Укротитель Драконов

Глава 14℗

Гонг ударил в темноте, и барак вздрогнул.

Тело среагировало раньше головы: ноги уже на полу, руки нашаривают рубаху. Вокруг шарканье, кашель, скрип коек. Кто-то выругался спросонья, кто-то зашипел.

Я натянул рубаху, подтянул штаны, сунул камень за пояс под ткань. Всё это на автомате, в темноте, пальцами — не первый раз просыпался по сигналу.

Дверь барака распахнулась, и серый утренний свет влез внутрь. В проёме стоял широкоплечий дежурный Псарь.

— Строиться! — рявкнул он. — Две шеренги, лицом к проходу! Кто последний — без завтрака!

Барак зашевелился быстрее. Тела стягивались к центральному проходу, выстраиваясь вдоль коек. Я встал в заднюю шеренгу, ближе к стене, между жилистым парнем, чьего имени не знал, и Тихоней, которая возникла рядом бесшумно, как умела только она.

Тридцать с лишним человек в двух рядах. Босые ноги на сыром дощатом полу. Пар изо рта. Тишина, если не считать сопения и редкого покашливания.

Сначала в дверном проёме мелькнула чья-то спина, затем послышались голоса снаружи. Потом вошёл помощник Костяника — тощий парень с вечно испуганным лицом и большими руками, которые казались чужими на его худом теле. Он нёс деревянный чан, прижимая его к животу. Из чана поднимался горький и знакомый пар, а запах ударил по бараку, как волна — кислый, травянистый, с тяжёлой нотой чего-то подземного.

Утренняя доза Горечи.

Помощник поставил чан на табурет у входа и отступил к стене, вытирая ладони о фартук.

Вошёл Трещина.

Старик встал в проходе между шеренгами, сгорбленный, в кожаной броне с тусклыми пластинами. Его выцветшие глаза обежали строй слева направо.

Он набрал воздуха и заговорил — мерным голосом, который шёл откуда-то из груди, а не из горла.

— Железо не гнётся.

Барак ответил рваным бормотанием, в котором, тем не менее, чётко угадывались те же слова:

— Железо не гнётся.

— Железо не просит.

— Железо не просит.

Трещина поднял голову. Шея вытянулась, и на секунду из-под морщин проступил кто-то другой. Человек, который когда-то стоял прямо.

— Железо берёт.

— Железо берёт.

— Стань железом.

— Стань железом.

Пауза. Трещина продолжил, и теперь слова стали длиннее и плотнее, как второй куплет песни, которую я слышал впервые.

— Рука, что держит узду, не дрогнет. Зверь, что знает руку, не взбунтуется. Кто сломал зверя — поднялся. Кто не сломал — лёг.

Барак повторял. Голоса накладывались друг на друга, создавая гул, который заполнял пространство от стены до стены и вибрировал в досках пола. Я слышал Гаря — ровный, негромкий голос с ленцой, как у человека, который произносит эти слова в тысячный раз и давно не вкладывает в них смысл. Слышал Репья — хриплый, с нажимом на «сломал» и «лёг». Слышал десятки других, знакомых и незнакомых.

Губы Тихони двигались беззвучно, но в ритме со всеми. Хвост на дальнем конце шеренги шевелил губами с полусекундным опозданием, подглядывая за соседями.

Все знали. Кроме меня.

Трещина оборвал молитву на полуслове. Его глаза уставились на меня.

— Падаль.

— Здесь.

— Рот открывай. Через два дня чтоб от зубов отскакивало. Каждое слово. Не знаешь — спроси у своих, они уже выучили, пока ты на койке отлёживался.

Он не стал уточнять, что будет, если не выучу. Не понадобилось. Я кивнул.

Трещина вернулся к молитве. Ещё два куплета, если их можно так назвать. Что-то про кровь, которая крепче камня. Про узду, которая держит мир. Про тех, кто был до нас, и тех, кто ляжет после.

Я стоял и слушал, и пока рот молчал, голова работала.

Военные кричалки, строевые песни, скандирование на стадионах. Любая масса людей, которая хочет стать группой, нуждается в ритуале. Общие слова, произнесённые одновременно, делают толпу стаей. Стая, рычащая в унисон, чувствует себя сильнее. Каждое утро одни и те же фразы — и через месяц они перестают быть словами. Становятся рефлексом, как слюна у собаки на звонок.

«Железо не гнётся» — перевод: ты не имеешь права на слабость. «Железо не просит» — перевод: не жди помощи. «Железо берёт» — перевод: бери сам, силой, не спрашивая. «Стань железом» — перевод: стань таким, как мы хотим.

Простое программирование: повтори сто раз — поверишь. Повтори тысячу — перестанешь замечать, что повторяешь. Это станет частью тебя, как дыхание. И когда придёт момент ломать дракона, руки сделают это сами, потому что «железо берёт», потому что так правильно и все вокруг делают то же самое.

Я знал эту механику. Как охотничьи своры, которых натаскивают голосом и ритмом. Команда, повторенная сотни раз, перестаёт быть приказом и становится триггером. Животное не думает: слышит слово — делает. Здесь то же самое, только животные — люди.

Ладно. Выучу. Буду повторять, губы будут шевелиться в такт, голос зазвучит как у всех. Механически и пусто, как оболочка без начинки, а внутри останется своё. Мне это точно не нужно, вся эта каша про железо и узду. Мне нужно другое, и я знаю что.

Толчок в бок костяшками пальцев. Я повернул голову.

Тихоня стояла рядом, плечом к плечу. Лицо обращено вперёд, губы шевелятся в такт общему бормотанию. Тёмные стриженые волосы, бледная кожа, сжатый рот. Она непрерывно смотрела в спину впереди стоящему и шептала вместе со всеми: «рука, что держит узду, не дрогнет».

Я посмотрел на неё вопросительно. Мол, что?

Девушка повернулась и вдруг улыбнулась.

Я моргнул.

Та самая девушка, которая за всё время не произнесла при мне почти ни единого слова, которая ходила по лагерю с лицом каменной статуи и которую Трещина давно записал в немые. Уголки её губ дрогнули, приподнялись, и в глазах мелькнуло что-то живое.

Затем она отвернулась — и снова превратилась в стену. Губы шевелятся в молитве, прямая спина, пустой взгляд в никуда.

Я уставился перед собой. Странно, но ладно.

Трещина закончил. Последние слова растворились в тишине, барак выдохнул, и началось движение. Первая шеренга потянулась к чану, строго по одному. Помощник Костяника разливал Горечь деревянным черпаком в одинаковые глиняные кружки с отбитыми краями. Один глоток. Выпил, вернул кружку, шагнул в сторону.

Сначала старожилы, затем остальные.

Пока очередь продвигалась, я повернулся к Тихоне. Она стояла рядом, вытянув руки вдоль тела, и ждала.

Я толкнул её в плечо теми же костяшками.

Она скосила глаза.

— Что хотела-то? — спросил я негромко.

Пауза. Два вдоха, три. Кто-то впереди закашлялся от Горечи, кто-то сплюнул на пол и тут же получил затрещину от Псаря.

— Научишь? — произнесла Тихоня.

Так тихо, что я скорее прочитал это по губам, чем услышал. Голос у неё оказался неожиданно низким для девушки, с лёгкой хрипотцой, будто она слишком долго молчала и связки отвыкли от работы.

Она заговорила — и это само по себе было так, словно камень на плацу вдруг сказал «доброе утро». Но слово, которое она произнесла, прозвучало ещё более странно.

— Чему? — спросил я.

— Тому, что умеешь.

Она смотрела прямо. Тёмные глаза, и в них читалось что-то особенное. Понимание. На арене, в загонах, у клетки Грозового — где-то она наблюдала за мной и увидела то, чего не замечали остальные.

Сама собой пришла мысль: не лезь. Ты и так под прицелом. Пепельник наблюдает, Репей точит зуб, стая шипит. Ещё один человек, привязанный к тебе, — это последнее, что сейчас нужно. Каждая ниточка уязвима. Каждый, кто рядом, может стать рычагом давления или просто жертвой.

— Я ничего не умею, — ответил я просто и ровно. Так отвечают на вопрос, который не собираются обсуждать.

И отвернулся к очереди.

Когда подошёл мой черед, помощник плеснул в кружку. Тёмная жидкость качнулась, обдав меня тяжёлым земляным запахом, от которого нёбо начинало сводить ещё до первого глотка.

Я выпил.

Горечь провалилась внутрь, развернулась и скрутила внутренности, будто кто-то выжимал мокрую тряпку двумя руками. Желудок резко стиснуло, потом отпустило и стиснуло снова. Жар прокатился от живота к вискам, лицо мгновенно стало мокрым — выступил резкий пот, холодный на лбу и горячий на шее. Во рту остался тот самый привкус, который не уходит часами: горелая земля, полынь и нечто металлическое, словно под языком зажата медная монета.

Терпимо. На прошлой неделе от первого глотка я рухнул на пол, а сейчас ничего — стою. Ноги держат, голова ясная, только внутри всё стянуто в тугой узел, который будет распускаться ещё час-два.

Я вернул кружку и шагнул в сторону.

Строй окончательно рассыпался. Черви потянулись к выходу, к бочкам с водой за бараком — умываться. Серое утро, холодный воздух, въедливый запах камня и далёкий привкус Мглы, который никогда не выветривался отсюда, снизу.

Я двинулся к выходу вместе со всеми, но на пороге задержался. Помощник Костяника подхватил чан обеими руками и пошёл в обход, вдоль глухой стены барака, к верхней лестнице. Жидкость внутри тяжело плескалась — видимо, оставалось прилично.

Я отделился от общего потока, сделав вид, будто отхожу отлить, и свернул за угол.

Помощник успел отойти шагов на десять. Он мерно шагал, прижимая ношу к себе, но, услышав мои шаги, вздрогнул и обернулся.

— Костяник велел, — сказал я негромко.

Парень уставился на меня, часто хлопая глазами. Лицо, как обычно, испуганное. Руки мертвой хваткой вцепились в чан.

— Добавку, — я чуть понизил голос. — Он говорил. Двойную можно.

Помощник сглотнул. Оглянулся через плечо — никого. Посмотрел назад — только пустая, серая стена барака, от которой тянуло сыростью.

— Давай быстрее, — пробормотал он и наклонил край.

Я подставил сложенные лодочкой ладони. Горечь хлынула тёплой густой струёй. Я наклонился и сделал три больших глотка. Один, второй, третий. Вышло раза в полтора больше стандартной утренней дозы.

Ударило мгновенно. Жар скатился по горлу, добрался до желудка и взорвался. Ноги моментально ослабли, колени подломились, я качнулся вперёд и с силой впечатался плечом в стену барака. Перед глазами всё поплыло, мир дёрнулся влево и замер. Секунды три я не мог сделать вдох: внутри всё полыхало, и места для воздуха просто не осталось.

Постепенно отпустило — жар ушёл вглубь, свернувшись горячим пульсирующим клубком под рёбрами. Руки тряслись, но я устоял.

Помощник смотрел на меня совершенно бледный.

Я коротко кивнул ему. Тот перехватил чан покрепче и быстро зашагал прочь, ни разу не оглянувшись.

До бочек с водой я добрался на непослушных, деревянных ногах. Плеснул в лицо — раз, другой, третий. Ледяная вода обожгла кожу и немного привела в чувство. Пока остальные Черви ругались и фыркали, толкаясь у бочек, я отошёл в сторону и достал из-за пояса заветный мешочек Костяника. Жёлтый горец — бросил щепотку семян на язык. Разжевал, морщась от новой горечи, наложившейся поверх старой. Жгучий мох — оторвал кусок сухого стебля, сунул в рот и запил водой прямо из пригоршни. Стебель громко хрустел на зубах. В горле стало горячо, но уже по-другому, мягче, словно обожжённое место изнутри протёрли тёплой тканью.

Система отозвалась. Цифры привычно проступили на краю зрения.

[Закалка: 1-й круг — Горная кровь]

[Прогресс: 49 %]

[Магазин воспоминаний: требуется 50 %]

Не хватает всего одного процента. Ещё одно вечернее купание, и порог будет пройден.

Я сплюнул вязкую слюну на камень и зашагал к общему построению.

Утром Червей погнали на мусорку.

Трещина распределил наряды коротко и без объяснений: весь выводок отправляется на расчистку свалки у западного края Нижника. Куча копилась месяцами, и несло от неё так, что даже привычные к смраду загонов Крючья старались обходить это место стороной. Кости, гнилое тряпьё, ломаное дерево, обгоревшие факелы, ведра с прокисшими помоями. Всё это требовалось разобрать, отсортировать и вынести наверх, к обжиговым ямам за кузницей. Сбрасывать мусор во Мглу строжайше запрещалось. Слышались обрывки фраз про «не кормить Пелену» и «не дразнить то, что внизу». Суеверие это или здравый смысл — я разбираться не стал. Здесь они часто оказывались одним и тем же.

Шило, Тихоня, Хвост и остальные Черви пошли туда. Меня же отсекли ещё на построении.

— Падаль, — бросил Горб, кивнув в сторону верхней лестницы. — Пойдешь с нами.

Хруст стоял рядом и что-то мерно жевал; его челюсть громко щёлкала при каждом движении. Он посмотрел на меня скользким взглядом, но ничего не сказал.

Я молча пошёл за ними.

Лестница к загонам. Знакомые ступени, вырубленные в скале, сырые от утренней росы и мглистого налёта. Близнецы шли впереди, плечом к плечу, одинаково сутулые со спины, если не считать того, что Горб горбился сильнее, а Хруст держался прямее и был на полголовы выше. Серьги-крюки в их левых ушах покачивались в такт шагам.

Молчали. Первые два пролёта — ни слова. Только шарканье подошв, тяжёлое дыхание и далёкий металлический лязг из загонов наверху.

На третьем пролёте Горб чуть сбавил шаг. Хруст подравнялся, их плечи сомкнулись. Горб повернул голову к брату и тихо заговорил:

— … полную седмицу уже, — протянул он. — С прошлого привала не спускался. Котёл сам варит, Игла говорит, к нему даже Марта не заходит.

Привал. Седмица. Местные слова, обозначающие «месяц» и «неделю», я ещё путал, но суть уловил: кто-то долго не появлялся. Полную седмицу — это две недели? Месяц? А Котёл — прозвище или должность?

— Мало ли. Может, хворь, — отозвался Хруст, и его челюсть щёлкнула, как треснувший орех. — Может, думает.

— Долго думает.

— Его дело.

Горб помолчал. Три ступени, четыре. Затем продолжил, ещё тише:

— Болтают наверху. Кто сядет, если Грохот…

Хруст недовольно дёрнул плечом, и Горб замолк. Пауза длилась шагов пять. Наконец Хруст процедил сквозь зубы:

— Не лезь. Наше дело маленькое. Мясо привести, мясо увести. Остальное пусть Руки решают.

— Я и не лезу.

— Вот и не лезь.

Ещё несколько ступеней. Горб посмотрел себе под ноги, затем перевёл взгляд на серый просвет вверху, откуда уже тянуло серой, мокрым камнем и застарелым звериным духом.

— Кто бы ни сел, — негромко заметил Горб, — а место обживать надо быстро. Слыхал, что Тень принёс? Этой зимой подъём будет выше. Говорит, до самой арены дойдёт. И не факт, что отступит как обычно. Там что-то шевелится, в глубине. Тварь какая-то или просто Пелена бесится. Тень сам ходит дёрганый, а видеть его нервным…

— Заткнись, — оборвал брата Хруст.

Горб послушно замолк.

Они преодолели ещё несколько ступеней молча, но Горб, не в силах держать язык за зубами, снова забормотал:

— … мглоход наш тоже хорош. Приходит, бормочет, мутными глазами зыркает, а толком ничего не скажет. «Шевелится» — и всё. Что шевелится, где шевелится…

— Тень всегда такой, — отрезал Хруст. — Придёт из Пелены, посидит на своём камне, поморозит всех взглядом и уйдёт обратно. Нормальный мглоход. Других не бывает.

Мглоход. Слово зацепилось за сознание и осталось там. Я мысленно перекатил его, разбирая на части. Мгла-ход — тот, кто ходит во Мглу. Тот, о ком упоминали вскользь — фигура с полумифическим статусом, обладатель высшей ступени закалки, если верить Системе. Но в разговоре двух Псарей это звучало донельзя обыденно: как «кузнец» или «кормчий». Значит, здесь мглоходы существуют не только в легендах. Наверное, у каждого клана есть свой.

Можно было бы спросить, но вопрос в том — как. В лоб нельзя: Червь не задаёт вопросов о верхушке. Это всё равно что щенок вдруг поинтересуется планами вожака стаи. Получишь по морде, и будут правы. Но если зайти издалека, с небрежностью…

— А мглоход ваш, — протянул я, стараясь, чтобы голос звучал лениво, — он сильный? Долго в Пелене ходить может?

Братья остановились. Одновременно, будто их дёрнули за одну верёвку. Развернулись. Горб прищурил лисьи глаза и уставился на меня. Хруст стал жевать медленнее.

— Тебе-то что? — скривился Горб. — Твоё дело — сидеть у клетки и жрать мясо. Вот и сиди.

Хруст хмыкнул, коротко засмеялся через нос, челюсть хрустнула дважды.

— Мясо жрёт мясо у клетки с мясом, — выдал он. Горб довольно фыркнул, оценив шутку.

Я лишь пожал плечами.

— Просто интересно. Живу тут, Пелена под боком, а знаю про неё меньше, чем про собственные яйца. Сами понимаете, я ведь племенной, у нас Мгла далеко.

Братья отвернулись и пошли дальше. Я двинулся следом, сохраняя дистанцию. Молчание длилось ступеней десять. Загоны были уже близко, запах зверя и серы усилился, на ступенях стали попадаться старые бурые чешуйки, втоптанные в камень сотнями подошв.

Горб заговорил первым, бросая слова через плечо:

— Тень — уже и не человек вовсе. Кожа серая, глаза как у дохлой рыбы, и смердит от него Пеленой за десять шагов. Таких ещё поискать надо. Не чета вашим племенным, которые в горах сидят и Мглы в глаза не видели: зайдут по колено, постоят и бегут обратно, герои.

— Верно, — подтвердил Хруст. — Тень неделями там бродит. Неделями. А что видит и слышит — никому не рассказывает. Не из жадности, а потому что бесполезно. Расскажи такое обывателю, тот или не поверит, или с ума сойдёт от одних только слов. Такие дела.

Горб кивнул, соглашаясь. Лестница закончилась, мы вышли на ярус загонов. Знакомый скалистый уступ, ряды клеток вдоль стены, холодное железо и тяжёлый запах.

Горб остановился, сунул руку за пазуху, вытащил свёрток и бросил мне. Я поймал. Тяжёлый и влажный насквозь — кусок мяса, завёрнутый в тряпку.

— Вот, — сказал Горб. — Садись у клетки, делай своё дело. Это мясо — тебе, не зверю. Зверю отдельно принесут, если жрать захочет.

— Сам знаешь, чем кончится, если не выйдет, — добавил Хруст. Он снова щёлкнул челюстью и посмотрел на меня без всякого участия. — Рука ждать не любит.

Они ушли. Их шаги стихли за поворотом, оставив после себя лишь скрежет когтей по камню, тихое сипение из соседних клеток и далёкий звон цепей.

У входа к нижним загонам дежурил Крюк — молодой, широкоплечий парень с пустым лицом человека, которому приказали стоять насмерть. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди и смотрел куда-то поверх моей головы.

Я направился к клетке Грозового.

Дрейк лежал в дальнем углу, отвернувшись к стене. Морда уткнута в пол, хвост обвился вокруг тела, крылья плотно прижаты. Серо-синяя чешуя тускло поблёскивала в утреннем свете, голубые прожилки на гребне, пульсировавшие ещё вчера, теперь казались выцветшими и безжизненными.

Он даже не шевельнулся, когда я подошёл. Не поднял головы, не повёл ухом, не изменил ритма дыхания. Лежал как камень. Ещё хуже, чем вчера — тогда он хотя бы двигался, а сегодня не реагировал ни на шаги, ни на запах.

Я стоял перед решёткой, чувствуя, как тяжелеет свёрток в руке. Пепельник дал мне два дня. А зверь просто лёг мордой в угол, перечеркнув всё, чего я добился накануне.

Об этом мире я не знал почти ничего, а о драконах — и того меньше. Как они мыслят, что чувствуют, как отличить их тоску от болезни, а болезнь — от осознанного решения умереть? Времени на то, чтобы во всём разобраться, не оставалось. Было ли мне интересно? Да, в затылке зудело от обилия вопросов. Мглоходы, живущие в Пелене неделями. Пропавший глава клана. Подъём Мглы, способный достичь арены. Осколки складывались в витраж, который я пока видел лишь мельком.

Но если с дрейком ничего не выйдет, мне эту картину уже не досмотреть.

Я подошёл поближе и сел на тот самый плоский валун в полутора метрах от прутьев. Положил свёрток на колени и развернул мокрую ткань.

Дракон лежал неподвижно, только бока тяжело вздымались и опускались.

Ну, привет, Грозовой.