Укротитель Драконов

Глава 17

Тренировка прошла знакомо. Каменный поток, бег змейкой, манекены, били по обмотанному тряпьём столбу.

Никто со мной не разговаривал.

Черви обтекали меня. Приказ Руки висел над головой, и связываться с «помеченным» никто не хотел. Даже Шило, который чистил загоны рядом ещё вчера, теперь держался на расстоянии трёх шагов и старательно смотрел в другую сторону.

Только Тихоня дважды оказывалась рядом — при смене упражнений, когда все перестраивались. Первый раз шёпотом, едва шевеля губами:

— Дрейк поел?

Я покачал головой, не глядя на неё.

Второй раз — уже на бегу, плечом к плечу, на повороте змейки:

— А завтра пойдёшь к нему?

Я не ответил, не потому что злился — просто не нужно ей это. Чем меньше людей знают, чем меньше связей, тем меньше уязвимых мест. Тихоня, похоже, поняла. Или не поняла, но отстала.

После тренировки нас отпустили на короткий отдых перед купанием. Полчаса — сесть, продышаться, попить воды. Черви расползлись по площадке кто куда, кто-то привалился к стене, кто-то лёг на камень, раскинув руки. Я нашёл место у дальнего края, где скала образовывала неглубокую нишу, сел, упёрся спиной в холодный камень и закрыл глаза.

Система мигнула на краю зрения.

[ПРОГРЕСС ЗАКАЛКИ: 50 %]

[Порог достигнут]

[Магазин Воспоминаний: доступна разблокировка]

[Доступные лоты:]

[1. Память носителя — 10 очков]

[2. Знания о мире — 10 очков]

[Текущий баланс: 10 очков]

Пятьдесят процентов. Двойная Горечь с добавками Костяника сделала своё дело — тело перешагнуло порог.

Память носителя я уже покупал. Три ритуала, три молчащих яйца, лицо деда и белые бельма шаманки. Хватит пока. Мне нужно понимать мир, в котором я оказался, а не ковырять чужие раны.

Знания о мире.

Подтвердил мысленно и мир вывернулся наизнанку.

Удар пришёл под рёбра, как будто кто-то всадил кулак под диафрагму и провернул. Я согнулся, рот открылся, но воздуха не было — только жар, растекающийся по телу от солнечного сплетения к затылку.

Потом образы, что шли волнами, наслаиваясь друг на друга, и каждая волна несла с собой чей-то голос. Голоса стариков у костра, шёпот шаманов в дыму курильниц, скрип пера по жёлтому пергаменту. Обрывки песен на языке, которого я не знал, но понимал — так, как понимаешь музыку, не зная нот.

Первая волна про Мглу.

Она появилась две тысячи лет назад. Об этом говорили все легенды, расходясь только в деталях. Однажды мир был другим: равнины, реки, леса до горизонта, города из белого камня, и драконы жили рядом с людьми — рядом, а не под ними, не над ними. Потом пришла Пелена. Поднялась или упала, разлилась или выдохнулась — разные племена рассказывали по-разному. Равнинные цивилизации захлебнулись в ней за считанные годы. Выжили те, кто был в горах, и те, кого драконы унесли на спинах.

Вторая волна — глубже.

То, что скрыто под Мглой, руины, затонувшие города и дороги, ведущие в никуда. Но под ними, под самым дном, где Пелена густеет до состояния камня, лежит нечто живое. Легенды горных племён, передаваемые из уст в уста тысячи лет, говорили об этом с абсолютной уверенностью, как о восходе солнца.

Семь Первородных.

Семь драконов, которые были до всех драконов. До виверн и дрейков, до штурмовых и Владык. Существа размером с горные хребты, чьи спины — это и есть дно мира. Мгла — их дыхание во сне, или их сон, ставший дыханием, легенды путались в формулировках, но сходились в главном: Первородные спят, и пока они спят, Мгла существует.

У каждого было имя. Первозданный — тот, кто лежит глубже всех, чей сон тяжелее всех, а дыхание гуще. Пепельная Мать — под вулканами юга, в жидком огне, который люди зовут магмой. Ледяной Вздох — на севере, под вечными льдами. Глубинный — червь, пронизывающий мир, чьё шевеление люди зовут землетрясениями. Хранитель Разломов — единственный, о ком легенды говорили с теплотой: он держит Мглу, не даёт ей подняться быстрее, охраняет какие-то «Последние Врата». Говорящий — голос без тела, шёпот в Пелене, который слышат Мглоходы. И последний — Тень Конца, о которой упоминали один раз, но знание было мутным и неразличимым.

Третья волна про Договор.

Когда-то люди и драконы жили вместе. Люди давали что-то (легенды забыли что), а драконы защищали мир от того, что ворочалось внизу. Или от самой Мглы. Или от Первородных, которые могли проснуться. Договор держал равновесие, а потом люди его нарушили.

Как — тоже забылось. Одни говорили, что люди начали ломать драконов, и Первородные отвернулись. Другие, что люди нашли способ красть силу у драконов, и за это были наказаны. Третьи, что никакого предательства не было, просто цикл. Мир дышит: расцвет, падение, Мгла, очищение, снова расцвет.

Волны схлынули. Я сидел в нише, мокрый от пота, и смотрел на серый камень перед собой. Дышал открытым ртом, пока сердце замедлялось.

Минуту просто сидел, пока образы укладывались, ложась в голову слоями, как осадочные породы: факт поверх легенды, легенда поверх мифа, миф поверх чего-то совсем уж древнего, у чего и названия не было.

Семь Первородных. Семь спящих драконов на дне мира. Мгла их дыхание.

Часть меня, та, что читала научные статьи, проверяла гипотезы, спорила с коллегами о когнитивных способностях врановых — эта часть сказала: красивая сказка. Мифология примитивных обществ, объясняющая непонятное через одушевление. Землетрясения — червь ворочается. Мгла — кто-то дышит. Стандартная модель: страшное становится менее страшным, если у него есть лицо и имя.

Я почти согласился.

Потом вспомнил Грозового дрейка, в чешуе которого пульсировали настоящие молнии. Вспомнил Багряного на арене — пар из пасти, жар, от которого плавился воздух. Откуда в живом организме берётся разряд такой мощности? Какая биохимия объясняет огонь, рождающийся внутри тела без топлива, без окислителя, без ничего?

Никакая.

Этот мир работал по своим законам. Мгла существовала, драконы дышали стихиями, люди менялись от контакта с ними — обрастали чешуёй, видели в темноте, жили во Мгле неделями. Всё это было настоящим. Я стоял в этом по колено каждый день.

Так почему спящие Первородные — сказка?

Ответа не было, и это, пожалуй, честнее, чем любой ответ.

Я встряхнул головой, отгоняя остатки образов. Хватит, легенды потом, а сейчас Мгла.

Если Первородные существуют, если Пелена — действительно чьё-то дыхание, то каждое погружение — это контакт с чем-то живым, древним и огромным. И значит, к нему можно подойти так же, как к любому зверю: не бороться, не бежать, а слушать. Впускать в себя, наблюдать, запоминать ощущения.

Решено. Сегодня полная концентрация — никаких призраков, никаких голосов из прошлого. Только Мгла и я.

Построение на площадке для купания.

Серо-лиловая масса внизу дышала привычно — тяжёлые языки ползли по камню, оставляя маслянистый след. Воздух горчил, першило в горле. Ветер стих, и от этого казалось, что Пелена подобралась ближе, чем обычно.

Черви стягивали рубахи, бросали на камни у края. Тела худые, жилистые, в синяках и ссадинах, мелькали серой кожей в тусклом свете. Девушки оставались в коротких накидках-обмотках на груди. Тихоня стянула рубаху деловито, сложила аккуратно, положила на камень. Рёбра проступали под кожей, как прутья клетки.

Я стащил свою, скомкал, кинул поверх чужих. Холодный воздух обжёг мокрую от пота спину.

Встал на место — третий ряд, ближе к правому краю, рядом с Гарью, тот стоял справа, скрестив руки на груди, глядел на Пелену с тем спокойным выражением, с которым опытный пловец смотрит на воду.

Шорох слева. Кто-то встал рядом, плечом почти вплотную.

Репей. Лицо каменное, челюсть сжата, желваки перекатываются. Смотрел перед собой, на Мглу, а на меня ни взгляда. Просто встал и стоял, будто так и надо. Будто это его место.

Между лопатками прошёл холодок.

Гарь скосил глаза на меня без выражения. Посмотрел на Репья, затем братно на Мглу. Всё.

Трещина вышел вперёд, кашлянул, сплюнул с обрыва в Пелену. Выпрямился, насколько позволяла сгорбленная спина, и оглядел строй.

— Сегодня стоим на четверть глотка дольше, — голос шамкающий, но слышно было каждое слово. — Каждый круг. Так что собрались.

Пауза. Выцветшие глаза прошлись по лицам.

— Продышитесь сейчас. Почувствуйте камень под ногами. Он твёрдый, и он никуда не денется. Вы на нём стоите, и будете стоять, когда полезете обратно.

Он прошёл вдоль строя, медленно, постукивая костяшками по чужим плечам — выпрямись, грудь шире, дыши.

— Вы — Железо. Слышите? Никто за вас закаляться не будет. Ни мать, ни отец, ни тот, кто вас сюда отправил. Вы родились в мире Мглы, и вы научитесь с ней жить. Или она вас сожрёт. Третьего нет.

Тишина. Только Пелена внизу шевелилась, выпуская рваные щупальца, и запах золы поднимался оттуда, густой и горький.

Я чуть сдвинулся вправо, ближе к Гари. Наклонил голову, чтобы голос не ушёл дальше, чем нужно.

— Гарь. Слушай, видел, как ты дышал в прошлый раз во Мгле. Короткий вдох, пауза, длинный выдох. Это ведь не просто так. Научи.

Сказал как есть, попросил, потому что хотел научиться и потому что он умел то, чего я пока не умел.

Гарь повернул голову и посмотрел внимательно. Чёрные глаза, ожог на щеке. Молчал.

Я чувствовал взгляд Репья — слева, тяжёлый, как камень на шее. Он смотрел на нас, не поворачивая головы, только глаза в нашу сторону.

Гарь это заметил. Повернулся к Репью.

— Чего вылупился? Мгла ждёт. Вот о чём думай.

Репей хмыкнул через нос и отвернулся.

Гарь выждал секунду. Убедился, что Репей отвернулся. Потом наклонился ко мне, и голос его стал почти беззвучным.

— Вдох носом, короткий. Считай «раз». Задержи на «два». Выдох ртом, тянешь на «три-четыре». Выдох длиннее вдоха, всегда. И выдыхай через зубы, чтоб воздух шёл тонко, со свистом. Мгла заходит с вдохом, а выходит с выдохом. Чем длиннее выдох — тем больше выгонишь.

Он говорил быстро, скороговоркой, глядя при этом на Пелену, будто просто стоял и щурился на лиловую муть. Руки скрещены на груди.

— И ещё. Когда вдыхаешь — живот вперёд, рёбра в стороны. Когда выдыхаешь — живот к хребту, сжимай, как будто выдавливаешь из себя. Понял?

— Понял.

— Ну и всё.

Гарь отступил на полшага, восстанавливая дистанцию. Снова просто Крюк, стоящий в строю и ни с кем не разговаривающий.

Я прогнал в голове: короткий вдох носом — раз, задержка — два, длинный выдох через сжатые зубы — три-четыре. Живот вперёд на вдохе, к хребту на выдохе. Похоже на диафрагмальное дыхание, которому учат ныряльщиков-фридайверов. Или на технику, которой я пользовался сам, когда нужно было замедлить пульс рядом с нервным зверем. Но с привязкой к Мгле, к тому, что она «заходит с вдохом и выходит с выдохом» — это было чем-то другим, чем-то, что я не мог объяснить из прежнего опыта.

Гонг ударил.

Медный голос раскатился над площадкой, отразился от скал и ушёл в Пелену, где утонул без эха. Трещина махнул рукой — вперёд.

Строй двинулся к краю. Босые ноги на мокром камне, маслянистый налёт под пальцами. Я дышал. Вдох носом — раз, задержка — два, выдох через зубы, тонкий, длинный — три-четыре. Живот вперёд, живот к хребту.

Первые ряды уже вошли. Лиловая муть сомкнулась над их головами, и люди исчезли, будто их и не было. Камень под ногами стал скользким, горечь ударила в нос, и глаза заслезились.

Мгла коснулась ступней. Тёплая тяжесть, покалывание, знакомое ощущение мокрой глины, обволакивающей щиколотки. Я шагал вниз по пологому спуску, и Пелена поднималась — колени, бёдра, живот.

Рык пришёл снизу.

Глубокий, утробный, такой низкий, что я почувствовал его рёбрами раньше, чем услышал ушами. Будто что-то огромное зевнуло на самом дне, и звук поднялся сквозь толщу Пелены, теряя форму, но сохраняя силу.

Я оглянулся. Черви вокруг меня спускались, и на их лицах я видел одно и то же: стиснутые зубы, расширенные глаза, напряжённые шеи. Каждый слышал своё. У парня справа дрожали плечи. Девушка через двоих от меня зажмурилась и тут же распахнула глаза, видимо вспомнив инструкцию Трещины — глаза открыты всегда.

Морок, просто видения. Мгла давит на мозг, материализует страхи, я это знаю, я через это проходил уже несколько раз.

Знание помогало, пока Пелена была по пояс. Когда поднялась до груди, знание стало словами, а слова стали пустым звуком.

Дышать. Вдох — раз, задержка — два, выдох через зубы — три-четыре.

Мгла накрыла с головой и мир исчез. Серый камень под ногами, лиловая муть вокруг, и больше ничего. Тишина, набитая ватой, и сквозь неё — далёкий гул.

Я дышал. Живот вперёд, живот к хребту, тонкий свист между зубами на выдохе, и почувствовал разницу.

Что-то менялось внутри с каждым циклом. Тело тяжелело, но по-другому, чем раньше. Раньше тяжесть была давящей, сминающей — Мгла наваливалась и гнула к земле. Сейчас будто проходила через лёгкие и оседала где-то в центре, в солнечном сплетении, и там уплотнялась. Как будто внутри появлялся стержень или камень. Что-то, на что можно было опереться, когда ноги начинали подгибаться.

Опора, вот что это было — дыхание Гаря давало опору.

Шагнул глубже. Камень под ногами уходил вниз, мгла густела, и холод пробирался в кости, от которого мышцы начали подёргиваться сами мелкой дрожью. Зубы хотели стучать. Я сжал челюсти и продолжил дышать через узкую щель.

Рука нащупала камень за поясом и сжал. Пальцы обхватили его, и от этого стало чуть легче.

Репей стоял рядом со мной в строю слева. Если вошёл во Мглу одновременно со мной, он сейчас где-то здесь, в двух-трёх шагах.

Я повернул голову влево. Лиловая муть, густая и неподвижная. Ничего. Силуэты мелькали на краю зрения, расплывчатые, лишённые формы. Тени, проскальзывающие в тумане. Одна совсем близко — рукой дотянуться. Рука дёрнулась, камень рассёк воздух. Пусто. Тень растаяла.

Дышать. Опора внутри держала. Стержень в солнечном сплетении пульсировал в ритме дыхания, и тело перестало дрожать. Ноги стояли твёрдо, камень в кулаке грелся от ладони.

Тень сбоку сгустилась. Обрела плечи, голову и руки. Силуэт шёл ко мне, медленно, и с каждым шагом становился плотнее и реальнее. Рык из глубины нарастал, вибрировал в костях черепа, и сердце сжалось так, что в груди стало тесно.

Камень перед собой. Рука с ним на уровне груди, локоть согнут, вес на задней ноге. Дышать.

Рядом с силуэтом появился второй, правее третий, ещё один, ещё. Пять фигур, шесть проступали из лиловой мути, как пятна чернил на промокашке, расплывчатые и одновременно настолько присутствующие, что кожа на затылке стянулась.

Толпой, прямо во Мгле, где не видно ни черта и никто не услышит.

Морок. Это морок, Мгла лепит из страха фигуры и подсовывает их, я это знаю. Но Репей стоял рядом в строю. Входил одновременно со мной. Он где-то здесь, и у него есть возможность собрать людей и договориться.

Исключать нельзя.

Передняя тень двинулась вперёд, отделившись от остальных. Я вскинул камень выше, ноги чуть расставил, центр тяжести ниже. Дышал через зубы — раз, два, три-четыре. Опора внутри дрожала, но держала.

Тень приближалась. Два шага. Полтора. Лиловая муть истончилась между нами, и из неё выступило мамино лицо.

Русые волосы, убранные за уши. Морщинки у глаз, которые появлялись, когда она улыбалась, а теперь были просто морщинками на неподвижном лице. Серые глаза — точно такие, как помнил, даже родинка на левой скуле.

Она умерла, когда мне было двадцать шесть. Рак поджелудочной, восемь месяцев от диагноза до конца. Я приезжал каждые выходные в Тагил, сидел у кровати, а она держала меня за руку и говорила, что всё будет хорошо. И я кивал, хотя мы оба знали.

Она стояла передо мной во Мгле, в метре, и протягивала руку — ладонью вверх, как протягивала, когда я был маленький и мы переходили дорогу. Я видел каждую линию на её ладони. Видел обручальное кольцо, которое она не снимала даже после смерти отца.

Тело окаменело. Ноги вросли в камень, руки упали, и камень выскользнул из пальцев сам, бесшумно. Я стоял и смотрел на неё, и внутри всё замерло, даже дыхание, даже опора.

Мама.

Тьма лопнула. Мгла плеснула, как вода от прыжка, и что-то тяжёлое метнулось ко мне. Тело среагировало раньше головы — я дёрнулся назад, и что-то просвистело у лица, обдав воздухом щёку. Удар мимо, вскользь, ткань рубахи на плече хрустнула.

Настоящий живой человек, с весом и запахом — пот, железо, злость. В руке что-то тёмное, угловатое. Замах — второй удар, сверху. Я отпрыгнул, пятка скользнула по мокрому камню, устоял.

На долю секунды Мгла раздвинулась, и в лиловом сумраке проступило лицо. Коренастый лоб, сжатый рот, глаза узкие и бешеные.

Репей.

Мгла сомкнулась. Лицо пропало, будто захлопнулась дверь. Лиловая муть, пустота, гул из глубины.

Я стоял, и сердце било в рёбра так, что отдавало в горло. Руки пустые. Камень где-то на дне, под ногами, в этой склизкой темноте.

Было это или нет?

Морок исчезает, не причиняет реального вреда, а этот попал. Ткань на плече треснула, воздух хлестнул по щеке, инерция чужого тела меня назад. Моя пятка поехала по мокрому камню. Морок не сдвигает с места, не рвёт одежду.

Это был Репей. Настоящий.

А мать? Мать стояла передо мной, и я бросил камень. Мать появилась за секунду до удара, отвлекла и обезоружила.

Мгла дала ему прикрытие, или всё совпало, и морок с атакой наложились друг на друга случайно. Я не знал. Во Мгле нельзя знать наверняка.

Система мигнула красным.

[ВНИМАНИЕ]

[Время до потери сознания: 25 секунд]

[Рекомендация: немедленный выход]

Двадцать пять секунд. Я стоял, вглядываясь в лиловую муть, туда, где секунду назад было лицо Репья. Пусто. Мгла сомкнулась, и в ней шевелились только тени.

Камень. Мне нужен камень.

Я присел, выставив перед собой левую руку, и правой зашарил по дну. Пальцы скользили по мокрой поверхности, покрытой тем маслянистым налётом, который Мгла оставляла на всём, к чему прикасалась. Мелкие камешки, щебень, трещины в породе. Ничего крупнее ногтя. Ладонь проехала влево, вправо, дальше. Грунт под пальцами чавкнул, как болотная жижа, и пальцы провалились во что-то холодное и вязкое.

Нет камня. Соскользнул, укатился, провалился в трещину — какая разница. Нет.

Гонг.

Медный голос ударил сверху, приглушённый толщей Пелены, и тут же — Система.

[Время до потери сознания: 10 секунд]

[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

[Немедленный выход]

Десять. Забудь камень. Вставай. Иди.

Я рванулся вверх, ноги разъехались на склизком камне, колено ударилось о породу, боль прострелила до бедра. Выпрямился. Где верх? Уклон. Площадка шла под уклоном вверх, к берегу, я спускался лицом к Мгле, значит берег за спиной, но я поворачивался в разные стороны, потерял ориентир. Развернулся и шагнул.

Дышать. Вдох — раз, задержка — два, выдох — три-четыре. Опора внутри, опора под ногами. Стержень в солнечном сплетении пульсировал, слабый, как догорающий фитиль.

Шаг, ещё шаг. Мгла вокруг тянулась и тянулась, поверхности не было. Лиловая муть со всех сторон одинаковая, будто шёл на месте.

Ещё шаг — нога подвернулась, устоял. Где берег? Сколько шагов — десять, двенадцать? Я прошёл уже пятнадцать. Или десять. Или пять. Во Мгле расстояние плыло, растягивалось, и считать шаги трудно.

Может, я иду в другую сторону.

Четыре секунды. Три. Конечности немели, сначала пальцы на руках, потом ступни, потом — выше, к запястьям и щиколоткам, будто тело выключали по частям, от краёв к центру. Сознание тускнело. Гонг звучал где-то в голове, далёкий и тающий, как эхо в горах, которое отражается от стены к стене и с каждым разом становится тише.

Два.

Колени подогнулись. Камень ударил в ладони — я упал на четвереньки, и это было последнее, что почувствовал. Холод камня и тишина, накатившая со всех сторон.

Тьма.

Фиолетовая, глубокая, бархатная, без дна и без верха. Она была всегда — до того, как появились слова, до того, как появилось «я», до всего. Вечность, которая не начиналась и не заканчивалась, а просто была, смерть выглядела именно так — тёмно-лиловой и тихой, и в этом была своя правота.

Потом в этой тьме что-то шевельнулось.

Огромное, тёмное и живое. Будто что-то, лежавшее на дне вечности, перевернулось на другой бок — с усилием, от которого сама тьма качнулась волной. Протяжный вздох прокатился через всё пространство, густой и тёплый, как выдох спящего великана, и фиолетовая чернота колыхнулась от него.

Первородный. Мысль пришла откуда-то из глубины, спокойная и ясная, как будто я всегда это знал.

Вздох затих, тьма успокоилась, и тогда в ней появился свет.

Голубая точка, как звезда сквозь облака. Она двигалась быстро, с каждым мгновением ближе, а вместе с ней нарастал тоникий звук.

Точка росла. Свет усиливался, и в нём проступали контуры — крылья, длинное тело, гребень с зубцами, загнутыми назад. Голубые прожилки пульсировали по всей фигуре, как молнии, бегущие по грозовому небу.

Грозовой дрейк летел. Крылья распахнуты, широкие и целые, серо-синяя чешуя горела голубым в фиолетовой тьме. Ни клетки, ни намордника, ни цепей. Свободный и живой, такой, каким он должен быть.

Дрейк кружил надо мной в этой бесконечной тьме, описывая широкие дуги, и кричал. Голос звенел пронзительно — здесь, на свободе, этот голос заполнял всё пространство и звучал как приветствие или как зов.

Я хотел ответить. Открыл рот — и понял, что дыхания нет. Грудь пуста. Лёгкие замерли, и воздух не двигался ни внутрь, ни наружу. Тело, если оно ещё существовало, молчало.

Дрейк кричал. Голос менялся — то высокий и звенящий, то низкий и грудной, с переливами, которые складывались в рисунок. Он говорил что-то, обращался ко мне, и в этих звуках была структура, паузы и ударения, повторы, как бывают в речи, когда хочешь, чтобы тебя поняли.

Я не понимал.

Губы шевелились, но из горла не шло ничего — пустота. Слова застревали где-то между мыслью и телом, в том месте, где раньше было дыхание. Я хотел сказать — не понимаю, подожди, повтори, но мог только смотреть, как зверь кружит в фиолетовой бездне, и кричит мне то, что я не в силах разобрать.

Свет гас. Тьма наползала с краёв, сжимая пространство, голубое сияние дрейка тускнело вместе с ней. Тело, или то, что от него осталось, проваливалось куда-то вниз, в густое и тёплое, последние мысли таяли.

Грозовой перестал кружить — сложил крылья, его тело вытянулось в стрелу, и он пошёл вниз ко мне. Стремительно, со свистом рассекаемого воздуха. Крылья распахнулись надо мной, широкие, закрывшие всю тьму, и голубой свет хлынул сверху. Гребень с пульсирующими прожилками. Серо-синяя чешуя, горящая изнутри. Лапы мощные, с длинными пальцами и когтями, загнутыми крюками, — потянулись ко мне.

Когти сомкнулись вокруг груди, вокруг плеч — крепко, до боли. Боль была настоящей, и от неё вернулось что-то похожее на ощущение тела. Рывок. Тьма дёрнулась вниз, и мы полетели вверх, сквозь фиолетовую толщу, которая расступалась перед ним, как вода расступается перед камнем. Ветер бил в лицо, тёплый, с запахом грозы, а в лёгких шевельнулось что-то похожее на дыхание.

Грозовой, спасибо. Хотел сказать это, но горло его не выпускало, а Дрейк кричал и тянул меня всё выше. Тьма вокруг светлела, из фиолетовой становилась серой, из серой — белой, и где-то далеко наверху угадывался свет.

Тошнота пришла волной из живота, подкатила к горлу, отступила на мгновение — и ударила снова. Меня вывернуло наизнанку, и свет, и тьма, и когти дрейка, и крик — всё смешалось в одно.

Мокрый и холодный камень. Щека мокрая, рот полон кислой горечи, тело содрогается от спазмов.

Я лежал на боку. Перед глазами — серый камень площадки и лужица рвоты, жёлто-зелёной, с прожилками Горечи. Тело скрутило ещё раз болезненно, и я закашлялся, выплёвывая слюну.

Сапоги стоптанные, перед лицом. Седой Псарь стоял надо мной, широко расставив ноги, и смотрел вниз с тем привычным выражением, с каким пастух смотрит на упавшую овцу.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Площадка для купания расплывалась и двоилась. Тела на камне — справа, слева, дальше. Десять, может больше. Кто-то лежал на спине, кто-то на четвереньках, кто-то сидел, обхватив колени, и раскачивался. Над каждым — Псарь или Крюк, проверяющий пульс, хлопающий по щекам, подносящий к носу что-то резко пахнущее.

Всё как в тумане. Звуки доходили через вату — голоса, ругань, чей-то кашель, плеск воды из фляги.

Система мигнула. Буквы плыли, расползались, прочитал их с третьей попытки.

[ЗАКАЛКА: +20 %]

[Прогресс 1-го круга: 70 %]

[Магазин Воспоминаний: накоплено достаточно для 1 лота]

[ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ]

[Классификация: Искра Отклика]

[Описание: зафиксирована первичная]

[резонансная сигнатура стороннего источника.]

[Привязка: автономная, устойчивая.]

[Природа: требуется дополнительный анализ.]

[Статус: активна.]

Я перечитал ещё раз. Искра Отклика. Резонансная сигнатура стороннего источника.

Текст растаял, а вместо него осталось тёплое ощущение глубоко в груди, за рёбрами, левее и ниже сердца. Как будто кто-то положил туда маленький уголёк, и он тлел.

— Живой?

Трещина. Старик присел на корточки рядом, колени хрустнули, выцветшие глаза оказались рядом.

— Живой, — просипел я.

— Вижу. — Он окинул взглядом площадку, тела на камне, Псарей, суетящихся вокруг. — Сегодня за обморок наказания нет. Все были дольше нормы, четверть глотка сверху, половина мяса повалилась. Никого в яму.

Старик помолчал, пожевал сухими губами.

— И ещё. Пепельник велел передать. Оклемаешься — идёшь наверх. С сопровождением. Он ждёт. С Грозовым что-то.