Ты станешь моей

ГЛАВА 46

Аня

Я стою у длинного деревянного стола, на котором разложено несколько видов пиццы, картошка фри с соусами, разноцветные пластиковые стаканчики и торт в виде боксерской перчатки.

Веселая вечеринка в честь дня рождения Артёма. Пират с гордостью показывает всем свою мастерскую, гирлянды мигают, музыка играет то глуше, то громче.

Артём крутится где-то рядом. Он не пьет, не шумит, ведет себя спокойно, словно праздник не в честь него. Все его уважают, к нему подходят поздравить, хлопают по плечу. Он смущается, хмурится, но держится.

Я даже не знала, что у него столько знакомых, несмотря на его довольно замкнутый образ жизни.

— Классно, что ты его все-таки притащила, — Пират приобнимает меня за шею и делает глоток пива. — С тобой он стал каким-то живым что ли.

Я улыбаюсь, мне хочется в это верить.

Пират сливается в толпе, я контролирую Нику, которая уже стоит рядом с байкером и тычет пальцем в его татуировки на предплечье. Мужчина с длинными волосами что-то увлеченно ей рассказывает.

Затем я ищу глазами моего Поцелованного Тьмой и нахожу. Он стоит в углу, рядом с колонками, что-то чинит вместе с Пиратом. Футболка натягивается на его спине, когда он тянется к проводам. А рядом с ними крутится Лера.

Она уже слегка пьяная, громкая и раздражительно хохочущая. Девчонка подходит к Артёму сзади, кладет ладонь ему на поясницу и медленно ныряет рукой к животу, нагло залезая прямо ему под футболку.

Я напрягаюсь и вижу, как Артём мгновенно замирает. Словно ток прошел сквозь его позвоночник.

Он поворачивается неестественно резко, отшатывается от нее не зло, не агрессивно, а будто его ударили. Он смотрит мимо, словно не видит никого. В глазах — паника, руки подрагивают. Он хватает воздух, не может сделать вдох.

— Артём? — я уже иду к нему. — Все хорошо?

Но он не слышит, он уже тонет в себе и в своей фантомной боли.

— Не трогай меня, — глухо бросает он кому-то и резко уходит.

Он поднимается вверх по лестнице, ведущей на чердак.

— Куда он? — спрашиваю Пирата.

Тот кивает, не успевая даже выдохнуть.

— На чердак. Он всегда так делает, когда устает от внимания.

Но я-то понимаю в чем дело. Дело не в народе, не в вечеринке, а в разболтанных руках Лерки, которые она к нему тянула. Вырвать бы их.

Я уже бегу в сторону чердака, поднимаюсь по скрипучей лестнице, стучу кулаком в закрытый люк.

— Артём! Это я! Аня! Пожалуйста, открой!

Прислушиваюсь, сверху тишина. Внизу орет музыка, все продолжают веселиться.

Я вдыхаю, сдерживая подступившие слезы.

— Артём, открой, пожалуйста, я войду одна. Я помогу тебе.

Секунда, другая, а потом раздается щелчок замка. Крышка чердака приоткрывается, я быстро залезаю наверх, пока никто не решил вломиться сюда.

Здесь царит полумрак, только одна лампа скудно светит под потолком. Запах пыли и дерева.

Артём стоит у стены, опираясь об нее ладонями, шумно дышит, опустив голову вниз.

— Артём…

Он не оборачивается.

— Не надо было подниматься сюда.

Я приближаюсь на носочках, боюсь, что любой звук может привести к катастрофе.

— Ты был не в себе, я испугалась. Я думала…, — я замолкаю.

Он вдруг говорит не своим голосом, хриплым и низким:

— Хочешь знать, что со мной? Тогда смотри.

Артём резко разворачивается ко мне и задирает футболку до груди. Мой взгляд опускается на его живот. Нет, не живот, а рана, оставшаяся навсегда.

Изуродованная кожа, как выжженная кислотой. Швы, впившиеся в кожу и в душу. Мясо, которое когда-то было телом. Я не знаю, что это: ожог? нож? ад?

Я дышу тяжело, потому что боль подступает к горлу. Но не моя, а его. Меня резко бросает в жар, горло сжимает спазм, подступает тошнота.

— Господи, — шепчу я и отворачиваюсь, закрываю рот ладонью, чтобы не закричать.

Чтобы не вырвало.

Слезы выступают на глазах.

— Вот, — с горькой усмешкой произносит Артём, — вот он я, настоящий, Аня.

Я не могу смотреть, ужас давит на грудь. Меня предает собственное тело, будто я предаю его.

— Уходи, — тихо и без злости говорит Артём.

Я тут же вытираю слезы, разворачиваюсь к нему и иду. Шатаюсь, но иду.

— Я не уйду.

Он смотрит на меня непонимающе. В глазах злость, обида, боль, стыд, все сразу.

— Я вижу, как тебе плохо, Аня, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Тебя чуть не вырвало!

Я делаю шаг, он пятится назад.

— Не подходи, — шепчет он. — Надо было показать тебе все это с самого начала. Тогда бы ты убежала быстро и без вопросов.

— Возможно, — я слегка киваю головой.

— Мне не нужна твоя жалость.

— Ее и не будет.

Я подхожу ближе, он снова отступает.

— Я боюсь, да, — признаюсь честно, сжимая пальцы в кулаки. — Но не тебя. Я боюсь потерять тебя.

Он зажмуривается, стискивает челюсть.

— Ты понятия не имеешь, каково это — каждый день смотреть на это… на себя… и думать, почему ты вообще выжил.

— Нет. Не имею. Но если ты подпустишь меня к себе, я постараюсь понять.

Я подхожу к нему, Артём стоит, как вкопанный.

— Сними футболку, — прошу тихо, глядя в его темные глаза.

— Нет, — твердо произносит он.

— Здесь и сейчас, Артём! Сними эту чертову футболку!

Сначала он медлит, а потом резко, будто бросает вызов самому себе, стягивает ткань через голову.

Футболка падает на пол, и я все вижу еще раз. Ярче, ближе, уже не во тьме чердака. Вижу кожу, которая больше не гладкая. Следы, изломы, шрамы как топография боли. Не может быть, что человек такое пережил и остался жив.

Я борюсь с собой.

Лицо горит. Грудь сдавлена, но я не отвожу взгляда. И мое сердце рвется на части. Сколько же он молчал, сколько прятал в себе, пытался все пережить один.

Я делаю еще шаг, Артём не двигается. Я осторожно целую его грудь, словно это священное место. Он сжимается.

— Не надо, Аня, — хрипит он.

Я поднимаю голову, смотрю ему прямо в глаза и говорю правду:

— Видеть тебя таким было страшно. Я не играю в храбрость, мне действительно стало плохо. Это шок. Это боль. Но знаешь, что страшнее всех этих шрамов? Потерять тебя. Потерять тебя навсегда, Артём. Ты выжил, но ты не живешь. Ты прячешься от мира, от меня. А я не хочу жить в мире, где нет тебя.

Его лицо меняется, уголки его губ кривятся в ухмылке.

Я еле-еле прикасаюсь подушечками пальцев к его животу. Он снова зажмуривается, готовится к боли. А я наклоняюсь и целую эти шрамы. Один. Второй. Третий. Все.

Он дышит тяжело, я чувствую, как трясутся его руки.

— Хватит, — шепчет он. — Анюта, ты не понимаешь, что творишь.

Я толкаю его в грудь, он опускается на потрепанный диван. Сажусь сверху лицом к лицу.

— Я понимаю. Я хочу заняться любовью со своим парнем. С тем, которого люблю. Который настоящий и который не идеальный.

Артём смотрит на меня, не доверяет.

— Нельзя? — спрашиваю шепотом прямо в его губы.