Товарищи офицеры

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«Безвкусица!» — произнести это слово слишком мало для замполита, когда речь идет о нелепо-бутафорском оформлении ленинской комнаты. Но даже и это слово майор Бархатов не принял во внимание. И напрасно… Когда комната первой роты, оборудованная под личным руководством комбата, предстала перед глазами дивизионного начальства, было уже поздно…

Седой полковник — начальник политотдела — недовольно поморщился уже в тот момент, когда увидел клумбу у входа — клумбу без единого живого цветка, но зато — с затейливыми узорами из толченого кирпича, стекла и фаянса.

Тогда-то у входа майор Бархатов шепнул Воркуну:

— Клумба не прошла. Идите, Воркун, объясняйте идею комнаты…

Честный служака, Воркун встал в шаге от полковника, заслонив комбата и замполита. Полковник, остановившись посреди комнаты, оглядывал потолок, пол, яркие стенды — и странно поводил носом. В комнате тяжело пахло жирными красками.

— Еще не высохло, — объяснил Воркун.

— Чую, — ответил полковник. И дружелюбно посмотрел на ротного. Как благородный лев на забавного щенка. — Чую, капитан, чую.

Из ленинской комнаты вышли через минуту. Полковник взял капитана за локоть и говорил так, чтобы слышали идущие позади комбат и замполит:

— Понимаете, капитан, ведь это ленинская комната. А у вас погремушки, как в кафе-шантане. Вы Ленина читали? Какой язык! Какая страстность? А у вас? Я заглавия стендов прочитал… «Все, как один, сдадим нормы ГТО!», «Все, как один, повысим классную квалификацию!», «Все, как один, стрелять без промаха!»… А вы, капитан, промахнулись… Скучно. А буквы — золотом, в дециметр… Вот у танкистов лозунг белилами написан: «Броня не терпит дряблых мускулов!» И вам бы стихи написать… Маяковского, например…

Воркун ответил с внезапной готовностью:

— Слушаюсь, написать стихи! — Он произнес это так, словно не только «написать», но и сочинить стихи для него самого ничего не стоило. Только дайте приказ!.. Полковник улыбнулся и отпустил капитана. Два майора стояли позади: комбат — розовый до ушей, замполит — бледный, но спокойный.

Разговор с майором Железиным полковник продолжал в политотделе. О ленинской комнате — ни слова. Полковник не любил повторяться.

— Я вот посмотрел протокол вашего партийного собрания, — сказал он майору, когда оба удобно уселись друг против друга. — И встретил в протоколе странное выражение — «нейтралитет замполита». По-моему, это два несоединимых слова. Звучит, как «горячее мороженое». Нейтралитет партийного представителя в армии!..

Железин неловко пожал плечами, но оправдываться не стал. Тон полковника не походил на тон обвинителя: скорее всего, он не обвинял, а подсказывал.

— Бархатова мы знаем. Звезд с неба не хватает. Вот и понадеялись на вас, Семен Григорьевич. А вы слабохарактерность проявляете… У Бархатова — тенденция к внешнему, показному росту…

Как бы походя, полковник снова вспомнил про танкистов. Тамошний замполит сдал экзамен на водителя первого класса. Молодец. А как же иначе? Политработнику, не знающему технику, люди верят плохо. Для такого политработника все равно к чему призывать: «Пейте томатный сок» или «Стреляйте без промаха»…

…Лишь позднее оценил майор Железин спокойствие полковника. В сущности это спокойствие понадобилось начальнику политотдела, чтобы до конца, до самой глубины высказать майору свои партийные претензии. Поистине железный полковник!..

Но и у него, у полковника, нашлась слабость. Маленькая слабость многих начальников: похвалиться знанием самых, казалось бы, пустячных дел в батальонах и ротах. Полковник знал, что Ермаков в последние две недели резок с людьми, обижает Климова — «старательного юношу», что Артанян скоро женится. (А с академией у него не выйдет задержки?..) И еще полковник знал, что взвод Лобастова в батальоне называют показным (не образцовый, не опытный, а именно — «показной…»).

Свою осведомленность полковник объяснил просто:

— Я тут позавчера с вашими солдатиками говорил, которые телефон проводят…

На этом и закончился разговор. «Директивных указаний» не последовало. Железин был грамотный человек.

Новый день был последним днем перед началом лагерной учебы. С участков выносили и жгли на кострах строительный мусор. Лесное новоселье состоялось. Бесконечные ряды белых лагерных палаток вытянулись вдоль широкой и прямой, как стрела, передней линии.

…Вечером, когда на лес быстро падали сумерки, замполит Железин остановился возле курилки, позади шумной толпы солдат. Услышал знакомый голос и с удивлением прислушался: это Никитенко, громадный парень, нарочито-комически коверкая слова, пробовал пересказать товарищам армейский анекдот:

— …Смекалка для солдата — главное. Вот, слухайте, как один военный выкрутился…

— Не ты ли, Кит?

— Не… Штатский, значит, его спрашивает: «Скажи-ка, хлопец, куда электричество текет: от плюса к минусу или же от минуса к плюсу? Заметь притом, что электроны идут от минуса!» Военный ему и отвечает: «Не знаю, как у вас, в гражданке, а у нас, в армии, электрический ток движется, куда прикажут: хоть от плюса, хоть наоборот!»

В неумелом пересказе анекдот проигрывал, но солдаты с одобрением выслушали товарища.

— Это капитан рассказывал?

— Капитан, Ермаков, — горделиво подтвердил рассказчик.

— Значит, опять весело заживем?

— Кому таторы, а кому ляторы, — уклончиво ответил Никитенко и притворно вздохнул: — Из нашего взвода пять человек на соревнования. Мне тоже…

— Тебе?

— Да. И мне. Три километра в противогазе, да еще с катушкой и в полном боевом.

Нет, никого не мог обмануть Никитенко своими жалобами! Ведь гордился — что доверили ему участвовать в соревнованиях. И оттого так разговорчив, так болтлив сегодня. Даже анекдот рассказал!

Замполит нашел конец той неуловимой цепочки, первым звеном которой был разговор в политотделе. Цепочка замкнулась; она вернулась к солдатам, начавшись от них же. Замполит мысленно представил другие звенья этой цепочки.

С капитаном Ермаковым он говорил в перерыве между комсомольским собранием и совещанием агитаторов. Говорили о «резкости». Ермаков упрямо и насмешливо высказывал замполиту какие-то несегодняшние обиды:

— Нам, ротным, и в книгах-то имена придумывают: капитан Чохов, капитан Борщ, и еще не хватает к ним капитана Редьки — чтоб и чихать, и щи заправлять. И при чем тогда высокие материи? Педагогика, психология и прочее? Вот на днях у нас корреспондент был, помните?.. Так вот, засел этот товарищ с Воркуном в палатке и всячески выведывает: какова у Воркуна психология? То есть психология военного человека в мирное время. Воркун газеты читает! И все ему как следует рассказал: «Стоим на страже» — и так далее. А мне потом признался: «Очень я хотел этому очеркисту сказать: «Знаешь, хлопче, войны я не хочу, но больше всего боюсь увольнения в запас: мол, жена и четверо ребят…»

Железин сказал:

— А у вас, Ермаков, я чувствую, хватило бы смелости так ответить корреспонденту. Хорошо, что я не послал его к вам в роту…

— Нет, я бы ему так не сказал. Детей у меня нет, товарищ майор…

— Значит?.. — И это вопросительное слово прозвучало как приглашение к разговору по существу. — Значит, не дети, не жалованье связывают вас с армией?..

— Да, я люблю армию, — ответил Ермаков. — Люблю работать с людьми — это понятно, товарищ майор? Вот если б армия преследовала одну цель — сделать человека лучшим, мужественным, чистым, если хотите… Тогда все было бы проще. Мы смогли бы ждать, терпеть, долго искать пути к душе и сердцу… Но у армии есть и другая цель. Не менее важная, чем первая, — а, товарищ майор?..

Тут они вспомнили Климова. «Доброты в нем много», — сказал капитан. С нашими людьми мы должны быть готовы хоть сию минуту вступить в бой. А что делать лейтенанту, если он кому-то не успел «проникнуть в душу»? Заставить. Силой приказа… Сможет ли Климов по-настоящему заставить?

«Сможет», — ответил замполит, потому что нашел ответ в интонации Ермакова. Если бы Климов оказался таким уж размазней, в голосе ротного не слышалось бы ноток ревности. «Кто из нас не добрый? Вспомните, Ермаков, свой же рассказ. Мне он запомнился. О ротном, который посылал солдата на верную смерть и говорил: «Иди, ангел!»

…Слушая Никитенко, замполит немножко жалел, что не присутствовал при сцене, когда Ермаков доверил Климову участие в юбилейных соревнованиях…

Начались занятия. Затихли в Заозерном лесу стук молотков и визжание пил. Зато на полигонах и танкодромах надрывно взревели моторы, и гул, и рокот оружия всех калибров разносились по лесу с самого утра. Но этого было мало. На совещании командиров частей генерал сказал:

— Товарищи командиры! Сплю, как в доме отдыха. Почему не слышу ночной стрельбы?

И стрельба ворвалась в тишину ночей. За опушкой, на полигонах, то и дело повисали в фиолетовом небе красноватые, рассыпчатые огоньки ракет. Привычные слова «боевая подготовка» обрели свой прямой смысл: «подготовка к бою».

…Тяжело приходилось в эту весну великану и силачу Никитенко. Ох, и трудно выходить в передовики, и несладкая эта солдатская слава!

Шла тренировка линейных команд. Никитенко был в первой — той, что готовилась на соревнования. Лейтенант Климов, с биноклем на груди, махнул рукой, и в ту же секунду звякнули и запели железными голосами телефонные катушки — связисты рысцой устремились вперед. Захрустел кустарник. Первый номер — Гребешков — скрылся в зарослях бузины, оставляя за собой цветную нитку провода. Никитенко ринулся за ним напролом, словно дикий слоненок, — в резиновой маске, с трубкой — хоботом.

Солнце палит нещадно, а в противогазе не почувствуешь ни случайную тень одинокой сосенки, ни дуновения лесного ветерка. Ни глотка, ни капли холодного свежего воздуха. Резина маски липнет к потному лицу. Пудовая катушка тянет вбок, ремень карабина натирает мокрую шею.

Гребешков скрылся из глаз. А Никитенко не должен отставать, потому что у Гребешкова скоро кончится катушка. Но Никитенко отстал. На половине первого километра он уже не бежит, а смешно топчется на месте. «Мертвая точка. Нужно второе дыхание», — вспоминает он наказ сержанта. Но второе дыхание не появляется, и Никитенко думает, что ему хватило б и первого, если б не проклятый противогаз…

Сапоги путаются в траве. Ах, до чего ж густая, мокрая трава — тут и озерцо рядом… А сейчас не соревнования, а просто тренировка… Ну что ж, если и исключат из команды? Только жаль: посмеются ребята! И — ноги подкашиваются: никакая сила не понесет солдата Дальше…

А позади — треск сучьев и гулкий топот сапог. Сержант Крученых. Ни слова, ни звука. Только хриплое дыхание сквозь противогаз. Словно клещами сжал локоть Никитенки. «Вперед! Делай, как я!» — не услышал, а понял солдат выразительный и без слов сержантский приказ: «Шире шаг!»

Они побежали — в ногу, одновременно ступая на землю. Сержант не выпускал локтя. Он протащил Никитенко сквозь десяток «мертвых точек», и солдату было не до счета — которое дыхание распирает ему грудь: второе или, может, уже двенадцатое… Кажется, он слышал, как под напором выдохов всхлипывает на голове тугая маска…

…На конечном пункте, где полагалось произвести отстрел по мишеням, Никитенко послал пули «в белый свет, как в копеечку». Промазал. Но сержант не корил промахом. А лейтенанту Климову ответил в телефонную трубку:

— Никитенко? Живой! Бегает, как лось, только хруст по лесу!

— Слышь, Кит! Тебя лосем назвали. Это что: повышение?

— Отвяжись, парень! Видишь — кончается Кит, как судак на сковородке…

Никитенко лежал на спине, раскинув руки, выставив к солнцу большой белый живот. Изнемогал. Рядом, разбросанные на кустах, сушились гимнастерка, майка, портянки. Перекур двадцать минут…

— Кит, живот спалишь!..

— Отвяжись. — Кто-то защищал Никитенко: у самого не ворочался язык.

— А что, Гребешок, как думаешь: когда солдату легче служилось: прежде, скажем при Суворове, или теперь?..

— Теперь.

— А почему? Думаешь — автомобили?

— Я тоже так думаю: атомный век! Нажал кнопку… Взвалил мешок на плечо, — и — попер!..

— Мешок-то я попру, — неожиданно отозвался Никитенко.

— Гляди-ка: живой! Значит, сержант не ошибся…

— А я подумал, обманывает Крученых лейтенанта!..

— По-моему, братцы, при Суворове лучше: ни катушек, тебе, ни противогазов!

— Зато штаны узкие.

— Никогда солдату легко не жилось…

— И правильно. Ненужное это занятие: противогаз — к чему он? Другое дело — водолазный костюм… И все же теперь лучше…

— Кит опять помер…

— Отвяжись от него.

— Сегодня он свое дело сделал… А чем же — лучше-то?

— Конечно, не в автомобилях дело. Мы, брат, по таким дорогам ездим, что больше они, то есть автомобили на нас катаются, а не мы на них…

— Это верно. Как на сегодняшней просеке.

— А лучше потому, я думаю… Одним словом, каждый понимает, для чего служит…

— Ну-ну, это ты как комсорг…

— Верно говорит… А если б не понимал, то никто и никогда не заставил бы меня вот эти катушки… и этот вот… резину, одним словом, на голову натягивать!.. Ясно?

— Заставил бы!.. Сержант Крученых… — опять отозвался Никитенко загробным голосом.

И солдаты рассмеялись. Перекур кончился.

Разная бывает вера в человека… Лейтенант Климов и сержант Крученых, вдвоем, так отчаянно верили в людей, что нечаянно могли загнать их до седьмого пота.

Бывало, от усталости шатались, но не падали.

Здоровая физическая нагрузка, здоровый сон и пища и круглые сутки лесной, настоянный на сосне воздух делали железными организм и душу.

Жизнь шла своим чередом, не богатая удовольствиями солдатская жизнь… По вечерам пели, где-нибудь тосковала гармошка, а в курилке, когда собирались там Гребешков и Никитенко с товарищами, ребята грохотали от смеха — на зависть динамитчикам-саперам…

Ожидали большого праздника — юбилея дивизии — ожидали больших учений. Никто не мог предвидеть, что произойдет скорее: праздник или учения? Знатоки предсказывали, что и то и другое совершится в один день: дивизию поднимут по тревоге в день праздника. Знатокам никто не хотел верить.

Люди, в силу своей профессии обязанные помнить о постоянной угрозе страшного несчастья войны, с трудом допускали мысль, что кто-то сможет нарушить их лагерный праздник…

…В конце июля в лесном автопарке рядом с маленькими броневичками связи встали новенькие зеленые грузовики с закрытыми будками вместо обычных кузовов.

По приказанию комбата к машинам назначили отдельного часового. Под их мифическим названием — «Циклопы» — скрывалась радиолинейная аппаратура. На машины поглядывали с любопытством. И вовсе не потому, что ждали от них облегчения солдатской судьбы, хотя, по совести, некоторые надеялись и на это. Кабельные пудовые катушки теперь отслужили свое, и если их оставили в батальоне, то, наверное, только для соревнований: ведь нужно все-таки утереть нос показному взводу Лобастова!..

Вопреки надеждам к новым машинам допустили немногих счастливчиков. Самых грамотных, с десятилеткой или техникумом. Правда, Бубин, с тремя классами, тоже напросился в механики, хотя почему-то со своей просьбой обратился к Гребешкову.

Комсорг не сумел сослаться на свою неправомочность.

— А ты, дружище, с физикой и алгеброй знаком? — спросил он в надежде, что Бубин сам откажется от своего намерения.

— В школе я этого не кончал, — признался Бубин. — Да, говорят, лейтенант Климов очень понятно объясняет… И сам бы я наверстал. Я электротехнику по книжке читал — разбираюсь.

— А как у тебя строевая? — опросил Гребешков, знавший и эту слабость Бубина. — Учти, механикам некогда заниматься шагистикой, а на поверке и с них спросят.

— А ты проверь, — сказал Бубин.

Гребешков скомандовал: «Налево», «Направо», «А теперь пройди мимо той сосны и отдай честь, как будто сосна — командир батальона».

Бубин старательно и точно выполнил команды. Пришлось просить за него. Борюк и Ермаков дали свое согласие, лейтенант Климов принял новичка с громадной охотой. Еще бы! Только такой задачки не хватало взводному для полного счастья!