Укротитель Драконов

Глава 10

Я кивнул.

Площадка притихла — кто-то всё ещё тёр икры, кто-то пил из кружки, но чувствовал, как изменилось внимание. Тридцать пар глаз, которые только что смотрели кто куда, теперь смотрели на нас. Гарь позвал Падаль отойти. Публично, при всех, средь бела дня. Это было заявление, и все его услышали.

Я встал, отряхнул руки о штаны. Кривой рядом перестал жевать, посмотрел на меня снизу вверх, потом на Гаря, потом снова на хлеб в своей руке.

Мы пошли. Гарь впереди, я на полшага позади. Через площадку, мимо бочек с водой, мимо обожжённых манекенов. Шило у бочки вжался в себя, когда я проходил мимо, будто пытался стать частью дерева. Я не посмотрел на него. Репей сидел у дальнего столба и смотрел из-под бровей. Поймал взгляд на секунду и отпустил.

Тропа уходила за каменный выступ, огибая угол барака, туда, где скала нависала козырьком и открывался вид на Мглу. Серо-лиловая масса лежала внизу, заполняя всё пространство между хребтами, как грязная вода в корыте. Время от времени из неё поднимались рваные языки, лениво облизывали нижние скалы и втягивались обратно.

Гарь остановился у плоского валуна, выступавшего из стены. Привалился к нему плечом, скрестил руки на груди. Посмотрел вниз, на Мглу, щурясь от ветра. Молчал.

Я стоял рядом и тоже молчал. Ждал.

Ветер нёс горечь снизу, першило в горле. Гарь разглядывал что-то в лиловой каше, будто видел то, чего я не видел. Может, и видел. Парень тут дольше, глаза привыкли.

— Зачем позвал? — спросил я наконец.

Гарь не повернул головы. Подержал паузу.

— Молодец, — сказал он негромко. — В бараке. Хорошо держался.

Я не ответил. Ждал продолжения.

Гарь потёр подбородок костяшками.

— Проблема в другом. Репей сам по себе мелкий. Крюк из него выйдет средний, Псарём не станет, не хватит ни мозгов, ни рук. Далеко не пойдёт. Вот только… — Он чуть повернул голову, посмотрел на меня сбоку. — Знаешь, как говорят? Горная Гадюка не сильнее дрейка, но дрейк от её укуса дохнет.

Пауза.

— Завистливый он до костей. И мстительный. Ты его при всех уронил. На полу лежал, хрипел, слюни пускал. Потом три дня в яме сидел. Потом навоз таскал, пока над ним ржали. Такое не забывается. Не у таких, как Репей.

Гарь говорил спокойно и размеренно, глядя на Мглу.

— Раньше он играл. Языком работал, стаю натравливал, сам руки не марал. Теперь ему терять нечего. Авторитет потерян, стая от него отвернулась, в яме посидел. Загнанный зверь, Падаль, а загнанный зверь не думает, а кусает.

— Что, убить захочет? — спросил я.

Гарь повернулся и посмотрел в глаза — спокойно и прямо. Этого хватило, чтобы понять его ответ.

Тишина. Ветер шевелил его чёрные кудри. Внизу Мгла дышала, выпуская очередной язык, который прополз по камню и втянулся обратно.

— Зачем ему это, — сказал я. — Его же накажут. За убийство тут наверняка не по голове гладят.

— Накажут, — согласился Гарь, — если узнают.

Он помолчал, давая мне переварить.

— А если это случится там, где все тайны хоронятся сами… наказывать будет некого.

— Где? — спросил я, хотя внутри уже зашевелилось понимание.

Гарь не ответил. Медленно повернул голову и посмотрел вниз, на Мглу.

Я посмотрел туда же. Серо-лиловая масса лежала внизу, и в ней тонуло всё. Свет, звук, расстояние. Там, внизу, на площадках для купания, где нас строили в ряд и заставляли шагать в эту дрянь, видимость падала до вытянутой руки. Дальше — ничего, ни лиц, ни фигур, ни крика. Мгла жрала всё. И если кто-то в этой каше подойдёт сзади, тихо, с чем-то острым в кулаке — кто увидит? Кто услышит? Псари стоят наверху, на камне возврата, считают головы на выходе. Если одна голова не вернётся — ну, бывает. Мгла забрала. Не первый, не последний. Да если даже потом достанут тело — как узнать кто сделал?

— Во Мгле уже такое было? — спросил я.

Гарь улыбнулся уголком рта, как улыбаются чему-то настолько очевидному, что и спрашивать глупо.

— Первый отсев всегда жёсткий, Падаль. Во Мгле всё было. — Он поковырял ногтем трещину в камне. — Самое простое — подойти к тому, кто тебе очень не нравится. Маленькая заточка, кусок железа, заострённый гвоздь. Всадить под живот или в шею, и уйти. Не нужно добивать, не нужно ждать. У червей закалка слабая, первый круг, тело ещё мягкое. Да и крюк не каждый с таким справится. Открытая рана и Мгла — вещи, которые рядом не живут. Пелена заходит внутрь через порез, через кровь. Закалённый четвёртого круга, может, и выберется. Червь — нет.

Он говорил об этом так, как Костяник говорил о дозировке горечи. Буднично. Как о факте, который существует и с которым нужно считаться.

— Что предлагаешь? — спросил я.

Гарь отлепился от камня, расправил плечи. Посмотрел на меня прямо.

— Быть готовым. На купании держись рядом со мной. Не рядом, как баба за юбку, а в зоне видимости. Два-три шага. Если Репей увидит, что ты не один, скорее всего не полезет. Скорее всего, но не точно.

Он загнул палец.

— При себе иметь что-то. Нож, заточку, камень, хоть гвоздь ржавый. Обязательно. Голыми руками в Пелене ты ничего не сделаешь, даже если успеешь развернуться, потому что там руки немеют, и ноги немеют, и голова плывёт. А пальцы на рукоятке держатся сами, мышечная память, она работает даже когда башка уже плывет.

Второй палец.

— Не отключаться. Мгла давит, тянет в сон, показывает всякое. Плевать. Глаза открыты, по сторонам смотришь, спину к камню, если есть камень. Не закрывай глаза, даже если кажется, что сейчас сдохнешь. С закрытыми сдохнешь быстрее.

Третий.

— Если увидишь, что идёт к тебе, бей первым. Как ты в бараке. Не жди, не спрашивай, не разговаривай. Вошёл в твоё пространство — бей. Тут правил для червей нет, Падаль. Есть те, что наверху устанавливают. А внизу, в Пелене, единственное правило — вернуться.

Я кивнул и помолчал, переваривая. Потом спросил:

— Зачем помогаешь?

Гарь не ответил. Стоял и смотрел на Мглу, на ленивые щупальца, которые ползли по камню внизу. Лицо спокойное, закрытое, как стена. Я ждал, но парень кажется не собирался отвечать.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо.

Гарь хмыкнул. Повернулся, и на его лице была ухмылка, кривая, с прищуром.

— За что — спасибо? Я же отдал приказ, чтоб тебя толпой запинали.

— Знаю, — сказал я. — Знаю, что это ты. Тогда отдал, сейчас помогаешь. Спасибо за то, что помогаешь.

Гарь смотрел на меня, и ухмылка не ушла, но что-то в глазах сместилось — будто ожидал другого ответа, и этот его не то чтобы удивил, но зацепил.

Я кивнул и повернулся, чтобы уйти.

— Стой.

Остановился. Гарь откинул голову назад, упёршись затылком в камень. Помолчал ещё секунду, подбирая слова.

— Ты тогда в бараке говорил, что мы все черви, что грызёмся за кусок мяса, что стадо. — Он посмотрел на меня. — Правду говорил. Они стадо. Ты — нет, и я — нет. А тут лучше держаться вместе, если хочешь реально куда-то выбиться, а не сдохнуть с лопатой навозной в руках.

Гарь оттолкнулся от камня и шагнул ближе.

— Все эти черви, Падаль. Как пришли, так и подохнут. Может, не все, но большинство. Крюки — те же. Знаешь, сколько из тех, кто получил клеймо, доживают до Псаря? Один из десяти. Может. В хороший год. Остальные ложатся по дороге — от тренировок, от Мглы. От драконов.

Парень замолчал. Ветер свистел в щелях между камнями, нёс горечь снизу.

— Ты ещё не видел, как это работает. Кормёжка, чистка, уход — это не просто работа, это вход в клетку к зверю, который тебя ненавидит. Драконы не тупые, Падаль. Они любую слабость читают. Шаг не тот — читают. Руки дрожат — читают. Взгляд отвёл — читают. И злость копят. Долго. Тихо. Там в загонах не только безвольные сидят. Там сидят те, кто ждёт. Неделю, месяц, полгода. Ждут одного момента, когда укротитель ошибётся. Оступится, повернётся не так, замешкается. Секунда. Одна.

Гарь замолчал снова. Лицо стало жёстче и старше, чем обычно.

— Пока ты в Лекарской лежал, одного Крюка дрейк спалил. Каменный, в третьем загоне, тот, который всегда спокойный стоял. Парень зашёл, как обычно, с ведром. Повернулся к поилке. Дрейк ждал этого поворота, а затем одно мощное движение — намордник треснул и все. Видимо, долго ждал и копил. Одно дыхание прямое, в упор. Кости нашли. Остальное — пепел.

Я кивнул. Внутри было тихо — видел это раньше, в другой жизни, в другом теле. Тигр, который три месяца сидел смирно, пока дрессировщик забирал миску, а на четвёртый месяц оторвал ему руку по локоть. Медведица в Костромском центре, которая два года позволяла заходить в вольер, а потом ударила лапой санитарку, которая оступилась на мокром бетоне. Одна секунда. Звери не прощают, они откладывают. И счёт всегда точный.

— Подумаю над твоими словами, Гарь, — сказал я.

Гарь кивнул. Ухмылка вернулась.

Повернулся и пошёл обратно.

Тропа обратно к площадке заняла минуту. Я шёл и думал.

Гарь сделал предложение из расчёта. И это, как ни странно, внушало больше доверия, чем любые тёплые слова.

Я двадцать лет наблюдал стаи. Волчьи, в основном, но принцип везде один. В любой группе, которая живёт под давлением, где ресурсов мало, а опасности много, складывается структура. Альфа, бета, гамма, омега. Не по силе, как думают те, кто смотрел плохие документалки, а по функции. Альфа принимает решения и несёт ответственность за последствия. Бета страхует, подпирает, берёт на себя то, что альфа не может или не хочет делать сам. Гамма — рабочие лошади, основное тело стаи, они следуют за направлением и не задают вопросов. Омега — отдушина, тот, на кого сбрасывают напряжение, чтобы стая не сожрала себя изнутри.

Гарь — альфа, это ясно с первого дня. Он не дерётся за место, не доказывает и не кричит. Он просто занимает пространство, и остальные сдвигаются, но альфа без бета-позиции уязвим. Ему нужен кто-то рядом, кто достаточно крепок, чтобы на него можно было опереться, но не настолько силён, чтобы оспорить лидерство. Кто-то, кто будет прикрывать фланг, пока альфа смотрит вперёд. У волков это обычно второй самец, часто из того же помёта, с которым альфа вырос. Здесь помётов нет, но логика та же.

Репей пытался быть бетой — не вышло. Слишком много шума, слишком мало дела, и стая это почувствовала раньше, чем он сам. Жгут мог бы, но Жгут сам по себе, одиночка, который не лезет в чужие дела и не подставляет плечо. Кривой умён, но не боец.

А я подхожу — не местный, не часть старой стаи, значит, не несу с собой старых долгов и обид. Показал, что могу огрызнуться, показал, что держу удар, не претендую на его место, потому что мне оно не нужно. Мне нужны загоны, нужны драконы, совсем другое, чем власть над тридцатью грязными пацанами в бараке — и Гарь это, похоже, чувствует.

Выгода обоюдная — он получает надёжного второго. Я получаю прикрытие от Репья и доступ к информации, которую Гарь знает, а я нет. Простой обмен.

Площадка открылась за поворотом. Я вышел из-за каменного выступа и снова почувствовал взгляды. Тридцать пар глаз, каждая со своим вопросом. О чём говорили? Что решили? Кто теперь с кем?

Я не стал отвечать ни на один из этих вопросов. Прошёл через площадку, спокойно, вернулся к своему месту у стены и сел. Вытянул ноги и прислонился спиной к скале.

Шило сидел на соседнем камне, метрах в трёх. Руки сцеплены между коленями, пальцы побелели. Смотрел на меня и тут же отводил глаза, снова смотрел, и снова отводил. Губы двигались, будто репетировал что-то.

Я на него не смотрел — не из мести и не из злости. Просто зафиксировал для себя и убрал. Парень ударил меня в почку сзади, когда толпа полезла. Сделал это по понятным причинам, из страха, из расчёта, из того самого шахтёрского отчаяния, которое он носил в себе. Я его понимал, может, даже простил, если бы это имело значение — но значения не имело. Значение имело другое: на кого можно рассчитывать, а на кого нельзя. Шило показал. Кто предал один раз под давлением, предаст и второй, потому что давление здесь не кончится, оно будет только расти, и каждый раз Шило будет выбирать ту сторону, где безопаснее. Это не подлость, а характер, а характер как правило не лечится.

Я отпустил это и стал думать о другом.

Эта лиловая дрянь, что лежала внизу, как океан, и медленно поднималась. Я был в ней один раз, на купании, и помнил ощущения: тяжесть, жар, голоса из ниоткуда, тело, которое отказывает по частям, но я до сих пор не понимал, что это такое. Откуда оно взялось. Почему поднимается. Почему убивает одних за минуту, а других закаляет. Спросить я не мог — любой человек в этом мире, от младенца до старика, знал про Мглу больше моего. Вопрос «а что это вообще такое?» прозвучал бы так же, как если бы в прошлой жизни кто-то спросил меня: «А что такое воздух? Он опасный?» Надеялся, что в следующем разблокированном воспоминании Система подкинет что-нибудь. Хоть обрывок или легенду. Потому что идти вслепую в то, что тебя убивает, и не понимать механику — глупость, которую я себе позволить не мог.

Ладно, мгла подождёт. Есть вещь поконкретнее.

Оружие.

Гарь сказал правильно. Психология психологией, а нож под рёбрами не остановишь спокойным голосом и отведённым взглядом. Нужно что-то при себе. Что-то, за что можно ухватиться, когда пальцы немеют и голова плывёт.

Я скользнул взглядом по площадке. Наверху, в Среднем лагере, есть кузня. Там стучат молотом, там железо, инструменты, заготовки. Но до Среднего лагеря подъём, а купание скоро, судя по тому, как солнце уже перевалило за хребет и тени вытянулись. Не успеть. Есть Костяник, у него в Лекарьской ножи, скальпели, инструменты, можно попросить что-нибудь мелкое, но Лекарьская тоже наверху. Та же проблема.

Здесь и сейчас. Чем я располагаю здесь и сейчас.

Встал, потянулся, как будто разминая затёкшую спину. Пошёл к бочкам с водой, зачерпнул кружку, выпил. Огляделся, не поворачивая головы, одними глазами. Площадка, манекены, бараки, камни. Черви сидели группками, кто-то разговаривал, кто-то дремал. На меня поглядывали, иногда, мельком, но внимание уже рассеялось, новость устарела, жизнь продолжалась. Гарь вернулся на площадку, стоял у дальнего края, к нему подошли двое Крючьев, о чём-то негромко переговаривались. Гарь слушал, потом отмахнулся коротким жестом, и те отошли.

Я двинулся вдоль стены барака, медленно, будто без цели. Мимо мусорной кучи у обрыва, над которой кружились какие то незнакомые чёрные птицы. Мимо ямы-уборной, от которой несло кислым. Мимо сваленных в кучу обломков деревянных шестов, оставшихся от старой полосы препятствий. Глаза работали, перебирали, оценивали. Палка? Не спрячешь. Гвоздь? Не видно. Осколок чего-нибудь? Доски трухлявые, ломаются, но не дают острого края.

Взгляд зацепился за камень. Тёмный, размером с кулак, с одного бока гладкий, с другого сколотый наискось, и скол был острый, с режущей кромкой. Лежал у основания стены, полузасыпанный пылью и мелкой щебёнкой, будто откололся от скалы и упал сюда давно. Я прошёл мимо, не остановился. Вернулся, обошёл по другой дуге. Никто не смотрел, вроде бы. Парень в пяти шагах от меня сидел, привалившись к стене, и ковырял мозоль на пятке. Дальше двое играли в камешки. Ещё дальше кто-то спал, натянув рубаху на лицо.

Я наступил на камень ногой, будто споткнулся. Поморщился, потёр лодыжку — пнул камень вперёд, к углу барака, где тропинка уходила за стену. Выпрямился, пошёл дальше. Ещё один пинок, будто сам по себе. Камень откатился за угол и пропал из виду.

Дошёл до угла, завернул. Здесь между бараком и скалой был узкий проход, шага два в ширину, заваленный мусором и старыми тряпками. Никого. Присел, взял камень. Тяжёлый, плотный, сколотый край острый, палец порезать можно — если сжать в кулаке и ударить, пробьёт кожу. А если ткнуть острым сколом в мягкое, в шею, в глаз, то хватит, чтобы выиграть время.

Я засунул камень за пояс штанов, под рубаху. Неудобно. Холодный, давит на позвоночник, при ходьбе сползает. Поправил, подтянул шнурок потуже. Держится. Плохо, но держится. Рубаха широкая, висит мешком, контур камня не виден, если не приглядываться.

Гонг ударил низко и гулко, раскатился по камню, ушёл в ущелье и вернулся эхом. Я выпрямился, одёрнул рубаху, проверив, что камень не сместился, и вышел из-за барака на площадку.

Народ уже стягивался к центру. Черви поднимались с камней, отряхивали руки, натягивали рубахи. Крючья, которые сидели отдельной кучкой, тоже зашевелились.

Посреди площадки стояли двое, которых я раньше не видел. Одного роста, одного сложения, с одинаковыми острыми лицами и быстрыми глазами. Близнецы. Один сутулился так сильно, что казался на голову ниже, хотя на самом деле был такой же. Лицо лисье, подвижное, взгляд бегал по толпе, считая головы. Второй стоял прямо, челюсть скошена вбок, и когда он заговорил, я услышал щелчок, сухой, как треск сухой ветки.

— Горб, считай, — сказал прямой, и челюсть щёлкнула на букве «ч».

Сутулый провёл пальцем по головам, беззвучно шевеля губами.

— Тридцать два. Одного не хватает, Хруст.

— Кого?

— Жилу. Опять где-то залёг.

— Найдётся. — Хруст повернулся к толпе. Серьга-крюк в левом ухе блеснула. Псари. Оба. — Значит, так. Тренировка по командной работе отменяется. Сегодня внеочередной наряд. Загоны чистить и мясо на корм разделывать. Работаем по двое, пары сами, быстро. Кто не нашёл пару за пол глотка, того ставлю с кем захочу, и поверьте, вам не понравится.

Горб добавил, ухмыляясь:

— Давайте, шевелитесь. Не сватаетесь, невесту выбирать не надо.

Толпа задвигалась. Люди потянулись друг к другу, привычно, по старым связкам. Кривой шагнул к рослому парню с клеймом, тот кивнул. Двое Крючьев, которые всегда сидели вместе, встали плечом к плечу. Тихоня подошла к Шило, тот дёрнулся, посмотрел в мою сторону, потом на неё, и кивнул. Хвост пристроился к какому-то Червю, тот поморщился, но промолчал.

Гарь уже стоял со Жгутом. Плечом к плечу, будто так и было задумано — на меня не посмотрел.

Я огляделся. Пары складывались быстро, площадка пустела на глазах, непарные стягивались к центру, и через полминуты нас осталось двое. Я и Репей.

Парень стоял в пяти шагах от меня, руки вдоль тела, плечи подняты, челюсть стиснута. Смотрел в сторону, мимо меня, мимо всех, в стену. Но я видел, как подрагивает мышца на его шее, и как пальцы правой руки сжимаются и разжимаются.

— Ну вот и славно, — сказал Горб. — Парочки нашлись. Не теряем время. Наверх, все, живо!

Колонна двинулась по лестнице. Я шёл рядом с Репьём. Не рядом в смысле плечом к плечу, а в одном потоке, в паре шагов друг от друга, как двое, которых связали одной верёвкой и заставили идти в одну сторону.

Забавно, если подумать — никто не захотел встать с Репьём. Ни один человек из тридцати с лишним. Неделю назад он натравливал на меня половину барака, а сегодня от него шарахались, как от прокажённого. Потому что проиграл. Не просто проиграл, а проиграл публично новому мясу, Падали, лёжа на полу, хрипя. Стая такое не забывает. Проигравший лидер падает ниже омеги, потому что омегу хотя бы жалеют, а проигравшего лидера презирают. С ним не хотят стоять рядом, потому что его поражение заразно. Побудешь рядом — и на тебя ляжет тень чужого позора.

Со мной тоже не встали, но по другой причине. Я был новый элемент, которого стая ещё не считала. Не свой, не чужой, не сильный, не слабый. Тот, к которому подошёл Гарь и увёл за скалу. Что это значит? Никто не знал. А в стае неизвестное опаснее враждебного, потому что враждебное хотя бы предсказуемо.

Лестница поднималась круто. Мимо каменных стен с высеченными нишами для факелов. Дневной свет бил сверху, и по мере подъёма воздух становился чище, горечь отступала, дышалось легче.

Загоны открылись справа, за поворотом. Знакомый ряд клеток, высеченных в скале, железные решётки, тяжёлые цепи. Из клеток доносился шум: шипение, глухое ворчание, скрежет когтей по камню. Драконы чуяли мясо и нервничали.

Перед загонами, на расширении тропы, стоял грубый деревянный стол. Длинный, сколоченный из нетёсаных досок, потемневших от крови и времени. На столе лежали разделочные доски, толстые, с глубокими порезами от ножей, и тут же, в ряд, ножи. Тяжёлые, с широкими лезвиями и деревянными рукоятями, обмотанными полосками кожи.

Двое здоровых мужиков в кожаных фартуках, заляпанных бурым, тащили куски мяса из бокового прохода. Туши, разрубленные на четверти, мясо тёмное и жёсткое. Швыряли на стол, и доски стонали от веса.

Горб встал у края стола и заговорил:

— Значит, так. Ножи берём по одному. Режем мясо на куски с ладонь, не больше. Кости откладываем отдельно, потроха отдельно. Требуху в бочку у стены. Нарезали, складываем в вёдра, вёдра несём к загонам. По двое: один режет, второй несёт. Потом меняетесь. Пары не ломать. Ножи не терять. Кто потеряет нож, тот его стоимость отработает до конца месяца. Вопросы?

Тишина.

— Вопросов нет, — констатировал Хруст, щёлкнув челюстью. — Разбираем.

Черви и Крючья потянулись к столу. Каждый брал нож, взвешивал в руке, кто-то проверял лезвие большим пальцем. Я взял свой. Тяжёлый и удобный, рукоять ложилась в ладонь плотно. Лезвие шириной в три пальца, заточено грубо, но остро. Годится.

Репей взял нож следом. Я видел краем глаза, как его пальцы обхватили рукоять, плотно, со знанием. Большой палец лёг на обух. Так держат не разделочный нож, а оружие. Может, привычка, а может и нет.

Мы встали у стола друг напротив друга. Между нами лежал кусок туши, тёмно-красный, с белыми прожилками. Я начал резать, вгоняя лезвие в мясо, отделяя куски нужного размера. Работа привычная, руки помнили, как обращаться с ножом, хотя последний раз я разделывал тушу в другой жизни, на полевой кухне в тайге.

Из загонов доносились звуки. Один дракон рычал низко и протяжно, утробным басом, от которого вибрировала скала под ногами. Другой шипел, как закипающий чайник. Третий бил хвостом по решётке, железо гудело. Пять или шесть Псарей ходили вдоль клеток с кнутами и длинными шестами, покрикивали, стучали по прутьям. Усмиряли.

Я резал мясо и понимал, что разделка рядом с загонами выбрана не случайно. Запах свежей крови доносился до драконов, и они сходили с ума от голода. Каждый рык, каждый удар хвоста, каждый плевок пара в сторону решётки были реакцией зверя, которого дразнят едой и не дают. Это делалось намеренно. Голодный дракон, доведённый до предела, а потом получивший мясо из рук человека, запоминает одну вещь: еда приходит от них. Классический метод формирования зависимости через контролируемый голод. Работает на любом хищнике, от волка до тигра. Жестоко и эффективно. Цирковые дрессировщики пользовались этим веками.

Нож входил в мясо, кровь текла по доске, стекала на камень. Я складывал куски в ведро, ровно и методично. Репей напротив делал то же самое. Молча. Лезвие его ножа мелькало быстро, он резал умело, точными короткими движениями. Между нами была доска, мясо и два ножа, и тишина, которая звенела громче любого крика.

— Эй, Падаль.

Шёпот. Тихий, сквозь зубы, как разговаривают в строю, когда рядом стоит надзиратель.

Поднял глаза. Репей смотрел на меня, нож в его руке замер на полпути к мясу.

— Знаешь, почему я Репей?

Я не ответил. Ждал.

— Не потому, что колючий. — Он чуть наклонился вперёд, лезвие поблёскивало в кулаке. Голос тихий и ровный, без злости, что иногда хуже, чем злость. — А потому, что если зацеплюсь, не отцеплюсь. Не отпускаю. Никогда. Хоть год пройдёт, хоть два. Прилипну и буду рядом, и ты не узнаешь когда, и не узнаешь откуда. Вот это я — Репей.

Из загонов рявкнул дракон, протяжно, с надрывом. Железо загудело.

— Шевелимся! — Голос Хруста ударил по площадке. — Чего встали, как каменные? До купания всё должно быть готово! Режем, несём! Живо!

Репей опустил глаза и продолжил резать мясо.