Ты станешь моей

ГЛАВА 14

Аня

Парень стоит перед моим холстом и не двигается. Он замер, как статуя, перед тем, кого я нарисовала с закрытыми глазами и с открытой душой. Капюшон скрывает часть лица, но я знаю, это точно он.

Тот, кто был в клетке.

Тот, кто дрался, будто не с другими, а с самим собой.

Тот, кто смотрел так, что внутри все ломалось.

Я останавливаюсь рядом. Ноги становятся ватными, как перед прыжком с высоты. Мои руки опущены вдоль тела, дыхание неровное.

Парень ничего не говорит, я тоже. Мы стоим молча, бок о бок, словно в кино, где сцена на паузе.

Я не смотрю на него. Не могу. Даже поворачивать голову страшно — вдруг он посмотрит в ответ?

Но я хорошо чувствую его всем своим телом. Чувствую, как от него исходит тепло, но оно не уютное. Оно жгучее, тревожное, дикое, как от костра, у которого нельзя греться слишком долго.

Запах свежий, терпкий, с ноткой чего-то кожаного, немного табачного, но не сигареты. Приятный. Слишком даже приятный.

Парень стоит спокойно, не шевелится. Но его энергетика, словно оголенный провод: гудит в воздухе, касается кожи, заставляет сердце стучать громче, чем надо.

Я слышу его дыхание. Ровное и размеренное. И от этого становится только хуже.

Потому что я пипец как нервничаю. Я — комок из страха, из интереса и из необычного ощущения, от которого хочется одновременно отступить и шагнуть ближе. Меня реально начинает колбасить.

Перед нами висит портрет. Его тень заполняет полотно, как и заполняет теперь мой разум. Глаза на картине такие же, как в клетке: темные и глубокие, с чем-то выжженным внутри.

Парень на картине смотрит в лицо своей боли, а я стою рядом с ее источником.

Молчание натягивается между нами, как струна.

И я жду. Не знаю чего.

И тут я ломаюсь от такого напряжение, сил больше нет это терпеть.

— Похож? — спрашиваю я тихо, еле двигая губами.

Он не сразу отвечает. Только чуть наклоняет голову, так, что капюшон отбрасывает легкую тень на его скулу.

— Таким ты меня видишь? — хрипло спрашивает он.

Я вздрагиваю, будто меня тронули за обнаженную кожу.

О, его голос…

Мамочки!

Низкий. С хрипотцой, будто сорванный изнутри. В этом голосе нет ласки — только гравий, только опасность улицы. Меня бросает в жар и в холод одновременно.

Я сглатываю, не отрывая взгляда от холста, и киваю:

— Да.

— Ты меня боишься?

— Да, — отвечаю почти беззвучно, но честно.

Парень продолжает не двигаться. Я чувствую, как он смотрит на меня, даже не поворачивая головы.

И вдруг — резкое движение.

Он разворачивается внезапно и без предупреждения. И я, не успев испугаться, тоже поворачиваюсь к нему, чисто на рефлексе.

И наши глаза сталкиваются.

Он смотрит в упор.

В упор!

Я замираю.

Все вокруг размывается, становится ненужным — только его темные глаза. В них не ночь. В них дыра. Бездна, в которую можно шагнуть, и уже не выбраться.

Парень не улыбается и не моргает.

Все внутри меня стягивается в плотный узел. Дышать тяжело. Словно он не просто смотрит, а проникает внутрь. Видит то, что я прячу даже от себя.

И все же... В этих глазах я улавливаю не только тьму. Я не знаю, почему, но хочу дотронуться до него, просто чтобы понять — он настоящий?

Он наклоняется ближе, совсем чуть-чуть. Я чувствую его дыхание на своем лице. Запах снова обволакивает — резкий, мужественный, свежий.

— Интересно, — говорит он тихо, почти себе под нос. — Ты первая, кто не отвел взгляд.

Я растеряно моргаю и не знаю, что ответить.

Он выпрямляется, а потом медленно отводит взгляд, и снова смотрит на картину.

— Сколько ты хочешь за этот портрет?

— Она не продается, — отвечаю сразу же.

Он слегка приподнимает бровь.

— Почему?

Я на долю секунды теряюсь. Я ведь и правда не думала об этом. Решила выставить ее сегодня, потому что иначе бы задохнулась. А теперь кто-то стоит передо мной и хочет купить мое творение, как вещь.

Я выпрямляюсь.

— У всего есть цена, — произносит он уверенно и смотрит мне в глаза.

— Зачем он тебе? — спрашиваю я. — Зачем?

— Хочу сжечь.

— Что? — я почти отступаю назад, но нога неосознанно возвращается на место. — Ты серьезно?

Лицо парня не выдает ни одну эмоцию.

— Я… я всю ночь ее рисовала… — обиженно вырывается у меня. — Ты хоть понимаешь, что она для меня значит?

— Понимаю. Поэтому хочу, чтобы ее больше никто не видел.

В его голосе нет угрозы, нет ярости. Но в его словах чувствуется нечто, от чего у меня бежит холод по спине.

Он говорит это так обыденно, как другие говорят: «Пора уходить» или «Дождь начинается».

— Это…, — я делаю глубокий вдох, стараясь говорить спокойно. — Это просто картина, понимаешь? Рисунок на бумаге. Он не может ничего изменить. Он не опасен.

— Тогда почему ты ее нарисовала?

В горле становится сухо, в висках пульсирует.

Я вдруг понимаю: он видит, что я вложила в этот портрет не просто уголь, а себя.

Я открываю рот, но не знаю, что ответить.

Слишком честно? Слишком сложно?

— Никто не должен ее видеть, — повторяет он мягче. — Никто, кроме тебя.

Он подходит вплотную, останавливается на расстоянии нашего дыхания. Моя спина цепенеет, сердце глохнет от собственного удара.

«Поцелованный тьмой» выше, шире и темнее. И все, что я сейчас вижу, это только его глаза. Он изучает меня, слегка нахмурив бровь, пытается проникнуть в мои мысли, что-то узнать для себя.

Я замечаю на его лице озадаченность.

— Ты…, — он говорит медленно и негромко. И в его голосе больше удивления, чем вопроса. — Ты меня не помнишь?