Товарищи офицеры

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В воскресенье, последнее перед Первомаем, два взвода линейной роты отправились на большак сажать вдоль обочин трехлетние липки. Ушли с песней, взяв «на плечо» лопаты с новенькими белыми черенками.

Капитан Ермаков, один оставшийся на плацу, посмотрел вслед уходившим взводам и усмехнулся, вспомнил: это старшина Грачев, чтоб не износить табельного инструмента, приготовил для посадок особые лопаты. «Они с белыми ручками, будто сестрицы из медсанбата, — сказал старшина. — Полагаю, с этаким персоналом любому деревцу привлекательней начинать дальнейшее прохождение службы». А потом прибавил: «И погодка нынче для лесоводства подходящая, посредственная, или то есть вполне удовлетворительная. В аккурат, как инспекторская оценка нашей роты и батальона!»

Ермаков так и не смог понять: издевается или простосердечно балагурит старый солдат. Старшина прибегал к витиеватому слогу и народным словечкам лишь для шутки или скрытой издевки. Знал он многие говоры и, как утверждали, три языка: русский, украинский и — «родной старшинский». По крайней мере, все новобранцы понимали старшину с первого слова…

«Посредственная погодка!» — вспомнил капитан и невесело усмехнулся. Низкая пелена неба почти не отличалась по цвету от серого кирпича казарменных корпусов.

…Внутри казармы — пусто и холодно. Простыни и подушки белели свежо, по-зимнему, словно январский снег. Одинокий дневальный, замечтавшийся на скучном своем посту, поспешно вскочил с табуретки и неловко отдал честь, завидя в дверях командира роты.

Капитан не остановился, не сделал выговора, а только на мгновение сдвинул белесые брови и прошел молча в глубину казармы — в ротную канцелярию.

Два солдата, без лишнего шума, чтоб не привлечь ненужного внимания, вынимавшие из окон зимние рамы, удивленно переглянулись.

— Что с ним? — кивнув вслед капитану, спросил один из них. — Серьезный — смотреть не хочет!

— Экая редкость: на тебя смотреть! — отозвался другой.

— А может, дома у него что? — Дюжий, с добродушным румяным лицом солдат Никитенко был явно озабочен загадочной хмуростью ротного командира. Он поскреб толстыми пальцами круглый подбородок, обвел рассеянным взглядом аккуратно заправленные койки и только после этого стал снова не спеша отковыривать со стекол засохшую замазку.

Через минуту ему надоело работать молча: не поворачивая головы, он скосил в сторону товарища спокойные, наивные глаза и спросил:

— Как думаешь, Гребешок, если бы мы в Крыму, например, служили — пришлось бы нам над рамами потеть?

Гребешков, с кряхтением выставлявший очередную раму, не расслышал. Никитенко посмотрел на него долгим изучающим взглядом, но вопроса не повторил: пропала охота. Удивительный парень, этот Гребешков: работает без оглядки!

Раздумье солдата нарушил старшина Грачев. Он появился как раз в тот момент, когда Никитенко совсем уже собрался работать быстро, без оглядки, как и Гребешков.

Старшина неслышно вынырнул из канцелярии, повернул направо и налево серую от седины голову и вырос перед солдатами — рассерженный, с поднявшимися кончиками усов на полном, с рябинками лице.

— Гребешков, почему до сих пор рамы не сложены? — по-особому четко, налегая на «р» и глотая гласные, выговорил старшина. У него выходило: «Грребешков, прр, ррамы». — Никитенко! Разве можно так портреты снимать? Штукатурку ободрали!

Виновато опустив руки по швам, солдаты промолчали.

— То-то! — старшина окинул притихших подчиненных победным взглядом. — Ишь! На кухне проба небось готова, а у них — не в шубе рукава!.. К обеду завершить. Ясно?

— Так точно! — невесело, но в один голос ответили солдаты. Старшина улыбнулся в усы. Ушел.

— Гребешок, а что такое «не в шубе рукава»? — спросил Никитенко, когда усач удалился.

— Попало на родном, старшинском, — сказал Гребешков.

Никитенко озадаченно рассмотрел царапину на степе и со вздохом заключил:

— Царапину — это капитан заметил. Старшина близорукий, ему ни в жисть не увидать… Гребешок, а как капитан доглядел? Ведь смотрел, как на параде — только прямо…

— Он не только царапину — и тебя, толстый, насквозь через дверь просматривает!

— Не бреши! Просматривает! — неуверенно возразил Никитенко. — Гипнотизер он, что ли?

Формула солдатского оптимизма — «Не унывай!» — вдвойне обязательна для командира. Капитан Ермаков не унывал, но был чертовски, постыдно зол, и это заметили еще с утра.

— Вот и оценка нам такая, церковнославянская — «удовлетворительно» — длинная, как молитва, — сказал Ермаков, отвечая на какой-то пустячный вопрос лейтенанта Борюка.

Никто не верил, что капитан злится из-за оценки. Во-первых, после провала на химической подготовке нельзя было ожидать лучшей; во-вторых, оценка все-таки положительная…

Хмурость ротного тем более бросалась в глаза, что во всем гарнизоне после инспекторской наступила передышка. Готовились к празднику, к переходу в лагерь. Настоящим отдыхом это нельзя назвать, но люди радовались: куда ни шло, а все же приятней окапывать тонкие саженцы, чем отрывать в мерзлом грунте ячейку для стрельбы; куда сносней тащить на склад кипы зимних штанов, чем ползком волочить за собой катушку с кабелем или салазки с пулеметом…

Третий взвод работал позади казармы. Оборудовали спортивный городок. Капитан Ермаков пришел сюда, и первое, что увидел, была длинная белая папироса в зубах некурящего Климова. Не эта ли папироса обозлила ротного?

— А почему Гребешков работает в казарме? Ведь он комсорг у вас? Почему не со взводом?

— Его взял старшина…

— Ах, старшина! — усмехнулся ротный. — Такой парень, огня на десятерых, а вы его старшине отдаете… Я бы такого только генералу отдал — и то, если б сильно попросили!.. — И не выдержал, крикнул: — Да бросьте вы в конце концов эту несчастную папиросу!..

С совещания командиров частей, где подводились итоги инспекторской, майор Бархатов вышел невеселый, разобиженный.

В огромном докладе инспекторской комиссии нашлась единственная строчка, в которой отмечались успехи, достигнутые батальоном связи: «Образцовое содержание служебных помещений и территорий…» А в остальном — сплошные недочеты. Даже ведение документации признали «устаревшим и неповоротливым».

Но в особенности досталось «за отсутствие всяческой заботы о выращивании отличников». Майор понимал, что с отличниками — он действительно проморгал, но обвинять его в том, что он якобы мешает Ермакову, было уж слишком. Ермаков, видите ли, в прошлом году командовал отличным взводом, а теперь один из взводов его роты «обнаружил неподготовленность к химической и противоатомной защите»! Ну и что же? Значит, рановато дали ему роту!

Но Ермаков будто околдовал начальство. На перерыве сам начальник политотдела и тот твердил майору Бархатову:

— На него жмите, на Ермакова: он — может!

Бархатов отговаривался:

— Мы, товарищ полковник, имеем более опытных офицеров. А Ермаков пока еще молод…

— Молод?.. Ему, не соврать бы, двадцать семь? И фронтовик. В эти годы люди водили дивизии!

— Я, товарищ полковник имею в виду незначительный срок командования ротой. И потом… современные требования…

Никогда майор Бархатов не бывал так искренен, как произнося эти слова. «Современные требования!» Кому же понимать их, как не майору Бархатову? Из года в год повторяя их, он свыкся с ними, как с родными. Он помнил, какими были «современные требования» в каждом году, начиная с тридцать девятого. Например, в сорок шестом требовали короткой стрижки; в пятидесятом — строго спрашивали за караульные помещения; ну а нынче — подавай отличников и не поодиночке, а целыми подразделениями!.. Что ж! Майор Бархатов исполнит и это требование, хотя и не будет настолько опрометчив, чтобы возлагать надежды на легкомысленного Ермакова.

В своем мнении о молодом капитане комбат также был искренен. Он не отрицал удачливости Ермакова и не считал его выскочкой или пройдохой — карьеристом: карьеристы в ротах не служат. Ермакову просто повезло: по прошлым отличиям его хорошо запомнило начальство. И никто, кроме Бархатова, не заметил в нем легкомыслия и фокусничества.

В дни, когда батальон упрекали в отставании от новых требований, когда, казалось бы, нужно напрячь все силы, Ермаков пришел к комбату и потребовал: чтоб его солдатам в воскресенье был предоставлен отдых…

Комбат не возражал против отдыха. Солдаты Ермакова пошли сажать деревья. Но как после этого доверяться молодому капитану?

…Серенький воробей вспорхнул с подоконника, испугавшись стука пишущей машинки. Писарь Крынкин отстукивал приказ по батальону.

Параграф первый. «Для пользы службы» рядовые Гребешков, Абдурахманов и еще шестеро переводятся в первую роту.

Параграф второй. Для той же «пользы службы» старшина сверхсрочной службы Грачев назначается старшиной первой роты.

Полторы минуты — не больше — хлопотала машинка. Крынкин даже пожалел, что управился скоро.

…Где-то там, в ротах, шли комсомольские собрания; пыхтели курносые редакторы боевых листков, произносил ученые речи замполит Железин… «Товарищи! Сделаем наше отделение, взвод и роту отличными!..» Как же! Держи карман шире!.. Не где-нибудь, а под руками писаря, в маленькой пишущей машинке, скрыты невидимые пружины грядущей славы батальона.

Крынкину не терпелось заглянуть в будущее.

Теперь, с хрустящими листками приказа в руках, он мог безошибочно предвидеть события хоть на полных три дня вперед. Первый день он видел отчетливо, как наяву. Переполох в батальоне, вызванный приказом. Ермаков кусает локоть — от него забрали усатого старшину и пятерых отличников; Лобастов потирает руки — к нему во взвод собраны лучшие солдаты со всего батальона… Очень правильно выбрал комбат этого Лобастова в командиры отличного подразделения: солдаты его не любят — значит, требовательный, вытянет…

…На этот раз рыжий писарь ошибся, полностью отождествляя свои мечты с мечтами комбата. Майор вовсе и не думал о том, чтобы вызвать переполох. Поэтому к словам «для пользы службы» он велел припечатать: «и для обмена и использования опыта отличников»… Писарь страшно удивился, если б ему сказали, что это магическое прибавление комбат придумал для своего же зама по политической части.

Замполита понимали лучше, если он обращался не к уставу, а к художественной литературе.

Его всегда выслушивали с интересом, поражаясь его эрудиции, простиравшейся в самые неожиданные области знаний. Когда он говорил, он сам становился понятней людям, этот интеллигентски-застенчивый человек, неловко носивший военную одежду и платонически, по-книжному влюбленный в армию.

«Любопытный факт! — оживляясь, негромко восклицал он в беседе. — Вы, конечно, читали Стендаля, «Пармскую обитель»?.. Блестящие страницы военного реализма. Его высоко ставил наш Толстой… Примечательно, что историки литературы замечают лишь одну сторону, а именно — резко отрицательную — в отношении Стендаля к войне. Между тем, это верно лишь для батальных сцен Ватерлоо, завершивших авантюру «Ста дней». Если же вспомнить, как рисует Стендаль кампанию 1796 года… «Могучая волна счастья хлынула в долины вместе с оборванными, голодными солдатами»… Я хочу сказать, что Стендаль очень близок к нашему представлению о войнах справедливых и несправедливых…»

Те, кто слушал замполита, не могли не чувствовать, как гордится этот добрый человек своей принадлежностью к самой справедливой армии всех времен и народов. И слушатели гордились вместе с ним.

…Упреки в адрес батальона замполиту пришлось делить пополам с майором Бархатовым, тем более, что последний так и не был утвержден в должности и официально именовался как «и. о.». Бархатову и прежде не обещали повышения, но он все равно, по-своему ревностно, исполнял службу, и замполита буквально обезоруживало его бескорыстное усердие. На этот раз застенчивый замполит резко возразил против плана майора Бархатова.

— Нет, нет, такой приказ нельзя подписывать. Это же, извините, обман! — И на бледном, комнатном лице замполита выступили розовые пятна.

Комбат в смущении погладил пальцами подбородок. Собственно, любой вопрос он мог решать единолично: Железин — не комиссар, а всего лишь заместитель. Но — заместитель по политической части. Связан с политотделом, с партийной комиссией — отвечает перед ними больше, чем перед комбатом.

Смущение комбата длилось недолго. Он вспомнил, что замполит всегда мыслил академически, а дело, ради которого старается комбат, есть дело практической государственной необходимости. «Чего я боюсь? Кого спрашиваю?» — подумал майор. И подписал приказ.

Замполит узнал об этом только вечером, когда к нему, взбудораженный, пришел усатый старшина Грачев.

— Разрешите, товарищ майор?.. По личному делу, — сказал усач, отворяя дверь. А когда сел, обмякнув на стуле, тяжело вздохнул: — Как быть, товарищ майор? Посоветуйте… Первая рота, она, конечно, ведущая — так сказать, лицо батальона. И потом приказ, конечно, есть приказ. Но я привык к нашим линейщикам, к ротному, нашему, Ермакову… Восемь лет уже, как я на этой роте!..

Железин сразу понял, в чем дело, но почему-то вместо возмущения чувство сомнения кольнуло его. «Ведущая рота», «лицо батальона» — эти слова звучали в устах бывалого старшины совсем по-иному, чем в устах комбата. Они звучали правдиво. «А она ведь и в самом деле ведущая, в самом деле лицо», — словно впервые сообразил замполит. «Приказ есть приказ!» Что мог он посоветовать старшине? Не выполнять приказа? Ради чего? Ради того, что старшина привык к Ермакову?

— Да-а… — протянул майор. — Знаю, тяжело расставаться с любимой ротой… — И удивился сам, как это он оказал: ведь с «любимой ротой» ему никогда не приходилось расставаться.

Участь старшины была решена. Когда через несколько минут после усача пришел капитан Ермаков, замполит говорил с ним уверенней, чувствуя под ногами твердую почву приказа и устава. В конце концов прямой долг замполита — поддерживать авторитет командира — единоначальника, независимо от того, на кого этот единоначальник похож: на Кутузова или Багратиона, на Ганнибала или кунктатора Фабия… Майор Бархатов тем более нуждался в поддержке, что ни на кого из великих военных он не походил.

— Приказ есть приказ, — оказал замполит Ермакову. — Представьте, я тоже не убежден в единственной правильности решения, избранного командиром. Но… — черные брови замполита вспорхнули кверху. — Но… приказ подписан и не подлежит обсуждению.

— На завтрашнем партсобрании я выступлю по этому вопросу, — сказал Ермаков.

— Напрасно. Будете обсуждать приказ? Армейские коммунисты не должны этого делать…

Ермаков трудно поддавался убеждению, но все же поддавался. Вся огромная эрудиция замполита обрушилась на голову упрямого капитана. Партийный устав и устав внутренней службы, цитаты из инструкций и примеры из художественной литературы — все выложил замполит в этой длившейся целый час беседе.

— Уместно вспомнить манеру некоторых романистов, — говорил замполит, — которые все разнообразие нашей борьбы и жизни сводят к трафаретному конфликту «бюрократ — новатор». Вы, допустим, новатор, а командир батальона — извините, я для примера — командир батальона бюрократ. Ну и что? Если бы даже такая ситуация соответствовала действительности?.. Взяли у вас, допустим, четырех отличников, а кто мешает вам и коммунистам вашей роты вырастить десяток других?

— Осталось три коммуниста, — вздохнул Ермаков. — Я, Борюк и кандидат Артанян. Грачев уходит… Вырастить! Люди, Семен Григорьевич, не морковь. Да и для овощей не только уход нужен, но и сорт семян. Жалко, поймите, товарищ майор, отдавать мне этому Лобастову таких ребят! Что они там? Высшую квалификацию получат?.. Испортит их Лобастов — и только…

Ермаков чувствовал, что где-то в душе замполит давно согласен с его доводами. Кажется, для умного человека достаточно одного сознания своей неправоты, чтобы он уступил. Но здесь была иная ситуация. Может быть, оттого старался Железин, что защищал заведомо неверные действия. Только красные пятна на лице и сильнее обычного порхающие брови выдавали, что где-то в душе честному замполиту очень нехорошо…

Ермаков кое-как отстоял давнего своего любимца — Гребешкова. Железин пообещал оставить его в роте, потому что Гребешков — комсорг и член ротного бюро.