Ты станешь моей

ГЛАВА 5

Аня

Сердце выскакивает из груди, когда стук повторяется.

Блин! Это папа!

Только он в нашей небольшой семье не входит ко мне в комнату без разрешения.

Быстро и даже не глядя, заталкиваю коробку обратно, захлопываю дверцу и спрыгиваю со стула. Босые стопы глухо шлепаются о пол.

— Минутку! — кричу, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Я взволнованно поправляю волосы, платье и усаживаюсь на край кровати. Скрещиваю ноги, как будто, так и сидела тут: лениво и рассеянно.

— Входи, пап.

Дверь приоткрывается, и входит папа. Он уже не в форме, на нем простая футболка и домашние штаны, но собранность и военная выправка никуда не исчезли.

Только я замечаю эту разницу, сейчас он просто мой папа. Не полковник. Не гроза военного подразделения. Просто мужчина, который смотрит на дочь с теплом и чуть улыбается уголком губ.

Он спокойно подходит к кровати и садится рядом со мной. Матрас немного пружинит под его тяжестью, и я невольно отодвигаюсь, чтобы ему было удобно.

— Все хорошо? — спрашивает он усталым тоном.

— Угу. Все нормально.

Папа лезет в карман своих штанов и достает что-то небольшое и продольное, кладет мне «это» на колени.

Я тяжело вздыхаю и за малым удерживаюсь, чтобы не цокнуть.

Перцовый баллончик.

— Па-а-а-ап, — тяну я с жалобной улыбкой. — Ты серьезно?

— Серьезно, — чеканит он. — Всегда носи его с собой.

— Зачем?

Он смотрит прямо на меня.

— Потому что город — не сказка, Ань.

— Я уже не маленькая, — тихо говорю я.

— Знаю, — он чуть хмурится, потом проводит ладонью по своему лицу. — Именно поэтому и страшнее.

Папа смотрит на меня долго, потом отводит взгляд.

— Ты у меня одна, — произносит почти шепотом. — И я не могу все проконтролировать. Хоть и хочется.

Он не из тех, кто будет душить опекой, но если что-то случится, мой папа первым встанет между мной и бедой. Я это знаю.

Я беру баллончик, верчу его в руках.

— Ладно, буду носить. Только я и пользоваться им не умею.

— Тут все просто. Здесь есть инструкция по применению. Но запомни одно: распылять на расстоянии вытянутой руки.

Папа демонстративно показывает как.

— И не балуйся с ним. Используй только по назначению. Например, если кто-то полезет к тебе… с поцелуем.

— Пап! — я вскидываю голову, а он улыбается, как будто специально подловил меня.

Мои щеки начинают пылать.

— Все, все, — он поднимает руки, сдается. — Больше не буду. Просто будь осторожна, хорошо?

— Обещаю, — киваю я.

Папа встает, ласково и быстро поглаживает меня по голове.

— Спокойной ночи, Анна.

— И тебе, пап.

Когда он уходит и закрывает дверь, я еще несколько секунд держу в руках перцовый баллончик. Потом кладу его в рюкзак, прямо в передний карман. Там, где кошелек и ключи. Потому что знаю, если он просит, значит, все не просто так.

Параллельно я слушаю, как папа уходит по коридору, тихо и по-военному. Щелкает выключатель в кухне, мама, наверное, накрывает ему ужин. У них слаженный тыл.

А я медленно поднимаюсь, и снова пододвигаю стул к шкафу. Забираюсь, тянусь. Коробка снова в моих руках. Черная и немного пыльная.

Девичьи секретики.

Я осторожно опускаюсь на пол, сажусь, подогнув ноги под себя. Открываю крышку.

В нос ударяет запах, немного пыли, немного прошлого.

Сверху — заколки, какие-то совсем детские. Резинка с плюшевым медвежонком.

Зачем я это храню?

Кусочек засохшей розы, перевязанной ниткой. Жетон из фотокабинки. Сломанный браслет из бисера, который мне подарили в лагере, квиток от билета.

Я улыбаюсь. Перебираю каждую вещицу с нежностью и трепетными воспоминаниями.

Ничего из этого не имеет смысла, но имеет вкус. Вкус чего-то... потерянного.

Я копаю глубже.

На дне лежит фотография. Цвет слегка выцвел. Лица чуть размыты.

На ней — я, мне тут четырнадцать. Точнее... я так думаю.

Рядом стоят пятеро ребят: две девчонки и три мальчика. Все улыбаются. Все молодые.

Провожу пальцем по лицу одной девушки, потом поглаживаю парня в капюшоне.

Откладываю фото, взгляд падает на маленький бархатный мешочек. Я развязываю шнурок.

Мне на ладошку вываливается слегка почерневший серебряный крестик. Цепочка чуть спуталась. Я осторожно распутываю ее, почему-то не хочу, чтобы она порвалась.

На обратной стороне крестика нанесена гравировка. Изогнутыми, чуть неуверенными буквами.

«Моему ангелу Артёму».

Я замираю, холод ползет по спине. Я никогда не носила этот крестик.

Гипнотизирую его, словно он сейчас что-то скажет. Словно в моей памяти что-то вспыхнет.

Я сжимаю крестик в ладони. Сильно. До белых костяшек.

Он молчит, а у меня в голове — белый шум.