Она ещё не танцевала на балу, не пила шампанского, не смеялась до колик просто так, без причины, как смеются обычные девчонки её возраста. Она даже никогда не целовалась по-настоящему!

Всё, что у неё было — это тренировки, долг, смерть рода и ссылка на край света.

И вот так всё закончится?

Вспомнив, зачем она в душе, Махиро принялась мыться, а когда кожа заскрипела от чистоты — переключила воду на ледяную, чтобы смыть кэгарэ и прояснить дух.

Довольно.

Она выключила воду и шагнула из душевой кабины. Магией воды собрала лишнюю влагу.

В запотевшем зеркале снова отразилось её лицо — мокрые волосы, прилипшие ко лбу, глаза тёмные и огромные, как у испуганного зверька.

Нет. Не годится.

Она выпрямилась, расправила плечи и заставила лицо принять выражение холодного спокойствия, которое отрабатывала годами.

Лучше. Почти убедительно.

Волосы высохли одним прикосновением воли, и она собрала их в простой узел, закрепив парой деревянных спиц, чтобы не мешали тому, кто будет рубить голову.

Белое кимоно легло на тело как вторая кожа, прохладный шёлк ласкал плечи.

Запахнуть как живой? Или как уже мёртвой, справа налево?

Руки привычно уложили левую полу поверх правой. Пока сердце бьётся — она жива.

Она оглядела комнату — пара циновок, низкий столик, шкаф с футоном, форменной одеждой и доспехом, да телевизор на стене. За полгода на Итурупе она так и не обзавелась ничем личным: ни фотографий на стене, ни безделушек, ни даже любимой книги. Ничего, что сказало бы случайному гостю: здесь живёт человек.

Единственная вещь, которая принадлежала ей по-настоящему — серебряный браслет на левом запястье, тонкий и изящный, с душой вечно голодного теневого ёжика. Подарок от человека, который единственный смотрел на неё не как на инструмент или символ, не как на функцию или пешку в чужой игре. Который видел её — просто Махиро.

Пальцы сами потянулись к браслету, и тёплый металл ответил лёгким покалыванием. Она не снимала его ни разу со дня битвы с вормиксом.

В дверь постучали.

— Пора.

ㅤ

Антимагические наручники сомкнулись на запястьях с тихим щелчком, и привычное ощущение магии — постоянный гул силы где-то в глубине души — вдруг смолкло, оставив после себя пустоту.

Браслет с ёжиком остался на месте — токко даже не взглянули на него. Женская побрякушка. Не стоит внимания.

— Прошу, — старший токко указал на выход, и она пошла вперёд, ощущая спиной тяжёлые взгляды конвоиров.

Коридор офицерского общежития тянулся перед ней — знакомый до последней трещинки на стенах, пройденный тысячи раз за эти месяцы. Двери по обе стороны были закрыты, и за каждой из них находился кто-то из её людей, кто-то из её гарнизона. Никто не вышел. Никто не выглянул даже.

Чёрная машина ждала у входа, и её вежливо и даже аккуратно усадили на заднее сиденье.

Двигатель зарычал, машина тронулась — и тогда она увидела их.

Они стояли вдоль дороги — солдаты, егеря, техники, повара, уборщицы. Весь гарнизон. Сотни людей, выстроившихся в два ряда в предрассветных сумерках.

Молча.

Серьёзные и скорбные, они встречали взглядом её машину, и в каждом взгляде она читала одно и то же: мы помним, кто ты. Мы знаем, что ты сделала для нас. Мы не забудем.

Встречали — и склонялись в сайкэйрэй, самом глубоком и почтительном поклоне.

Почётный караул. Для неё. Для приговорённой к смерти изменницы.

Что-то горячее сжало горло, и она прикрыла глаза, чтобы не выдавать конвоирам своих чувств.

Почему⁈ Почему она⁈ Чем она это заслужила⁈

Она же ничего не сделала! Просто хотела, чтобы Япония не сгорела в огне бессмысленной войны! Просто надеялась, что найдётся способ остановить безумие, пока ещё не поздно!

Отец.

Его лицо всплыло перед глазами таким, каким она видела его в последний раз.

«Тебя отвезут в безопасное место. Будешь учиться под фамилией Като».

«Отвезут? Не ты сам?»

«У меня здесь дела».

Дела! У него были дела! Он остался умирать, а её спрятал! Запретил называть себя — и она послушалась. Спряталась за чужим именем, как крыса, пока её род, отца, мать, братьев…

Гордый, упрямый дурак, такой же, как и прадед, глава рода!

Почему не увёз семью, пока можно было⁈ Почему остался умирать за эту дурацкую гордость, за честь, которую никто так и не оценил⁈ Один из древнейших родов просто вычеркнули, и всё!

Машина ползла по заснеженной дороге, а в душе бушевал шторм.

Прадед пошёл против императора — и навлёк проклятие на весь род. Дед не склонился — и потерял всё. Отец поддержал его — и его казнили вместе со всей семьёй.

А теперь и её черёд.

Машина остановилась, и она обнаружила, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Приехали.

Ей подали руку, и она вышла на холодный ветер. Перед ней открылся вид на холм, на вершине которого виднелся подсвеченный множеством фонариков новенький, недавно построенный традиционный храм. Его ещё не открывали, и ей не доводилось бывать внутри.

Храм. Не плац. Не двор казармы. Храм.

Почему?

— Прошу, — с безукоризненной вежливостью пригласил её токко.

Лестница наверх вела между низкими соснами, и каждая ступень давалась всё тяжелее. Ветер с океана бил в спину, трепал полы белого кимоно, а внизу серая гладь воды покрывалась барашками волн. Холода она не чувствовала, а вот чувство безысходности наваливалось на плечи с каждым шагом всё сильнее.

Они поднялись на самый верх и зашли на огороженную территорию храмового комплекса. Одуряюще пахло свежим деревом — этот запах всегда успокаивал, но сейчас вызывал лёгкую тошноту. Всего три здания, и её сходу повели к одному из них — поднятому на высоких сваях срубу без окон с единственной массивной дверью, храмовому хранилищу. Поднялись по ещё одной лестнице, и конвоир пропустил её внутрь. И конечно, никаких окон, а стены и потолок задрапированы белой тканью. Циновка, коро с благовониями да низкий столик с письменными принадлежностями — вот и вся обстановка. Света хватало — похоже, светильники остались за драпировкой вместе со струганными стенами.

После промозглого ветра внутри было даже тепло.

— Я оставлю вас в имигуре, — предупредил токко. — У вас есть час, чтобы подготовиться.

Имигура. Склад… для священного уединения. Вроде и слова понятны, и картина не складывается. На складе вещи хранят, при чём здесь ритуальное уединение? Странное слово, как будто из каких-то жутких легенд прошлого.

Дверь с гулким стуком закрылась, отрезав от всего мира.

Час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд.

Вся оставшаяся жизнь.

ㅤ

За стенами выл ветер, океанские волны бились о скалы где-то далеко внизу, за толстой, массивной дверью кто-то приглушённо разговаривал, но от всех этих звуков нетрудно отрешиться. Час тишины — время, чтобы успокоить мысли, примириться с собой и судьбой, попрощаться с жизнью и поговорить с ками, с духами предков.

Махиро осторожно опустилась на циновку и сделала глубокий вдох и выдох, успокаивая сердцебиение.

И тут она почувствовала это.

Слабое, но ощутимое биение силы — ручеёк магии, который не должен был течь, но всё-таки тёк, просачиваясь сквозь блокировку. Наручники глушили её дар, но не полностью, не до конца.

Сердце пропустило удар. Она стала настолько сильнее, что они не справлялись.

Браслет, который токко не сочли нужным снимать, отозвался привычным покалыванием.

Она могла уйти.

Шаг в тень — и наручники останутся лежать на пустой циновке. Несколько минут в тенях — и она у портала. И вот уже Коломна, Россия, безопасность.

Жизнь.

Пальцы сами потянулись к браслету, и тёплый металл отозвался на прикосновение. Душа ёжика как будто спрашивала, чего хозяйка изволит. Она могла это сделать — прямо сейчас, прямо здесь, в любой момент.

И что тогда?

Голос в голове отрезвлял, как вода горного ручья.

Тогда она станет беглянкой. Трусихой. Перечеркнёт всё, чего добилась за эти годы: победу над вормиксом, честь рода, которую вернула кровью и потом, имя, которое почти вернула. Като Махиро — снова и навсегда. И этот голос в голове будет преследовать до конца дней.

Лицо Мусасимару всплыло перед глазами. Его ухмылка. Его голос: «Имя ещё надо заслужить».

Если она сбежит — она выживет. Но распишется, что она лишь трусливая девчонка, которая прячется за чужими спинами. А её обвинение в измене ляжет несмываемым позором на весь род Таканахана.

Нет! Она не может так поступить!

Но…

Ей всего двадцать один, она ещё не жила, не любила, не родила детей! Она последняя из рода, на ней он и прервётся. Какой смысл в имени, если она будет мертва⁈

Мёртвым не нужна честь. Мёртвым не нужны имена. Мёртвым вообще ничего не нужно.

Она обхватила себя руками, её трясло — не от холода, а от того, что рвалось изнутри и требовало выхода. Страх и ярость, надежда и отчаяние, желание жить и невозможность сбежать — всё это смешалось в один огромный ком, который застрял в груди и не давал дышать.

Как же хочется жить — отчаянно, всем существом, каждой клеточкой тела!

А вместо этого — циновка на полу, запах благовоний и час до смерти. Уже меньше часа.

«Самурай с самого утра готов к смерти», — всплыли в памяти слова бусидо, заученные в детстве, повторённые тысячи раз.

Ложь.

Всё это — красивая ложь, слова на пожелтевшей бумаге, и только смерть — настоящая. А она — лишь испуганная девчонка, которая хочет жить.

Слёзы хлынули сами, и она не пыталась их остановить — просто сидела, скрючившись на жёсткой циновке, обхватив колени руками, и плакала, как не плакала с того дня, когда узнала, что её семьи, её рода больше нет. Беззвучно, как учили — Таканахана не показывают слабости — но слёзы текли и текли, капали на циновку.

Cтрах, липкий, удушающий, от которого сводило живот, и ярость на несправедливость мира, и тоска по жизни, которой не было, и стыд за собственную слабость — всё смешалось в солёном вкусе этих слёз

А каково было отцу в его час тишины? Прадеду? Каково было осознавать, что за их гордые слова казнят весь род?

«Твой час ещё придёт, Махиро», — говорил отец, прощаясь.

Пришёл. Вот он, её час. И что она делает? Ревёт, как маленькая девочка.

Она подняла голову, высушив лицо крохами магии — и попыталась унять дрожь.

Отец не сбежал. Дед не сбежал. Прадед не сбежал. Никто из Таканахана никогда не бежал, и все они мертвы, все до единого, и она будет следующей.

Таканахана не сбегают.

Это было не решением — просто фактом, таким же неизбежным, как восход солнца. Она — дочь своего отца, последняя из род, и кровь её славных предков течёт в её жилах. Их упрямство. Их гордость. Их готовность идти до конца, даже если конец — это смерть.

Проклятая гордость. Проклятая честь. Проклятое имя.

Но это её имя. Единственное, что у неё осталось.

Она закрыла глаза и постаралась выровнять дыхание. Вдох, задержка, долгий выдох…

«Я понимаю теперь, — прошептала она про себя, беззвучно. — Понимаю, отец. Все вы. Вы не могли иначе. И я не могу».

«Мы гордимся тобой», — прошелестел голос, сотканный из сотен голосов.

Предки. Все, кто шёл до неё. Кто выбирал смерть вместо бесчестия.

«Умирать не страшно, дитя. Страшно жить, зная, что предал всё, чем был».

Не страшно?

Ложь!

Она поняла это только сейчас: умирать — страшно. Очень страшно. Она боялась так, что всё тело сводило от этого страха, и никакие слова предков не могли этого изменить.

Но…

Но есть вещи страшнее смерти.

Жить предательницей. Жить беглянкой. Жить, каждый день глядя в зеркало и видя там лицо той, что оказалась недостойной своего имени.

Это было бы хуже.

Понимание не принесло покоя — она по-прежнему боялась, по-прежнему хотела жить, по-прежнему чувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в слишком большом и слишком жестоком мире.

И тогда она обратилась к той, кто выше смерти.

«Великая богиня, — прошептала она, — Аматэрасу-о-миками. Если ты слышишь меня… помоги. Дай мне сил пройти через это всё с честью. Я поняла, я не воин, не самурай… я просто слабая, испуганная девочка. Мне так страшно…»

В какой-то момент она почувствовала тепло, которое появилось ниоткуда и окутало её, как материнские объятия, как прикосновение ласковых рук.

Мягкие черты, тёплые глаза, улыбка, от которой всегда становилось спокойно.

Мама?

Она вдруг поняла, что не помнит лица матери. Но это была не мать — это было что-то большее, древнее, что смотрело на неё из-за грани бытия глазами, наполненными мудростью тысячелетий.

«Дитя моё, — прозвучал голос, похожий на шелест солнечного ветра. — Ты познала тишину пещеры Ама-но-Ивато, где я некогда скрывалась от мира. Но тьма — не конец света, а лишь другая его грань. Твоя пещера отчаяния — не укрытие и не могила, испытание — не меч, чтобы сразить тебя. Это горн, в котором закаляется клинок. Боги посылают испытания по силам — а сила уже в тебе, дитя. Выйди и стань сиянием для других! Иди. Мир ждёт твоего возвращения».

Свет растаял, тепло ушло, и Махиро снова осталась одна — в маленькой комнатке, на жёсткой, мокрой от слёз циновке.

Но что-то изменилось.

Она больше не чувствовала себя жертвой, которую тащат на заклание. Она была клинком в горне — и каждый удар судьбы делал её прочнее.

Сила уже в тебе…

Ну конечно! Артём!

Его лицо всплыло в памяти. Всегда улыбающееся, с этой его странной, нечеловеческой уверенностью во взгляде.

Она почти улыбнулась сквозь непросохшие слёзы. Гайдзин. Варвар. Человек, который не понимал и не принимал её «самурайской придури», который выбивал из неё фатализм грубыми, жёсткими фразами.

Тот, кто не жалел её, но делал сильнее. Настолько, что даже антимагические наручники, рассчитанные на сильнейших магов, не могли сдержать ей сейчас!

«Вытри слёзы, дочь самурая, — прозвучал насмешливый голос в голове. — Встань и докажи, что достойна имени предков!»

Она всхлипнула — последний раз — и вытерла щёки.

Он был прав. Они все были правы — и предки, и богиня, и он. Сила уже в ней! И пусть всё, что ей остаётся — это умереть достойно, так, чтобы её смерть что-то значила.

Князь Разумовский говорил — прошлой ночью, в Коломне — что она уже стала для Японии символом. Знаменем сопротивления.

Что ж.

Мёртвая она будет смотреться на знамени даже лучше, чем живая. Мёртвая не сможет оступиться, предать, разочаровать. Останется идеальной навсегда — вечным образом чистоты. Национальной героиней, японской принцессой.

И пусть она никогда не увидит новую Японию — но это то, за что и умереть не жалко!

Тепло разлилось по телу, мышцы расслабились. Выдохнув, Махиро потянулась к бумаге — танзаку. Пора написать дзисэй, предсмертное стихотворение. Последние слова, которые она оставит миру.

Так пусть это будут слова, достойные стать гимном!

Кисть привычно легла в руку, и тушь, направляемая не только рукой, но и магией, легла на бумагу чёткими линиями иероглифов.

ㅤ

ㅤㅤ Пусть тучи сгустились,

ㅤㅤ Закрыв небеса.

ㅤㅤ Но это лишь миг.

ㅤㅤ Мой дух станет светом,

ㅤㅤ Изгоняющим тьму.

ㅤ

Она отложила кисть и посмотрела на иероглифы, ещё влажные и блестящие в свете ламп.

Хорошо. Достойно. Это можно оставить.

Дверь открылась, словно кто-то только и ждал, когда она закончит.

— Пора.

Она встала, взяла листок с дзисэй и с поклоном протянула его токко.

— У меня не осталось родных, кому можно это передать. Передайте это… Светлейшему князю Артёму Чернову.

Это решение пришло внезапно, и она вдруг испугалась, что ей откажут. Но нет. Токко принял бумагу двумя руками, с глубоким, уважительным поклоном.

— Непременно, юси-сама. Чернов-доно получит дзисэй.

Губ непроизвольно коснулась улыбка. Даже конвоиры обращаются к ней с почтением, как к героине из легенд прошлого, признавая её заслуги.

ㅤ

Они прошли в главное здание храма, хайдэн.

И первое, что бросилось в глаза — не телекамеры и не осветительные приборы. И даже не император в парадных одеждах, занимающий своей огромной тушей половину прохода в хондэн, храмовое святилище.

В глаза бросился ивакура — огромный серый валун в центре зала, проходящий прямо сквозь дощатый пол, не касаясь досок. Очень необычно и… отдаёт древностью. Ведь в древности, ещё до того, как люди начали строить храмы, ками спускались на такие вот скалы.

Наверное, это естественная вершина холма…

И только когда глаза привыкли к яркому свету софитов, Махиро заметила странность. Ивакура — естественный, необработанный камень. А здесь следы обработки прямо-таки бросались в глаза. Плоская, будто срезанная ножом вершина, канавки, образующие сложную вязь. Интересно, зачем они?

Внезапное осознание обожгло могильным холодом. Это же кровостоки. Она уже видела такой узор. Он ацтекский! Это не ивакура, это ацтекский алтарь для человеческих жертвоприношений, только замаскированный под священные японские камни! Ивакура — природный камень, которого не касалась рука человека. Вырезать в нём кровостоки — не только кощунство, это убило саму суть камня!

Какое же это…

Мозг запнулся, пытаясь найти точное описание испытываемому девушкой чувству чудовищной неправильности.

Извращение, вот!

И тут до неё дошло. Её не просто казнят, её… принесут в жертву! Вот почему имигура… священное уединение, склад для временного хранения жертв!

Махиро передёрнуло от отвращения.

Она перехватила довольный взгляд Мусасимару с другого конца зала. Он смотрел на неё, как на ценный приз.

Как его земля ещё носит?

И тут же в голову пришёл ответ, ясный и простой, как удар молнии.

У богов нет других рук, кроме человеческих.

«Сила уже в тебе, дитя…»

Что-то щёлкнуло в голове — как тумблер, как переключатель, как последний кусочек мозаики, вставший на место.

Тэнно Кэтто, суд богов — единственный законный способ бросить вызов императору, древний ритуал, о котором почти забыли, но который никто не отменял. Вот для чего ей понадобится сила! Она — Таканахана, последняя из рода столь же древнего, как и род императора. Если кто и имеет право вызвать императора на суд богов, то только она!

Повод? Он перед ней. Оскорбление самой Аматэрасу — какой ещё повод нужен? Да одного этого алтаря — уже достаточно!

В этом и заключается та́йги, высший долг. И если этого до сих пор не сделал никто из приближённых императора — сделает она.

«Сила уже в тебе».

Камеры. Прожектора. Люди в нарядных одеждах — придворные, генералы, журналисты. Видимо, казнь пройдёт в прямом эфире — Мусасимару же обожает зрелища. Вот и отлично! Не отвертится!

Взгляд императора скользнул по её запястьям.

— Снимите наручники, — бросил он небрежно. — Неужели вы думаете, что мне пристало бояться безоружной девушки?

Токко переглянулись, не смея возразить, но и не решаясь исполнить приказ.

— Я даю слово, — сказала Махиро, глядя Мусасимару в глаза. — Я не сделаю ни единого шага, чтобы сбежать от своей судьбы.

— Вот, слышали? — император махнул рукой. — Таканахана не сбегают!

Наручники сняли, и сила хлынула обратно — горячая, живая, заполняя пустоту, которая мучила её последний час. И что-то ещё: печати Артёма пробудились в полную силу, разворачиваясь в её душе, подобно цветку, увидевшему солнце.

Ей сказали, куда встать, куда смотреть. Небо на горизонте всё больше светлело, первые лучи уже вот-вот пробьются сквозь низкие облака. А может и не пробьются, но так или иначе, до рассвета оставалось всего ничего.

Мусасимару говорил что-то пафосное, что не стоило и толики внимания. Но когда император заговорил про два лика Аматэрасу и родство ками с ацтекским богом-солнцем, Махиро навострила уши. Улыбка блуждала по её лицу — потомок о-миками сам, лично, подписывался под «божественным вотумом недоверия».

— … ты больше не безымянная преступница. Ты — Таканахана Махиро.

Что? Она прослушала часть речи, задумавшись, и теперь не вполне понимала, не ослышалась ли.

— Я возвращаю тебе твой родовой меч, Таканахана-сама.

Даже так… значит, это не шутка? Возвращение родового меча означает полное восстановление в правах и привилегиях. Правда… если её казнят, то это ничего не значит. Но для её задумки возвращение родового имени, как и меча, было как нельзя кстати.

Она глубоко поклонилась охраннику, принимая двумя руками меч. И тут же поняла, что да, это не реплика и не подделка. Это в самом деле реликвия её рода — тама-дати, живое оружие, в которое боги, даровавшие клинок её роду, вселили душу грозного и опасного кайдзю.

И меч признал её кровь, откликнувшись нетерпеливой вибрацией.

Да он голоден!

— Таканахана Махиро! — прогремел голос императора. — Ты хотела защищать Японию? Милостью своей я дарю тебе великую честь первой заступить на вечный дозор Тихоокеанского рубежа! Хочешь что-то сказать?

«Позволь мне испить его крови, варава», — прошелестел в голове голос зверя.

«Терпение, Ёто», — попросила она про себя, и заговорила вслух.

— Люди Ямато! Вы слышите это безумие? — голос прозвучал неожиданно звонко. — Мусасимару говорит о бусидо, но сам забыл, что значит честь! Он говорит о воле Аматэрасу-о-миками. Но Великая Богиня — богиня жизни и света, а не крови и тьмы. Пролить кровь на алтаре — святотатство! Это не воля Небес. Это шёпот заокеанского тёмного бога, прикрывающего свою Тьму сияющим светом солнца, которому ты, Мусасимару, продал свою душу! Ты не просто попрал законы чести. То, что ты сделал — это кощунство! Ты утратил Тэнмэй, Небесный Мандат. Боги, желая наказать, лишают человека разума. Благодарю тебя за меч моих предков — он как нельзя кстати! Я, последняя из рода Таканахана, вызываю тебя на Тэнно Кэтто — на Суд Богов! Пусть Аматэрасу-о-миками сама решит, достоин ли ты и дальше называться её потомком!

— Суд богов? — ожидаемо расхохотался Мусасимару. — Махиро, девочка, разве тебе не рассказывали в школе, что нельзя просто так вызвать на поединок императора? Ты говоришь, я утратил небесный мандат? Но разве Аматэрасу явила своё недовольство? Разве дала она свершиться злодеянию? Нет, она позволила огню забрать жизни предателей, сохранив мою! Тебе, кажется, слава в голову ударила? Отложи родовой меч, он тебе не пригодится. Возьми танто, дочь самурая, пока я позволяю тебе совершить дзигай!

Она слушала — и не могла не улыбаться. Он сам копал себе яму. Каждым словом.

Новая религия — вместо веры предков. Культ чужеземного бога — вместо Аматэрасу. Человеческие жертвоприношения — вместо риса и танцев.

Осквернение, извращение, предательство.

В наступившей тишине все глаза и камеры смотрели только на неё. Вся Япония смотрела и, можно не сомневаться, весь мир.

Махиро аккуратно положила тама-дати на пол и сделала шаг вперёд. Взошла по ступеням на алтарь. Опустилась на колени. Аккуратно заправила полы кимоно под себя, как полагается.

Жрец, явно ацтек, поднёс ей на подносе танто в ножнах, внутри которого она ощутила маленькую, но хищную душу. Цукумогами ощущался как крыса, так и норовящая вцепиться зубами в держащую её руку.

Посмотрела на Мусасимару — в его глаза, полные торжества и предвкушения.

— Говоришь, тебе нужен знак Аматэрасу?

Перехватив танто обратным хватом, она подняла его над головой.

«Сила уже в тебе», — услышала она голос Артёма.

«Спасибо, Марэбито», — пронеслось в голове.

Махиро сама испугалась своих мыслей. Марэбито. Священный гость. Божество, приходящее из-за моря, чтобы даровать жизнь и обновить увядающий мир.

Назвать так чужеземца? Приравнять его к древним богам Ямато? Это граничило с ересью… но в то же время это было единственной правдой. Император принёс тьму, а этот гайдзин принёс свет.

Он и есть её Марэбито.

Но было уже не до того, чтобы думать. Мысли, калейдоскопом промелькнув в голове, отступили, уступив место пьянящему чувству чистой магической силы. Её собственный дар, печати Артёма, будто ждавшие этого момента и сейчас заработавшие в полную силу. Всё, что она пережила за эти месяцы — страх, боль, надежду, отчаяние — всё превратилось в бурлящий поток, рвущийся наружу.

— Не ту жертву ты выбрал, тэнно! — выкрикнула она, вливая этот поток в танто. — Вот тебе знак!

Ритуальный клинок засветился ослепительно ярко, так, что стоявшие поблизости отшатнулись. Цукумогами в нём неслышно верещал от восторга, захлёбываясь энергией.

— Нееееет!!! — донёсся до неё Мусасимару.

Кайсякунин, секундант, который должен был завершить казнь, бросился к ней с занесённым мечом.

Она вложила в один удар всю себя. Танто вошёл в алтарный камень, как раскалённый нож в масло — и мир взорвался светом.

Но за мгновение до взрыва, в момент соприкосновения танто с алтарём она почувствовала особую связь, цепочку, протянувшуюся через тысячи километров. Десятки таких же алтарей вдоль всего Тихоокеанского рубежа — от Камчатки до Новой Зеландии.

Связанные в единую энергетическую сеть, все они, все разом, одновременно — полыхнули ослепительным светом. Цукумогами взвизгнул и с хрустальным звуком лопнул вместе со сталью ритуального танто.

Браслет на запястье дёрнулся. Тень обняла её, укутала, утащила прочь — за долю мгновения до того, как осколки камня разлетелись во все стороны.

А когда ёжик вернул её обратно, родовой тати сам прыгнул ей в руки.

«Ну а теперь уже можно, нуси-сама?» — промурлыкал кайдзю.

Ага, уже не дитя, уже хозяйка?

«Теперь уже нужно, Ёто!» — ответила она духу меча и шагнула вперёд.

Вокруг оседала пыль, где-то кричали люди, где-то искрила повреждённая аппаратура — но камеры работали. И трансляция шла — картинка на одном из больших экранов была с логотипом имперского телеканала. Трансляция шла, и вся Япония смотрела.

Белое кимоно из дорогущего шёлка сияло чистотой в свете прожекторов. Волосы растрепались, выбившись из узла.

— Ты ждал знака? — голос Махиро прозвучал спокойно, почти буднично. — Ты выйдешь на Суд Богов, Мусасимару. Здесь и сейчас!

ㅤ

──────────

[19] Музыкальный трек этой главы: https://music.yandex.ru/track/3901986