Укротитель Драконов

Глава 2

Три минуты, все что я успел понять — на остальное просто не было времени.

Я уже ошибся — руки дёрнулись вверх, рефлексивный жест, который сам никогда бы не сделал. Резкое движение, увеличение силуэта, на языке любого хищника — либо вызов, либо добыча, которая паникует.

Дракон (трудно думать об этом всерьёз, но другого слова нет) — среагировал мгновенно. Гребень на голове встал, зрачки сузились в щели. Передние лапы напряглись, когти процарапали по камню.

Я замер — так, как умел после двадцати лет работы. Выключил всё. Руки застыли в том положении, в каком были — полусогнутые, ладонями вперёд. Глупая поза, но менять её сейчас было хуже, чем оставить.

Убрал взгляд, опустил глаза вниз и чуть в сторону, на камень перед левым коленом. Никаких зрачков, направленных на зверя. Периферийным зрением видел — бордовое пятно в трёх метрах. Движется.

Дыхание замедлил сознательно — четыре счёта на вдох, шесть на выдох. Глубоко в диафрагму. Не грудью — грудь поднимается заметно, увеличивает силуэт. Старый приём, отработанный ещё на уральских волках: когда встречаешь матёрого в лесу нос к носу, первое, что делаешь — выравниваешь дыхание. Хищники чувствуют адреналин, по запаху, по микродвижениям, в общем панику считывают безошибочно. И панику они преследуют.

Челюсть разжал. Стиснутые зубы — это напряжение, что расходится по всему телу… Напряжённое тело для хищника — тело, готовое к атаке или к бегству. И то, и другое — триггер. Плечи опустил на миллиметр, выдохнул через них, как учил себя когда-то. Представь, что плечи — это вода, и она стекает вниз, дурацкая визуализация, но работала на зверях.

Два метра. Жар накатил волной, как если бы открыли дверцу промышленной печи. Этот зверь был неестественно горяч. Кожа на лице начала гореть, от температуры его тела. Или от того, что шло из пасти. Пар? Дым? Я не разбирался в драконьей физиологии — её, по идее, не существовало — но чувствовал: жар означает, что зверь способен на выброс чего-то, что убивает.

Я привык оценивать зверей по запаху ещё до того, как научился читать язык тела. Этот пах горелой медью, серой и чем-то третьим, чему не было названия. Но под всем этим — знакомая кислая нота. Стресс-гормон, у кошек, у волков, у медведей — у всех одинаково. Этот зверь был в ужасе.

Метр.

Дыхание дракона обожгло шею. Влажное и тяжёлое, оседало на коже горячей плёнкой. Рубаха мгновенно промокла от моего пота, что лил ручьями, как в парной. Тело реагировало на жар и на страх, который я давил изо всех сил, но который это чужое тело, не умело скрывать.

Дракон остановился.

Я слышал хриплое дыхание, с присвистом. Боль в каждом вдохе. Перебитый хвост, вывернутое крыло, ожоги на морде. Этот зверь страдал, и страдание гнало его вперёд, потому что единственное, что он мог сделать со своей болью, — направить её на того, кто ближе.

Звякнула цепь, короткий и резкий звук. Зверь дёрнул шеей — я уловил это боковым зрением. Железные звенья натянулись и отпустили. Значит, цепь есть. Значит, она к чему-то крепится — к стене? К полу? Где? Какой длины? Я не знал. Не мог повернуть голову, чтобы проверить.

Работай с тем, что есть.

Зверь стоял почти вплотную. Чувствовал жар его тела левым плечом — не касание, но близко. Так близко, что мог бы протянуть руку и дотронуться до чешуи.

А потом дракон начал двигаться вокруг меня — медленно, переваливаясь с лапы на лапу. Тяжёлые шаги, когти цокают по камню. Обошёл справа. Я почувствовал морду — горячее движение воздуха у затылка. Нюхает, втягивает запах — оценивает.

Это хорошо. Зверь, который нюхает, — это зверь, который думает. Зверь, который думает, — не атакует. Пока что, во всяком случае.

Обошёл слева. Рык, от которого вибрация прошла через камень в колени. Я сжал зубы и тут же заставил себя разжать. Всё тело рвалось бежать. Каждый нерв, каждая клетка этого худого тела орала: беги, беги, беги. Я держал, потому что бегущая добыча — мёртвая добыча. Это первое, чему учишься. Первое и главное.

— РВИ ЕГО! — взорвалось сверху. — ВСКРОЙ ЕМУ БРЮХО!

Толпа, почти забыл о ней. Три яруса орущих людей, которые хотели крови. Их крики отражались от каменных стен ямы, создавая сплошную стену шума.

— МЯСО! МЯСО! МЯСО! — скандировала одна сторона.

Что это значило, я не понимал и не пытался. Не сейчас. Сейчас существовал только зверь, его дыхание и мой пульс, который я гнал вниз усилием воли.

Дракон развернулся и рыкнул мне в лицо.

Жар ударил, как из открытой топки — брови опалило, глаза защипало от дыма, но я не шелохнулся. Смотрел на камень перед собой, пряча зрачки, чувствуя, как чужой взгляд — буравит макушку.

Прямой взгляд — вызов, работает для кошачьих, для псовых, для медведей. Работает ли для драконов? Не знаю, но рисковать было незачем. Базовые принципы одинаковы для всех хищников, которых я встречал — не смотри в глаза, не беги, не угрожай. Стань скучным. Я был самым скучным предметом на этой арене. Камень — и тот представлял больший интерес.

Секунда. Две. Десять.

Рык оборвался. Дракон фыркнул, влажный выброс из ноздрей, горячие капли осели на лице. Тряхнул головой, цепь звякнула, и начал отступать.

Развернулся, припадая на левую заднюю лапу, и ковыляя двинулся к стене арены. Туда, где трибуны были ниже всего. Задрал изуродованную морду вверх, к рядам орущих людей и зарычал на них.

Конечно. Неподвижный объект перестал быть угрозой, а вот толпа — кричащая, машущая руками и воняющая десятками чужих запахов — была куда опаснее в его восприятии. Активный раздражитель вытеснил пассивный. Стандартная схема переключения.

Трибуны взорвались. Одни ревели от восторга, другие от злости. Краем глаза выхватил лица: перекошенные рты, выпученные глаза, кулаки. Но среди рёва и другие лица, которые не кричали, а смотрели.

Мыслей не было вообще. Та ясность, которая приходит, когда смерть подышала в лицо и отвернулась. Мир стал простым и плоским: дыхание, камень под коленями, бордовая туша в десяти метрах. Всё остальное — шум.

Три минуты — та надпись, слова, вспыхнувшие перед глазами, как марево. Сколько прошло? Минута? Две? Десять секунд? Чувство времени сбилось начисто. Штуковина, что бы это ни было, могла подождать.

Я закрыл глаза. Мысли всё-таки полезли. Что это за мир? Что за тело? Почему я жив? Каждая мысль — это микродвижение. Напряжение лба, подёргивание пальцев, ускорение пульса. Сейчас нельзя.

Дыхание. Четыре счёта. Шесть счётов. Только это.

Я начал опускаться медленно, по миллиметру с колен — ниже. Развёл колени чуть шире, осел на пятки, потом ниже, к камню. Двадцать секунд на движение, которое здоровый человек делает за полсекунды. Стать меньше и ниже — стать частью пола. Неинтересным, незаметным.

Я был уже почти у земли, когда почувствовал вибрацию.

Тяжёлые, аритмичные удары сквозь камень. Дракон быстро двигался — метался по арене, хромая, рыча, цокая когтями. Мечущийся зверь в замкнутом пространстве — это лишь паника. Но паника трёхсоткилограммовой рептилии с когтями длиной в ладонь — это смерть для любого, кто окажется на пути.

Я открыл глаза.

Бордовая туша неслась вдоль стены неровно хромая, но быстро. Перебитый хвост волочился по камню, оставляя тёмный след. Зверь бил головой в воздух, рычал, пытался расправить крылья, здоровое крыло дёрнулось, ударило по камню, перебитое — только дрогнуло, и дракон взвыл.

Затем развернулся прямо на меня — не потому что целился, а потому что ему было всё равно, что впереди. Он просто бежал.

Расстояние сокращалось быстро. Пять метров. Четыре. Я видел его лапы, бьющие камень, видел, как хромота сбивает ритм, и левая задняя заносит тушу чуть вправо, но траектория всё равно шла через меня. Три метра. Голова дракона была задрана вверх — он посмотрел на трибуны.

Сейчас.

Я оттолкнулся обеими руками в сторону, как перекат, в тот момент, когда янтарные глаза смотрели на верхний ярус. Тело не послушалось так, как я привык. Слишком длинные ноги, слишком слабые руки, другой центр тяжести. Я нелепо завалился набок, проехался рёбрами по камню и ударился виском о выступ на полу арены.

Белая вспышка в глазах. Тёплое потекло по лбу.

Дракон пронёсся мимо. Поток горячего воздуха, запах меди и серы, скрежет когтей в полуметре от головы.

Я лежал на камне и не двигался. Виском пульсировало, перед глазами плавали цветные пятна. Но тело лежало мёртвым грузом — ни одного лишнего движения. Контроль, вбитый годами: упал — замри, не вставай, пока не оценишь обстановку. Лежачий объект для большинства хищников, неинтересный объект. Мёртвая добыча не так привлекательна, как живая.

— ВСТАВАЙ, КУСОК ДЕРЬМА! — заревели трибуны. — ХВАТИТ ВАЛЯТЬСЯ!

Кто-то гоготал, кто-то свистел. Где-то на краю слуха, отчётливо прорезался голос:

— Гляди-ка… цепкий ублюдок.

Снова вибрация. Дракон возвращался уже медленнее. Тяжёлые и шаркающие шаги. Остановился. Чувствовал его присутствие — жар, запах, низкий гул в груди, но не смотрел. Лежал, уткнувшись щекой в мокрый камень, и дышал в пол, тихо, как мог.

Зверь наклонился. Горячий воздух из ноздрей прошёлся по затылку и спине. Принюхивался. Изучал.

Не шевелиться. Не шевелиться. Не шевелиться.

Это была не сказка, тут нечего было делать — ни договориться, ни приручить, ни даже начать работу. Работа начинается, когда ты контролируешь хотя бы одну переменную — дистанцию, время, среду. Здесь я не контролирую ничего, просто лежу и жду, пока зверь решит, стоит ли тратить на меня энергию.

Он не голоден. Это я заметил ещё стоя: брюхо не втянутое, рёбра видны, но не торчат костями. Его кормили — не досыта, но кормили, а значит, он не охотится, а защищается. Всё это — рычание, метания, рёв — не атака, а крик загнанного в угол животного: «Оставьте меня в покое!»

Так что я лежал и оставлял его в покое.

Дракон фыркнул. Горячая капля упала мне на затылок и обожгла кожу. Зверь поднял голову. Я слышал, как он переступил лапами и развернулся.

И тогда воздух изменился. Сначала низкий, нарастающий гул из груди зверя или из живота. Вибрация камня под щекой усилилась. Потом жар, резкий скачок температуры, и характерный свист — воздух быстро втягивается в лёгкие.

Я знал этот паттерн не у драконов, а у кобр. Кобра перед плевком раздувает капюшон, втягивает воздух и замирает на долю секунды. Долю секунды, которая отделяет предупреждение от выстрела.

Тело среагировало раньше сознания. Я вжался в камень, распластался, вдавил лицо в пол, закрыл затылок руками. Стена арены была в полуметре справа, и я впечатался в её основание, в узкую щель между полом и нижним краем каменной кладки.

Дракон выдохнул. Раскалённый пар ударил веером над моей спиной. Жар прошёл волной — рубаха на спине задымилась. Кожу обожгло, как кипятком. Камень стены за мной зашипел, и от него повалил дым.

Трибуны замолчали.

Тишина длилась секунду, может, две. А потом арена взорвалась первобытным рёвом. Я лежал, вдавившись в основание стены, чувствуя, как дымится ткань на спине, как пульсирует разбитый висок и горит обожжённая кожа. Живой, каким-то диким образом.

А потом где-то наверху ударила труба, низкий и протяжный рёв, будто инструмент собирали из старого металла. Звук прокатился над ареной, и трибуны начали стихать.

Одновременно с трубой что-то громыхнуло в стене напротив — лязг железа, механизм. Цепь, уходившая от ошейника дракона куда-то в пол, натянулась с такой силой, что зверь качнулся и проехался лапами по камню.

Дракон взвизгнул — тонко, по-щенячьи. Ошейник врезался в шею. Зверь упёрся всеми четырьмя лапами, напрягся, захрипел, но цепь тянула его к дальней стене. Когти оставляли белые борозды на камне.

Я лежал и смотрел.

Зверь пятился, хрипя, его волокло к тёмному проёму в стене — вороту загона. Он бился, рвался, мотал головой, но против железа ничего не мог. Янтарные глаза были огромными. Потом ворот закрылся — лязг решётки и тишина.

Я лежал на камне и не шевелился по инерции. Потому что тело всё ещё считало, что вставать нельзя.

Перед глазами дрогнуло. Тот же морок, как дрожание воздуха над костром. И сквозь него — слова, смысл, вбитый прямо в сознание.

[ЗАДАЧА ВЫПОЛНЕНА]

[Время: 3 минуты 11 секунд]

[Активация базовых функций: отложена]

[Причина: физическое и эмоциональное состояние носителя нестабильно]

[Стабилизируйтесь]

Марево погасло. Я моргнул. Камень под щекой был мокрым от моего пота или от чужой крови, не разобрать. Решётка двери, через которую меня вытолкнули, заскрежетала. Тяжёлые сапоги по камню.

Лысый. То же красное лицо, те же шрамы, та же серьга-крюк в левом ухе. Он стоял арены и смотрел на меня сверху вниз, а пошёл ко мне.

Я лежал.

Мужик присел на корточки рядом, заглянул в лицо и хмыкнул.

— Надо же. Дышит.

Его грубая рука, с ободранными костяшками — подхватила меня за шиворот и рывком поставила на ноги. Мир покачнулся. Колени дрожали так, что я едва стоял, и лысый это видел. Его пальцы не отпустили воротник.

Трибуны гудели. Лысый окинул их взглядом — медленно, как хозяин оглядывает двор. Гул стих до уровня, на котором его голос мог перекрыть остальное.

Мужик перехватил мою правую руку. Пальцы сомкнулись на запястье, как стальные клещи и задрал мою руку вверх.

— В стане Клана, — голос прокатился по арене, — прибыл новый Червь!

Пауза. Сотни глаз.

Лысый повернулся, окидывая трибуны. Ухмылка обнажила бурые зубы.

— Валялся как дохлятина! Не бежал, не визжал, даже не дёрнулся! Прикинулся куском дерьма, и зверь им побрезговал!

Гогот. Свист.

— Значит, и звать его будем — Падаль!

Трибуны заревели. Смех, улюлюканье. Кулаки забили в каменные перила.

— ПАДАЛЬ! ПАДАЛЬ! ПАДАЛЬ!

Сотни глоток скандировали это слово, и оно отражалось от стен ямы, множилось, забивалось в уши. Мужик держал мою руку вверху, пока скандирование не набрало силу.

Потом наклонился к моему уху. Близко, так что колючая щетина царапнула мочку. Его дыхание было горячим и кислым.

— С боевым крещением, Падаль. — прошептал он. — Пошевеливайся.

Рывок. Рука отпустила запястье и снова вцепилась в воротник, разворачивая меня к двери. Мои ноги двигались сами — я не командовал ими. Просто шёл, потому что меня тащили, и сопротивляться не было ни сил, ни смысла.

Темнота коридора после серого света арены ударила по глазам. Факелы чадили, рисуя оранжевые пятна на мокрых стенах. Запах пота, крови и страха. Вдоль стен — те же фигуры, что и раньше. Парни и девушки в серых лохмотьях, грязные, заплаканные, перебинтованные. Ждущие своей очереди.

Я шёл мимо них. Лысый тащил меня за воротник, не оглядываясь.

Лица, одно за другим. Расширенные глаза, приоткрытые рты. Парень с разбитой головой вжался в стену, когда я прошёл рядом — отшатнулся. Коренастый паренёк с непропорционально большими руками и веснушчатым лицом — смотрел с чем-то похожим на расчёт. Худой и острый, как нож, мальчишка с бегающими глазами — проводил взглядом. Губы шевельнулись, беззвучно, будто подсчитывал что-то. Девушка в конце ряда, стриженые волосы, тёмные глаза — смотрела на меня внимательно, чуть наклонив голову. Как я сам смотрел на зверей, когда оценивал их состояние. Это было странно, и я это запомнил, хотя запоминать не пытался.

Конец коридора, ещё одна дверь обитая железными полосами. Перед ней стоял старик. Невысокий и сгорбленный, кожа — как пергамент, натянутый на кости. Морщины шли так глубоко, что казалось, лицо расколото на куски. Глаза выцветшие, почти белые, но цепкие. Поверх исколотого шрамами тела — кожаная броня с нашитыми пластинами, которые тускло блестели в свете факелов.

Лысый толкнул меня вперёд.

— Принимай мясо, Трещина. Твой выводок.

Старик посмотрел на меня снизу вверх. Широкая улыбка раздвинула морщины — беззубый рот, серые дёсны.

— Кха-кха… — Трещина прошамкал, окидывая меня взглядом, в котором было больше профессионального интереса, чем сочувствия. — И как тебя, дохляка, багряный не перекусил? Чудеса во Мгле, да и только. — Причмокнул. — Топай за мной, обмылок.

Он повернулся и загремел засовом — дверь отворилась, и в коридор хлынул свет. Старик вышел первым. Я переступил порог и остановился.

Ветер ударил в лицо, ледяной, с запахом камня и чего-то чужого и горького, будто воздух пропустили через слой золы. Передо мной лежала открытая площадка, вырубленная прямо в теле горы. Серый камень под ногами, изъеденный непогодой. Слева: приземистые бараки из грубо тёсаного камня, крытые шкурами, между ними — узкие проходы, верёвки с сохнущим тряпьём.

Справа — обрыв. Я подошёл на шаг и посмотрел.

Внизу не было дна.

Скалы обрывались, и дальше начиналось нечто, от чего горло перехватило. Туман, но не туман — ни один туман не бывает таким. Плотная и тяжёлая пелена стелилась внизу, заполняя всё пространство между хребтами, как вода заполняет впадину. Серо-лиловая, с грязным фиолетовым отливом, который медленно перетекал из одного оттенка в другой, будто что-то внутри этой массы дышало или ворочалось. Или смотрело вверх.

Пелена шевелилась, как разлитое масло. Поднимались рваные языки, тянулись к скалам, облизывали камень и оседали обратно. В тех местах, где языки отступали, на скалах оставались тёмные мокрые следы, будто слизь.

Из этой мути торчали клочья земли. Горбатые спины хребтов, голые каменные зубья, куски плато — разбросанные, как обломки корабля в фиолетовом море. Некоторые поднимались высоко, на них виднелось что-то — постройки или руины, серое на сером, неразличимое. Другие едва высовывались из пелены, и лиловые щупальца тумана ползли по их краям, затягивая обратно.

И тот самый горький запах, он шёл оттуда. Из этой дряни. Я вдохнул глубже, и что-то внутри грудной клетки дёрнулось и сжалось. Лёгкие отказывались принимать этот воздух. Тело знало что-то, чего я ещё не понимал.

Горы уходили во все стороны — голые хребты, острые пики, серый камень и серое небо. Ни деревьев, ни рек, ни равнин. Только камень вверху — и эта хрень внизу, фиолетовая и бесконечная.

Мир, стоящий на островах посреди чего-то, у чего не было названия.

Дверь за спиной закрылась с глухим стуком.

— Ну что червь, — Старик стоял в трёх шагах, повернувшись ко мне. — Как зовут?

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Это сон, это бред. Это предсмертная галлюцинация мозга, истекающего кровью на бетонном полу изолятора. Ни что из этого не было реальным — ни арена, ни дракон, ни горы, ни этот беззубый старик.

— Я не… Я…

Чужой голос — молодой, ломкий, с хрипотцой. Не мой.

Старик терпеливо ждал. Потом кивнул медленно и понимающе.

— Кха… Поплыл мозгами. Бывает. После ямы все дурные, оклемаешься, если раньше не сдохнешь. Имя выплёвывай, кому говорю.

И тогда оно пришло откуда-то из тела или из мышечной памяти. Будто ощущение: собственное имя, произнесённое чужим голосом тысячу раз.

— Аррен, — сказал я. — Аррен.

Старик хмыкнул. Усмешка, больше похожая на трещину, расползлась по его лицу.

— Забудь. Забудь, мамин сынок, нету здесь больше никакого Аррена. — Трещина причмокнул и сплюнул на камень. — Как толпа тебя окрестила?

Рёв толпы, сотни глоток. Одно слово, грохочущее от стен.

— Падаль, — сказал я.

Старик подошёл ближе. Положил сухую, неожиданно тяжёлую руку мне на плечо.

— Вот Падалью и помрёшь. Кха-кха. Шевели ногами к Костянику, пусть заштопает да Горечи нальёт. А потом в барак. — Старик развернулся и зашаркал по камню. — Ну, чего встал? Ноги отнялись?