Укротитель Драконов

Глава 16℗

Остался час, а может, и меньше.

Я стоял в трёх шагах от клетки и смотрел на серо-синюю спину. Дрейк лежал в той же позе: отвернувшись, хвост вокруг тела, гребень сложен. Бока поднимались и опускались с тяжёлым присвистом — ни одного движения в мою сторону с тех пор, как он швырнул мясо обратно.

Я работал с десятками зверей, которые не хотели идти на контакт. Со зверями, которых пытали, морили голодом, калечили. Зверями, у которых слово «человек» было намертво спаяно со словом «боль». Каждый раз я находил щель, каждый раз стена давала трещину, потому что зверь, каким бы сломанным он ни был, остаётся зверем. Тело хочет жить, инстинкт тянет к еде, к теплу, к безопасности. Нужно лишь дать время и не мешать.

Но здесь стена только росла.

Главная цель никуда не делась. Он должен поесть, потому что если не поест — Пепельник спишет его в расход. Мясо пойдёт на корм другим, кости, возможно, на удобрения, а клетка освободится для следующего. И настолько разумное существо, которое удивляется, гневается и делает выбор — ляжет на разделочный камень туша тушей.

Обошёл клетку медленно, вдоль стены, по узкому проходу между прутьями и скалой. Камень здесь был влажным, скользким от конденсата, и пахло сильнее — серой, мускусом и тем чистым запахом грозы, который исходил от дракона даже сквозь истощение.

С этой стороны ничего не увидеть. Он забился в угол так плотно, что морда была скрыта за изгибом шеи и крылом, вжатым в стену. Даже ляг я на пол и загляни снизу — увидел бы только глухую стену из серо-синих пластин.

Вернулся к передней стороне клетки и посмотрел на решетку.

Она была тяжёлая, на петлях, вмурованных в камень. Замок — грубый, железный, размером с два кулака. Проушины толщиной в палец. Ключа, естественно, нет. Ключи у Псарей, у Крючьев, у кого-то наверху — но точно не у Червя с кличкой Падаль.

Мне нужно оказаться внутри.

Всю предыдущую работу я вёл снаружи. Камень, полтора метра от решётки, спина к прутьям — всё это через преграду, которую он видит, чувствует и понимает: я снаружи, он внутри; я свободен, он на цепи. Между нами железо, и это железо говорит громче любых моих вздохов.

В прошлой жизни я никогда не работал через стекло или дверь вольера. Всегда заходил внутрь. Садился на землю, на солому, на бетонный пол рядом — в одном пространстве, потому что зверь должен видеть: этот человек не прячется за барьером. Он здесь, уязвим и доступен — рискует так же, как я.

Совместная трапеза могла бы сработать лучше, сиди я не за решёткой, а рядом с ним, на его территории, дыша его воздухом. Тогда стайный сигнал был бы настоящим, а не просеянным через прутья.

Но клетка заперта, и ключа нет. И не предвидится.

Я сел на камень. Упёрся локтями в колени, опустил голову и посмотрел на свои ноги.

Это серьёзное препятствие. Пока он в клетке, а я снаружи, мы по разные стороны баррикад. Он это понимает, а вот кто я для него — неясно. Тюремщик, который пытается быть вежливым? Сокамерник, которому повезло чуть больше?

Ладно, думай.

Если совместная трапеза не работает. Если стайные инстинкты он подавляет волей. Если десенсибилизация и привыкание бессильны против существа, которое думает и решает. Тогда что?

На краю сознания мелькнула мысль, абсурдная и странная, и я чуть было от неё не отмахнулся. Потом остановился.

Если он настолько разумен, если способен на удивление, гнев, осознанный протест и символические жесты, несущие смысл…

Может ли он понимать речь?

Я выпрямился.

Речь, голос, интонация, тон. Он, очевидно, не знает человеческого языка, это было бы уже слишком, но тон, ритм, эмоциональную окраску… Собаки различают до двухсот слов и понимают контекст. Лошади реагируют на интонацию точнее, чем на команду. Дельфины считывают настроение из голоса за сотни метров, а это существо, по данным Системы, стоит на ступень выше их всех.

Его «хм?» — звук удивления, выраженный голосовыми связками. Значит, он сам использует голос для передачи эмоций. Значит, голос для него — рабочий канал коммуникации.

А я всё это время молчал. Сидел, ел, вздыхал, ложился на камень, поворачивался спиной. Язык тела, стайные сигналы, зоопсихология — всё было правильно, всё по учебнику. Вот только по учебнику для обычных зверей.

А он ждал чего-то другого?

Мысль казалась безумной. За двадцать лет работы я ни разу не разговаривал с хищником как с человеком — просто потому, что это не работает. Потому что слова — пустой звук для волка, тигра или медведя. Они слышат тон, частоту, громкость, но не смысл. Говорить с ними — лишь утешение для самого себя, а не эффективный инструмент.

Но это был не волк и не тигр.

Я поднялся. Подошёл к клетке ближе, чем садился раньше. Вплотную к прутьям, так, что мог бы просунуть руку — если бы хотел её лишиться. Дрейк лежал в дальнем углу, спиной ко мне. Массивное тело, тяжёлые бока, тусклый гребень.

Облизнул губы. Горло стянуло, и пришлось сглотнуть дважды, прежде чем голос повиновался.

— Эй, старина.

Сказал тихо — так говорят, когда заходят в комнату к больному и боятся его потревожить.

— Знаю, ты со мной разговаривать не хочешь. И правильно. Кто я такой? Я тут, ты там. Прихожу, сажусь, ем своё мясо, тебе бросаю огрызки.

Пауза. Я вслушивался. Дыхание дрейка оставалось ровным и тяжёлым. Ничего не изменилось.

— Ты ведь думаешь, что я один из них. Из этих, с кнутами и шестами. Обёртка другая, а внутри гниль.

Слова давались с трудом. Будто каждое из них приходилось вытаскивать из-под рёбер с боем. Бессилие — вот что это было. Стоять перед запертой клеткой, перед существом, которое решило сдаться и умереть, и понимать, что у тебя нет ничего: ни ключа, ни инструментов, ни полномочий. Лишь голос.

— Трудно в это, наверное, поверить. Но я хочу, чтобы ты поел. Только для того, чтобы ты выжил. Понимаешь? Тебя убьют, если откажешься от еды.

Молчание. Неподвижная серо-синяя спина.

— А если поешь… Эй, слышишь? Если поешь — появится шанс. Крохотный, да. Но я приду завтра, и послезавтра, и тогда… может быть… мы вырвемся отсюда. Оба. Пока не знаю, как, но шанс будет.

Голос сорвался. Я откашлялся и договорил тише:

— Слышишь, старина? Я полностью на твоей стороне. Не знаю, чувствуешь ты это или нет, но это правда.

Тишина. Размеренное дыхание дрейка. Скрежет цепи в соседней клетке. Далёкий выкрик наверху, обрывок ругани, мерный стук молотка.

Ни-че-го. Ни движения, ни звука, ни малейшего вздоха.

Стоял и слушал. В груди тяжело ворочалась тревога: бьёшься в стену, а она не отвечает, и даже непонятно, слышит ли тебя кто-нибудь по ту сторону.

Сысленно обратился к Системе — так, словно окликал кого-то в кромешной темноте:

«Ты здесь? Помоги. У тебя есть хоть что-нибудь? В этой твоей бездонной библиотеке — хоть что-то, чего я ещё не знаю? Про них, про этих драконов. Раз уж ты считаешь их разумными, раз уж ты мне это показала — покажи и то, как с ними договориться».

Ничего. Секунда, две, пять. На краю зрения пусто — ни текста, ни мерцания интерфейса.

Десять секунд. Пятнадцать.

Уже собирался отвернуться, когда на периферии всплыл золотистый контур. Медленно, слово за словом, будто Система тщательно подбирала формулировки.

[ЗАПРОС ОБРАБОТАН]

[Доступны расширенные поведенческие профили]

[дрейков по стихийным подвидам.]

[Источник: наблюдения оператора + база данных Системы]

[Статус: базовый уровень, данные неполные]

Я замер.

Текст раскрывался строка за строкой, и я читал, жадно глотая каждое слово.

[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: БАГРЯНЫЙ ДРЕЙК (Огонь)]

[Когнитивные особенности:]

[— Импульсивность: высокая. Реагирует быстро, думает потом.]

[— Доминантная мотивация: территория, ресурсы, статус.]

[— Эмоциональный диапазон: широкий, но поверхностный.]

[Быстро вспыхивает, быстро отходит.]

[— Оптимальный подход: последовательность, ритуал,]

[чёткие границы. Багряный уважает предсказуемость]

[и силу, проявленную без агрессии.]

[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: КАМЕННЫЙ ДРЕЙК (Земля)]

[Когнитивные особенности:]

[— Осторожность: крайне высокая. Долго оценивает,]

[медленно принимает решения.]

[— Доминантная мотивация: безопасность, стабильность.]

[— Эмоциональный диапазон: узкий, но глубокий.]

[Привязанность формируется медленно и держится годами.]

[— Оптимальный подход: рутина, повторяемость, неизменность.]

[Каменный доверяет тому, что не меняется.]

Кивнул. Это совпадало с тем, что я видел в загонах: Каменный в бесконечном цикле бился лбом о решётку, ища хоть что-то стабильное в мире, где стабильности не осталось. Багряный на арене — вспыхивал и метался, горячий, реактивный. Логично.

Дальше.

[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: ГРОЗОВОЙ ДРЕЙК (Молния/Воздух)]

[Когнитивные особенности:]

[— Интеллект: наивысший среди дрейков II ранга.]

[— Эмоциональная сложность: экстремальная.]

[Способен к длительным эмоциональным состояниям]

[(обида, привязанность, траур), формированию]

[устойчивых суждений о конкретных особях.]

[— Доминантная мотивация: свобода, уважение, равенство.]

[Грозовой не признаёт иерархию «хозяин-зверь».]

[Реагирует на попытки доминирования]

[эскалацией вплоть до саморазрушения.]

[— Гордость: системообразующая черта. Грозовой скорее]

[погибнет, чем примет подчинённую позицию.]

Я перечитал последнюю строку. Потом ещё раз.

Скорее погибнет.

Дальше.

[РЕКОМЕНДОВАННЫЕ МЕТОДЫ РАБОТЫ С ГРОЗОВЫМ ДРЕЙКОМ]

[в текущем состоянии (апатия 68 %+, отказ от пищи,]

[Разумная Воля: высокая)]

[Метод 1: ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ИСКРЕННОСТЬ]

[Описание: Грозовой дрейк способен считывать]

[эмоциональный подтекст голоса, дыхания и поведения]

[с точностью, превосходящей возможности большинства людей.]

[Фальшь, манипуляция и скрытые намерения распознаются]

[и вызывают необратимое падение доверия.]

[Рекомендация: прямое, эмоционально честное обращение.]

[Голос, тон, содержание должны соответствовать]

[внутреннему состоянию оператора. Любое расхождение]

[между «говорю» и «чувствую» будет обнаружено.]

[Эффективность: зависит от подлинности.]

[Риск: средний. При обнаружении фальши — полный откат.]

[Метод 2: РАЗДЕЛЕНИЕ ПРОСТРАНСТВА]

[Описание: Длительное молчаливое присутствие]

[на минимальной безопасной дистанции без попыток]

[взаимодействия. Оператор занимает пространство рядом]

[с драконом как равный обитатель, не как наблюдатель.]

[Ключевое отличие от «Совместной трапезы»:]

[отсутствие любой демонстрации (еда, поза, жесты).]

[Просто быть без цели.]

[Эффективность: низкая краткосрочно, высокая при]

[регулярном применении (7–14 дней).]

[Доступно при готовности к контакту: текущий уровень достаточен.]

[Метод 3: РЕЗОНАНСНОЕ ГУДЕНИЕ]

[Описание: Низкочастотная вокализация (гудение,]

[мурлыканье, вибрирующий звук в груди),]

[имитирующая внутристайную коммуникацию дрейков.]

[Грозовые используют инфразвуковые вибрации]

[для обозначения «своих» на расстоянии. Человеческий]

[голос способен воспроизвести приблизительный аналог.]

[Эффективность: средняя. Может спровоцировать]

[первичный интерес у дрейка в глубокой апатии.]

[Доступно при готовности к контакту: 20 %+.]

[Текущий уровень: недостаточен.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Грозовой дрейк — разумное существо]

[с высокой когнитивной автономией. Его мотивы, цели]

[и внутренние решения не поддаются полной интерпретации.]

[Ни один из предложенных методов не гарантирует результата.]

[Система предоставляет инструменты, но решение]

[принимает дракон.]

Текст растаял. Я стоял и дышал, пока в голове всё это укладывалось слой за слоем.

Значит, я был на верном пути. Эмоциональная искренность — то, что я только что попробовал. Голос, интонация, подлинность. Грозовой не слышит слов, но слышит правду за ними. Или ложь.

Второй метод — просто быть рядом. Существовать в одном пространстве семь-четырнадцать дней при регулярном применении.

У меня нет четырнадцати дней. У меня нет и двух.

Третий метод — звук, гудение, что-то из их собственного языка. Но готовность к контакту пока слишком низкая, и этот путь закрыт.

Я обошёл клетку и встал у передних прутьев. Здесь, если заглянуть под углом, между изгибом шеи и стеной оставался просвет. Узкий, шириной с ладонь.

Видел край его морды. Закрытый глаз, тяжёлую надбровную дугу, ноздрю, из которой при каждом выдохе вырывалась тонкая струйка пара. Намордник из кожаных ремней с железными заклёпками туго стягивал челюсти, на коже вокруг ремней виднелись красные потёртости.

Присел на корточки, затем опустился на камень. Оказался совсем близко — полтора метра до морды, а может, и меньше. Если бы он захотел выдохнуть через намордник горячий пар, электрический разряд или что бы там ни вырывалось из грозового — на таком расстоянии это стало бы последним, что я почувствую.

Я подумал об этом, но отодвинуться не захотел.

— Эй, приятель, — сказал я. Голос звучал глухо в узком пространстве между стеной и клеткой. — Послушай.

Дрейк лежал неподвижно. Глаз закрыт, дыхание ровное.

— Трудно в это поверить, наверное, но я тебе не враг. Совсем.

Помолчал. Сначала хотел подобрать слова, но понял, что этого делать не нужно. Система сказала: искренность. Фальшь он почувствует.

— Больше скажу. Из всех, кто есть в этом лагере, из всех людей — я бы выбрал тебя. Понимаешь? Другом. Потому что я всю жизнь тянулся к таким, как ты. К тем, кого считают опасными, сломанными, бесполезными. К тем, от кого все отворачиваются.

Тишина. Пар из ноздри. Лёгкое дрожание чешуи на рёбрах при каждом вдохе.

— Всё, о чём я прошу, — дай мне немного внимания. Чуточку. Чтобы я мог доказать.

Ничего.

Я замолчал. Сидел и смотрел на край его морды, на закрытый глаз, на тяжёлую надбровную дугу. Поймал себя на мысли, что это уже не зоопсихология, а беседа по душам с существом, способным меня убить. Что я делаю?

Но слова закончились. Всё, что мог сказать, — сказал, и теперь просто сидел.

Без плана, без приёмов, без расчёта, какой бок подставить и куда отвести взгляд. Просто находился рядом с ним, потому что больше ничего не оставалось. Думал о чём-то своём: о том, как пахла тайга осенью, когда я шёл по звериной тропе к вольерам. О том, как волчица Серка впервые ткнулась мокрым носом в ладонь после шести месяцев работы. О том, что до этого момента казалось самым важным в жизни, а на деле оказалось лишь разминкой.

Выдох дракона. Тяжёлый, через нос, длиннее обычного. Я не шевельнулся, просто отметил это и продолжил сидеть.

Затем — лёгкий шорох. Чешуя сдвинулась по камню на сантиметр, может, на два. Голова чуть повернулась, и просвет между шеей и стеной стал шире.

Смотрел на него и ничего не ждал. Правда, ничего.

Глаз распахнулся.

Крупный, размером с моё запястье, янтарно-серый, с вертикальным зрачком — так близко, что я видел тонкие прожилки на радужке и тёмные вкрапления у края зрачка, похожие на искры, замёрзшие в стекле. Зрачок расширился, втягивая свет, и уставился на меня: просто смотрел и изучал.

В этом глазу был разум существа, которое смотрело на меня и видело. По-настоящему видело: не силуэт у клетки, не очередного двуногого с мясом и палкой, а кого-то конкретного.

Я улыбнулся.

— Привет, — сказал ему.

Дрейк дёрнул головой — коротко, как человек, который чуть наклоняет голову, рассматривая что-то необычное — и продолжал смотреть. Зрачок медленно сужался и расширялся, подстраиваясь под свет, и в его глубине что-то двигалось: мысль, оценка, вопрос.

Захотелось протянуть руку. Коснуться морды, чешуи у ноздри, провести пальцами по надбровной дуге. Как делал это много раз — с волками, с рысями, с тем леопардом, который восемь месяцев не подпускал, а потом сам положил голову на колени. Тело помнило это движение, руки знали, как делать, но пальцы дрогнули.

Я опустил взгляд и посмотрел на свои руки на коленях. Не потому, что так правильно, не по методике, не по расчёту — просто посмотрел вниз и стал думать о том, как странно всё сложилось. Тайга, вольеры, Центр, лев, выстрел… И вот я здесь, на камне, у клетки с драконом, в мире, где небо серое, а под ногами океан тумана.

Послышался звук, глухой, идущий изнутри. Другой, не тот «хм?» — мягче и ниже, с вопросительной интонацией на конце. Будто он окликнул, будто сказал: эй.

Я поднял голову.

Дрейк смотрел. Глаз был открыт, зрачок чуть расширен, и в нём… Я не мог назвать это словами. Что-то первичное, как первый взгляд новорождённого, который ещё не знает, кто перед ним, но уже видит.

Улыбка расползлась сама собой. Глаза защипало, и пришлось моргнуть: они вдруг стали мокрыми, а в груди разливалось что-то горячее, отчего дышать получалось только через раз.

— Жаль, что с тобой здесь так, дружище, — сказал я, голос сел, и последнее слово вышло хриплым.

Больше сказать было нечего. Слова закончились, и я просто сидел, борясь с комом, поднимающимся из груди к горлу, и смотрел в янтарный глаз с вертикальным зрачком. Зрачок реагировал — сузился, расширился. Словно что-то внутри дрейка откликнулось на то, что я сказал. Или на то, как сказал.

Система мигнула на краю зрения.

[Грозовой дрейк — обновление]

[— Апатия: [██████░░░░] 58 % ↓]

[— Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 22 % ↑]

[— Новый параметр зафиксирован:]

[Распознавание оператора: ДА]

[(дрейк идентифицирует оператора]

[как отдельную особь, отличную от прочих)]

Апатия упала на десять пунктов. Готовность к контакту поднялась. И этот последний параметр — «распознавание». Он меня запомнил, выделил из остальных.

Рёв обрушился сверху, с яруса над загонами, и разбился о стены многоголосым эхом. Грохот железа — кто-то бил по прутьям, сильно и размашисто, металл гудел и визжал. Сразу несколько голосов: грубые, командные, с тем характерным тоном, от которого внутри всё стягивается в узел. Псари. Утренний обход, кормление, проверка, рутина. Удар по клетке — звон пошёл по ярусу. Чей-то рык из соседнего ряда. Удар. Ещё удар. Ругань.

Дрейк вздрогнул. Массивная голова рывком поднялась, шея выпрямилась, и он смотрел уже не на меня, а в сторону звуков, в сторону шагов и железа. Морда повернулась, и я увидел его целиком: тяжёлую челюсть в наморднике, складки кожи на горле, напрягшиеся мышцы. Голубые прожилки на гребне вспыхнули и погасли.

Затем зверь посмотрел на меня в упор. Глаз жёсткий, суженный, с тем холодным блеском, который бывает у хищника, когда мир вокруг снова становится тем, чем был всегда. Клетки, цепи, крики, удары. И человек перед решёткой — часть того же мира.

Я сидел и смотрел, как он очень медленно опускает морду обратно на камень. Тяжело, будто каждый сантиметр давался с невероятным усилием. Глаз закрылся. Гребень сложился. Серо-синяя стена из чешуи встала между нами.

Система обновилась.

[Грозовой дрейк — обновление]

[— Апатия: [███████░░░] 65 % ↑]

[— Готовность к контакту: [█░░░░░░░░░] 12 % ↓]

Челюсти сжались так, что заскрипели зубы.

Минуту назад — прорыв. Контакт. Он смотрел на меня и видел. А теперь — всё насмарку, потому что какой-то ублюдок наверху решил погреметь железом.

Работать с ним здесь — всё равно что лечить раненого на поле боя, пока вокруг свистят пули. Каждый шаг вперёд, каждый миллиметр доверия стирается одним ударом кнута в соседней клетке. Пока вокруг него этот мир — крики, боль, железо, — любая моя попытка будет упираться в его стену. И стена будет стоять, потому что она защищает его от всего. В том числе от меня.

Послышался топот: молодой Псарь шёл по проходу. Широкоплечий, с кнутом на поясе и той развинченной походкой, которая бывает у людей, привыкших, что им уступают дорогу. Он поравнялся с клеткой Грозового, скосил глаза, увидел меня на камне, вплотную к прутьям, и заржал. Высокий, мерзкий смех, от которого хотелось зажать уши.

— Глянь, — бросил он кому-то за спиной. — Этот всё сидит. С Грозовым. Приручает, а? Ещё бы песенки ему спел!

Противный смех.

Я встал, отряхнул штаны и прошёл вдоль клетки обратно к переднему проходу, мимо ухмыляющегося Псаря. Сохранял лицо, потому что лицо — это всё, что у тебя есть, когда внутри всё кипит, а снаружи ты Червь. Эмоции мешают думать, а они мне сейчас не нужны.

Обошёл клетку и сел на свой камень. Посмотрел на решётку. Дрейк лежал в углу, отвернувшись.

Шаги за спиной — двое, в ногу. Я знал, кто это, ещё до того, как обернулся.

Горб и Хруст.

Горб остановился в двух шагах.

— Время, — сказал он коротко. — Общая тренировка. Пошли.

Я поднялся. Хруст стоял чуть позади, жевал, дёргая щекой — челюсть щёлкала. Смотрел мимо меня, на клетку.

— Завтра, — добавил Горб. — Ещё один день. Потом — всё.

Молодой Псарь, тот самый, шёл мимо обратно. На ходу, между делом, его рука метнулась к решётке, и костяшки пальцев врезались в прут. Лязг — короткий и злой.

Я развернулся.

— Пока я работаю с ним, клетку не трогать.

Голос прозвучал ровно и твёрдо. Я даже сам удивился.

Псарь остановился. Развернулся медленно, как человек, который не поверил своим ушам. Лицо вытянулось, брови поползли вверх.

— Чего? — переспросил он. — Это ты мне?

Подошёл ближе. На голову выше, шире в плечах, кнут на поясе покачивался при каждом шаге. Глаза злые, сузившиеся в щёлочки. Остановился вплотную, так что я почувствовал запах пота.

— Ты — мясо. Червяк. И ты мне указываешь?

— Не указываю, — сказал я. — Прошу. Пока я работаю с этим дрейком, шуметь у клетки не нужно.

Псарь качнулся вперёд. Я видел, как напряглась его шея, как рука сжалась в кулак.

— Стоять, — сказал Хруст.

Щелчок челюсти. Псарь замер и скосил глаза на близнеца.

— Приказ Руки, — произнёс Хруст. — Этого не трогать. Сегодня, завтра. А потом, если ничего не выйдет, — другой разговор. Понял?

Псарь стоял. Смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах читалась чистая ненависть. Затем он сплюнул мне под ноги и отошёл.

— Пошли, — сказал Горб.

И я пошёл. Горб впереди, Хруст сзади, по знакомой лестнице — навстречу Нижнему лагерю.