Укротитель Драконов

Глава 7

Трещина остановился в трёх шагах от дрейка и повернулся к строю. Кнут в руке висел свободно, кончик касался земли. Не длинный, метра полтора, из чего-то тёмного и плотного, чешуйчатого на вид — будто драконья кожа.

— Смотреть, — сказал старик. — Смотреть и запоминать. Кха.

Он повернулся к дрейку. Зверь стоял на месте, голова опущена, цепь провисала. Трещина поднял левую руку. Ладонь вверх, пальцы растопырены.

— Стой.

Дрейк не шевельнулся, он и так стоял, но что-то изменилось в позе. Лапы чуть раздвинулись, хвост замер, даже кончик перестал елозить по камню. Зверь зафиксировался, как вкопанный.

Трещина опустил руку, подождал секунду, потом сжал кулак и потянул к себе.

— Ко мне.

Дрейк двинулся переставляя лапы одну за другой. Когти скрежетали по камню. Он подошёл к старику вплотную и остановился. Голова на уровне плеча Трещины. Глаза смотрели куда-то мимо, в сторону, в никуда.

— Лежать. — Ладонь вниз, резкое движение.

Дракон сложился, подогнув передние лапы, потом задние, и улёгся на живот, прижав подбородок к земле. Крылья плотно к бокам. Хвост обернул вокруг тела. Движение было гладким и отточенным, как у цирковой лошади, которая ложится по хлопку.

— Пасть. — Щелчок пальцами у собственного рта.

Зверь раскрыл челюсти широко, до упора. Зубы жёлтые, длинные, в несколько рядов. Язык тёмный, сизый, лежал на нижней челюсти неподвижно. Из глотки шёл слабый жар, воздух над пастью чуть дрожал. Зверь лежал с раскрытой пастью и ждал, пока ему разрешат закрыть.

Я стоял в строю и смотрел.

Знаете, что самое страшное было в этом зрелище? Не послушание — послушание я видел тысячи раз. Собаки слушаются, лошади слушаются, даже кошки, когда хотят. Страшным было то, как он это делал. С какой точностью и автоматизмом. Ни одного лишнего движения, ни секунды задержки, ни тени колебания. Зверь размером с быка, с челюстями, которые могли перекусить бревно, с когтями, оставляющими борозды в камне, лежал перед сгорбленным стариком и держал пасть открытой, потому что старик щёлкнул пальцами.

И при этом он был умён — я это видел в том, как он двигался, как считывал жесты, как распознавал команды до того, как Трещина заканчивал движение. Дрейк начинал ложиться, когда ладонь ещё шла вниз. Начинал раскрывать пасть, когда пальцы ещё складывались для щелчка. Он предугадывал, понимал последовательность, запоминал паттерн, экстраполировал. В моём мире я работал с хищниками двадцать лет, и могу сказать: волки умны, медведи сообразительны, тигр способен решать задачи, которые ставят в тупик собаку. Но это существо было на другом уровне. Дельфины, может быть или выше.

Ум, который работал только на одно: угадать, что от него хотят, чтобы не было больно.

— Крыло, — сказал Трещина, крутанув кистью.

Дрейк расправил левое крыло медленно, с шелестом кожистых перепонок. Развернул на полную ширину, уложил на землю. Перепонка натянулась, и стали видны прожилки, тёмные вены, просвечивающие сквозь кожу. Правое крыло осталось прижатым. Повреждённое, вспомнил я. Неправильно сросшийся сустав.

— Тихо. — Кулак перед грудью.

Дракон и так молчал, но после этого жеста я заметил, что он задержал дыхание на секунду или две. Грудная клетка замерла. Потом вдохнул снова, неслышно, через ноздри, так тихо, что я уловил только по движению чешуйчатых боков.

Он старался дышать тише, чем может. Потому что «Тихо» означало «Тихо», а «Тихо» раньше, видимо, сопровождалось ударом кнута, если не было достаточно тихо.

Я стоял и смотрел, и в груди было то чувство, которое я знал хорошо. Два десятка лет оно приходило каждый раз, когда видел зверя, прошедшего через руки дрессировщиков определённого типа. Чувство, у которого нет хорошего названия — не жалость, жалость снисходительна, не злость, злость требует объекта, а объект тут размазан на сотни лет традиции. Что-то среднее — тяжёлое и плотное, как камень под рёбрами. Узнавание, наверное. Я это уже видел. Видел тигра, который садился по хлопку. Видел медведицу, которая танцевала, потому что помнила раскалённую плиту под лапами. Видел волка, который позволял человеку засовывать руку в пасть, потому что ему выбили все клыки.

Здесь клыки были на месте, но внутри, там где воля, было выбито всё.

Трещина повернулся к строю. Лицо спокойное, рабочее, как у мастера, который показывает ученикам токарный станок.

— Вот что вы должны научиться делать, — сказал он деловым голосом. Кнут покачивался в руке, как указка. — Это, — он кивнул на дрейка, — результат. Несколько недель работы. Иногда месяц, иногда два, зависит от зверя, но результат один. Кха. Дракон слушает голос и жест. Не думает и не решает. Слушает и делает.

Он обвёл взглядом шеренгу. Остановился на нас, новичках.

— Для тех, кто из свежего мяса. Как это работает. — Трещина поднял кнут, показал нам, будто мы его не видели. — Три вещи. Первое: голод. Дикий зверь приходит с воли, где жрал когда хотел. Здесь он жрёт, когда мы скажем и сколько мы скажем. Первую неделю, бывает, не жрёт совсем. Вода только. Через неделю жрёт из рук и благодарен за это.

Он опустил кнут.

— Второе: боль. Укус, удар хвостом, попытка плюнуть, попытка взлететь без команды. За каждое непослушание — наказание. Кнут, шипы, горькая вода. — Он пожевал дёснами. — Зверь запоминает, не сразу, но запоминает. Рыкнул без причины — будет больно. Дёрнулся, когда не звали, — будет больно. Через десять, двадцать, пятьдесят раз тело зверя само перестаёт делать то, за что наказывают. Рефлекс. Как рука от огня.

Пауза. Ветер дунул, а дрейк лежал, не шевелясь, с раскрытым крылом и закрытой пастью.

— Третье: одиночество. — Трещина сказал это тише. — Драконы, обмылки, зверь стайный. Особенно дрейки. Им нужны свои. Забери это, и через две-три недели в яме он будет рад любому, кто придёт. Хоть тому, кто бил. Потому что хоть кто-то.

Он помолчал.

— Из этих трёх вещей складывается всё. Голод, боль и одиночество. — Старик посмотрел на дрейка, и показалось, что в выцветших глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал — будто усталость. — Дракон должен лишиться своей воли. Тогда на её место встаёт ваша. — Он повернулся обратно к строю. — Просто, как забор из трёх досок, но каждая доска — тяжёлая, и щепок от неё будет много. Кха-кха.

Я стоял и слушал, и запоминал каждое слово, не потому что собирался применять, а потому что нужно знать систему, в которой находишься. Знать, как она работает, что ломает и где у неё швы. Швы есть у любой системы. Нужно только смотреть.

А дрейк лежал и ждал следующую команду. Девяносто семь процентов апатии. Два процента агрессии. Где-то там, на самом дне, ещё теплилось что-то живое. Тридцать один процент готовности к контакту. Непонятная цифра для зверя, которого сломали до основания. Может быть, это означало, что он ещё хотел, чтобы к нему кто-нибудь пришёл не с кнутом, а просто.

— Ну вот. — Трещина свернул кнут и сунул за пояс. — Хватит глазеть. Теперь руками.

Он кивнул Рыжей, та свистнула коротко, и из-за каменного выступа двое Крючьев вывели ещё четырёх драконов. Все виверны, ранг первый. Три мшистых и одна пепельница. Размером от крупной собаки до небольшого пони. На каждой ошейник, короткая цепь, намордники. Они шли за Крючьями покорно, с той же механической послушностью, что и дрейк. Только пепельница дёргала головой и елозила лапами, цепь натягивалась, и Крюк, что вёл её, коротко дёрнул поводок. Пепельница присела и затихла.

— Старшие, разбирайтесь, — сказала Рыжая. — Четвёрки. Виверна на группу. Новые, стоять и смотреть. Руками не трогать, к зверю не лезть. Кто полезет без команды — яма.

Старожилы зашевелились, как люди, которые делали это десятки раз. Сбились в группы по три-четыре, подошли к вивернам. Крючья передали поводки и отступили, встав в стороне и наблюдая.

Я стоял в десяти шагах и смотрел.

Первая группа работала с мшистой виверной. Зеленовато-бурая чешуя, хвост с тёмным утолщением на конце, морда притупленная у земли, лапы расставлены, голова низко. Старший в группе, Гарь — встал перед ней сбоку, как учили, поднял руку.

— Стой.

Виверна не шелохнулась. Стояла и так.

— Ко мне. — Кулак к себе.

Виверна подошла. Два шага, тяжёлых и неохотных, но подошла. Гарь кивнул, достал из кармана что-то, бросил зверю под ноги. Кусок вяленого мяса. Виверна опустила морду и съела. Рефлекс, команда выполнена, вот и еда.

— Лежать.

Легла. Гарь присел рядом, осмотрел крыло, ощупал сустав. Движения уверенные, хозяйские. Виверна лежала и терпела.

Вторая группа. Репей и двое парней, которых я не знал по именам. Другая мшистая. Эта была крупнее и беспокойнее, переступала лапами, хвост подрагивал.

— Стой, — сказал Репей. Ладонь вверх.

Виверна не остановилась. Продолжала переступать, голова вертелась, ноздри раздувались.

— Стой! — Громче и резче. Репей шагнул вперёд, и его рука дёрнулась к поясу, где висел короткий прут, тонкий и упругий, из того же тёмного материала, что кнут Трещины.

Виверна замерла от движения руки к пруту. Знала, что за этим следует.

— Ко мне.

Подошла, но медленнее, чем к Гарю его виверна. И голову не опустила, держала на уровне, глаза следили за рукой Репья. Следила за прутом, не за человеком.

— Пасть.

Зверь не раскрыл пасть. Стояла, смотрела. Секунда. Две.

Репей ударил прутом по морде коротко, хлёстко, без замаха. Звук — сухой шлепок по чешуе.

— Пасть!

Виверна раскрыла медленно и неохотно, и тут же попыталась закрыть. Репей сунул прут поперёк челюстей, не давая сомкнуться. Дракон замер с прутом в зубах, и глаза у него были такие, какие бывают у зверя, который понимает всё, но ничего не может сделать.

Я отвернулся и посмотрел на третью группу. Тут было интереснее. Парень, молодой, жилистый, с тонким шрамом через бровь, стоял перед третьей мшистой и тихо, ровно повторял команды. Голос спокойный, жесты точные. Виверна слушалась с первого раза. Стояла, подходила, ложилась, раскрывала пасть без прута и окриков. Парень доставал мясо после каждой команды, бросал точно перед мордой, и виверна ела и ждала следующую.

Четвёртая группа — пепельница. С ней было хуже. Зверь дёргался, фыркал, елозил на цепи. Серо-оранжевая чешуя стояла дыбом на загривке, из пасти шёл слабый запах серы. Трое старожилов держались на расстоянии, переглядывались. Один попробовал «Стой». Пепельница зашипела и подалась вперёд, раскрыв пасть. Парень отступил.

— Держи цепь короче, — бросил один из Крючьев, наблюдавший со стороны. — Чтоб морду до тебя не дотянула. И прутом по носу, если хлебало раскрывает без команды.

Парень натянул цепь. Пепельница захрипела, ошейник впился в шею. Она зашипела снова, но пасть закрыла. Парень попробовал «Ко мне». Пепельница стояла. «Ко мне!» Громче. Рывок цепи. Пепельница сделала шаг, ещё один, всё тело напряжено, шея выгнута, хвост хлестал по земле.

Система мигнула на краю зрения. Я не просил, но она сработала сама, когда мой взгляд задержался на пепельнице.

[СКАНИРОВАНИЕ: Виверна — Пепельник — Молодняк]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [██████░░░░] 58 %]

[— Агрессия: [████░░░░░░] 41 %]

[— Апатия: [██░░░░░░░░] 19 %]

[Статус: в процессе подчинения. Ранняя стадия. Воля не сломлена]

Девятнадцать процентов апатии, сорок один агрессии. Эта ещё боролась, ещё помнила, что можно сопротивляться. Через неделю, две, если всё пойдёт по плану Клана, эти цифры поменяются местами. Агрессия уйдёт в пол, апатия заполнит всё. И она будет лежать, как тот дрейк, и раскрывать пасть по щелчку.

Я стоял, смотрел, и запоминал кто как работает — кто бьёт сразу, кто ждёт, кто говорит ровно, кто срывается на крик. Кого виверна слушается легко, кого терпит, а кого боится.

Нас, новичков, не подпускали. Рыжая стояла между нами и рабочими группами, скрестив руки, и даже не смотрела в нашу сторону. Мы были зрителями, ещё не заслужили права прикоснуться к инструменту.

Шило рядом тянул шею, вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что делает Гарь. Тихоня стояла неподвижно и наблюдала, как наблюдают за чем-то, что нужно запомнить целиком, а не кусками. Хвост отвернулся и смотрел в землю. Плечо дёргалось.

Тренировка продолжалась ещё с полчаса. Группы менялись вивернами, пробовали разные команды, отрабатывали подход и отход. Гарь работал чище всех, и это было видно даже мне, человеку с улицы. Его движения были экономными и точными, звери слушались его без прута и без крика. Не из доверия, а из привычки подчиняться тому, кто двигается как хозяин. Он знал, как выглядит власть, и носил её на себе, как вторую кожу.

Репей был хуже. Суетился, дёргал цепь слишком резко, бил слишком часто. Виверна от него шарахалась, выполняла команды через раз, и каждый отказ злила его ещё больше. Замкнутый круг. Страх, наказание, больше страха, больше наказания. Результат всегда один: зверь либо ломается, либо в какой-то момент кидается на того, кто бьёт. Третьего нет.

Парень с тонким шрамом через бровь работал тихо и методично. Ни лишних движений, ни лишних слов. Мясо, команда, мясо, команда. Виверна рядом с ним была спокойнее, чем остальные. Этот парень понимал что-то, чего не понимал Репей. Может быть, инстинктивно. Может быть, набил достаточно шишек, чтобы научиться. Я запомнил его лицо.

Свист Рыжей оборвал работу. Группы остановились, виверны замерли на местах. Крючья подошли, приняли поводки, повели зверей обратно к загонам. Пепельница дёрнулась напоследок, хлестнула хвостом, и Крюк, что вёл её, молча натянул цепь короче. Она пошла, хрипя в ошейник.

Дрейк так и лежал на месте. Трещина даже не подал ему команду подняться. Просто подобрал конец цепи и пошёл, и зверь встал сам, когда цепь натянулась, и побрёл следом, опустив голову, как каждый день, наверное, уже месяцы.

— В строй! — Голос Рыжей.

Строй собрался. Три десятка тел, потных, грязных, в обмотках и без рубах, выстроились на площадке. Рыжая прошлась вдоль шеренги медленно, руки за спиной. Седой стоял у манекенов, скрестив руки, и жевал что-то, поглядывая на строй без интереса.

— Итоги, — сказала Рыжая. — День первый для свежих, обычный для остальных. Посмотрим, кто стоит чего.

Она остановилась напротив Гаря.

— Гарь. Чисто работал. Виверну держал ровно. Без замечаний.

Гарь кивнул. Полуулыбка на месте, руки скрещены. Принял как должное.

Рыжая двинулась дальше. Остановилась напротив парня со шрамом через бровь.

— Жгут — тоже ровно. Тихо, без лишнего. Хорошо.

Парень кивнул коротко. Лицо не изменилось.

Рыжая прошла мимо ещё нескольких человек, не останавливаясь. Потом остановилась напротив Репья.

— Репей. Хреново. Суетишься, дёргаешь зверя, бьёшь через раз. Виверна тебя не слушает, потому что боится, а боится, потому что не понимает, чего ты от неё хочешь. Разберись с руками, или пойдёшь на навоз до конца месяца.

Репей побагровел. Открыл рот, закрыл и кивнул.

Женщина двинулась к концу шеренги, к нам, новичкам. Остановилась.

— Свежие. Сегодня бегали, стояли, смотрели. Маловато для отличия, но. — Она посмотрела на меня. — Падаль. У манекена работал чисто. Запомнил с первого раза. Повторил без ошибок. К пайку — мясо.

Пауза.

— Гарь, Жгут, Падаль — после ужина к котлу. Дополнительный кусок. Остальные — стандарт. Теперь за мной!

Она развернулась и ушла к каменному выступу, где ждал Трещина. Строй зашевелился, напряжение отпустило, пошёл шёпот. И я почувствовал, как по спине прошлось чужое внимание. Взгляды, которые щупали затылок и плечи, как руки в темноте.

Оглядываться не стал, знал, что там. Репей, у которого отобрали мясо и ткнули носом. Те, кто скандировал «Падаль» час назад и теперь смотрели, как эта самая Падаль получает кусок, которого у них нет. Стайная динамика, простая и безотказная: чужак, который выделился, становится мишенью. Особенно если выделился не дракой, не силой, а чем-то, что остальные не могут повторить. Силу уважают, а талант ненавидят.

Шило подтянулся ко мне, когда строй рассыпался и мы потянулись за Псарями. Шагал рядом, близко, плечо к плечу.

— Слушай, — сказал он тихо. Глаза метнулись назад, к группке старожилов, которые шли следом и о чём-то переговаривались. — Ты это… осторожнее.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Шило шмыгнул носом и понизил голос ещё больше. — В бараке сегодня будет нехорошо. Видел, как Репей зыркал? И те двое рядом с ним. Они тебя запомнили — ты теперь с мясом, а они без. Это здесь так работает.

Он замолчал на секунду, перешагнул через камень на тропе.

— Батя мой, когда в шахту пришёл, там то же самое было. Старые молодых гнобили каждую ночь. Кого за ноги с нар стаскивали, кого в угол загоняли, кому жрать не давали, хотя начальство выдало. Батя рассказывал, мол, есть два пути. Первый лечь и не рыпаться — побьют, потешатся, да отстанут. Потом новые придут, и ты уже не самый свежий, на них переключатся. Терпение, мол. Переждать бурю.

Шило посмотрел на меня.

— Второй путь — показать зубы. Батя говорил, если бьёшь первым, бьёшь сильно, в кровь, то даже если тебя потом раскатают, назавтра по-другому смотрят. Не как на мясо. Как на мясо, которое кусается. А мясо, которое кусается, проще оставить в покое и пойти жевать то, которое лежит.

Он помолчал.

— Ты как думаешь, что делать? Если ночью полезут?

Я шёл и думал. Вопрос правильный, и вопрос непростой, и Шило заслуживал честного ответа. Внутри шевелился обычный человеческий страх, и прятать его от себя было бы глупо. Тело подростковое, лёгкое, после целого дня, который выжал его досуха. Против Репья и его приятелей, которые здесь не первый месяц, крупнее, тяжелее, привыкли к местному воздуху и Горечи. Математика паршивая.

Но я вспомнил другое. Давно, в другой жизни, в армии. Казарма, второй месяц службы. Трое подошли ночью к кровати, один схватил за ворот. Я не ждал. Влепил первому в нос снизу вверх, с кровати, не вставая. Захрустело, кровь на подушку, на руки, на его рожу. Второму локтем в скулу, пока тот не ожидал. Третий навалился, и потом меня, конечно, отделали. Рёбра ныли неделю, губу зашивал в медсанчасти, но на следующий день двое из тех троих позвали курить, и с того дня не трогали. Потому что есть разница между тем, кого можно бить бесплатно, и тем, с кого придётся сначала получить в морду. Второй вариант большинству лениво.

Только здесь другие ставки, не казарма, а лагерь-каторга, не сослуживцы, а черви, у которых отняли всё и которые топчут тех, кто ниже, потому что больше топтать некого. И наказание за драку — арена или яма, а не наряд вне очереди.

Я думал. Двадцать лет работы с хищниками учат видеть ситуацию глазами стаи, а не одной особи. Молодого самца, который попал в чужую группу — проверяют, потому что должны понять, где он в иерархии. Если ляжет и покажет брюхо, будет на дне навсегда. Если кинется на вожака — забьют. Вожак не прощает открытого вызова при свидетелях. Но есть третий вариант — огрызнуться на того, кто подошёл первым, на посредника, на шестёрку. Коротко, больно, с ущербом. И сразу отступить. Показать: я не вызываю, но я не бесплатный.

У волков это работает, у подростков в казарме тоже работало — здесь посмотрим.

— Слушай, — сказал я Шило тихо, не поворачивая головы. — Если полезут, не лежи. Но и не кидайся на того, кто главный. Бей того, кто подойдёт первым. В нос, в горло, куда достанешь. Один удар, сильный. Потом отступи к стене, спиной к камню, и стой. Не ори, не ругайся. Просто стой и смотри. Пусть они решают, стоишь ли ты второй попытки.

Шило моргнул.

— А если решат, что стою?

— Тогда будет больно, но назавтра будет легче. А если ляжешь сегодня — каждую ночь будет хуже.

Он молчал несколько шагов. Потом кивнул медленно, по-взрослому.

— А ты? — спросил он. — Ты-то что будешь?

— То же самое.

Шило открыл рот, хотел что-то сказать, и закрыл. Мы шли дальше. Тихоня была в трёх шагах впереди и не оборачивалась, но заметил, как она чуть замедлила шаг, когда я говорил. Слышала, а может, запомнила.

Тропа свернула вниз, мимо бараков, мимо мусорной кучи, мимо бочек с мутной водой. Трещина шёл впереди — мы спускались ниже. Мимо тренировочной площадки, мимо манекенов с обугленными пятнами, мимо верёвок и перекладин. Ещё ниже.

Воздух изменился. Стал тяжелее и гуще, как будто кто-то подмешал в него пыль, которой не видно, но которая оседает в лёгких. В горле запершило, и я кашлянул. Рядом кашлянул Шило. Впереди кашлянул кто-то из старожилов.

Тропа расширилась, вышла на каменный уступ. Длинный, пологий, как пляж — только вместо воды внизу лежала Мгла.

Я видел её раньше, издалека — фиолетовая неподвижность на дне мира, но издалека это одно, а вблизи — совсем другое.

Она была в тридцати шагах. Серо-лиловая масса, плотная и тяжёлая, заполняла всё пространство ниже уступа, лежала как залитая в ущелье жидкость, и поверхность её шевелилась, будто дышала. Рваные языки поднимались над границей и опадали, оставляя на камнях тёмный маслянистый налёт. Запах оттуда шёл горький, зольный, от которого глаза слезились.

И ещё было кое-что: звуки тихие, на краю слышимости. Я повернул голову, прислушался. Нет, не звуки снаружи, а внутри, в голове — тихий гул, как если стоять рядом с трансформаторной будкой. И к гулу примешивалось что-то другое, чему я не мог дать имя. Образы, обрывки. Тень на периферии зрения, которая исчезала, стоило повернуться. Ощущение чьего-то взгляда снизу, из-под лиловой плёнки.

И страх иррациональный, что вшит в костный мозг. Страх добычи, которая стоит у края воды и чувствует, что там, в глубине, что-то большое.

Я сглотнул, горло было сухим.

Трещина остановился на краю уступа и повернулся к строю.

— Купание, — сказал он.

Старик обвёл взглядом шеренгу. Задержался на нас.

— Для свежих, — сказал он. — Купание. Слово простое, дело тяжёлое. Кха. Задача такая: зайти в Пелену. Стоять столько, сколько можете, и чуть больше. Тело должно привыкать. Каждый день чуть глубже, каждый день чуть дольше. Так работает закалка. Так работала всегда.

Он помолчал, пожевал дёснами.

— Но. Вторая задача, обмылки, и она важнее первой. Выйти самому, на своих ногах. — Он поднял палец, сухой и кривой. — Там, внизу, голова начнёт врать. Ноги перестанут слушаться. Захочется лечь. Многим кажется, что лечь — это хорошо, что там тепло и мягко, и можно просто закрыть глаза. Это Пелена так работает. Не слушайте. Когда тело скажет хватит — разворачивайтесь и идите назад на своих ногах. Это — экзамен каждый день.

Пауза. Ветер дунул с Мглы, и горький запах стал гуще.

— Если упадёте там и не встанете, вытащим. — Трещина сказал это буднично. — Но после — яма. Потому что в яме вы хотя бы научитесь терпеть темноту и тесноту. А в Пелене, если не можешь выйти сам, ты уже не ученик, а обуза. Кха-кха. А обузу здесь не держат.

Седой Псарь поднял железный диск. Молоток в другой руке.

Строй подтянулся. Тридцать с лишним тел, голых по пояс, стояли на краю уступа лицом к лиловой массе, которая лежала внизу и дышала. Я видел, как напряглись спины впереди, как кто-то из старожилов сжал кулаки. Для многих это была не первая ходка, может десятая, может тридцатая, но напряжение стояло густое, как сама Мгла.

Гонг.

Металлический звон прокатился по уступу и отразился от скал. Строй двинулся. Передние шагнули вниз по пологому склону, за ними следующие, и следующие, и вот уже цепочка тел потекла к границе Пелены.

Я шагнул.

Камень под босыми ногами был мокрый, скользкий от тёмного налёта. Десять шагов до границы. Восемь. Пять. Першение в горле усилилось, глаза заслезились. Я щурился и шёл.

Первые ряды вошли. Мгла приняла их по колено, потом по пояс. Серо-лиловая масса обтекала тела, липла к коже. Кто-то из старожилов выдохнул сквозь зубы.

Я ступил во Мглу по щиколотку. Ощущение тяжести, будто ноги обернули мокрой глиной, тёплой и плотной, которая тянула вниз. Кожу покалывало мелко и часто, как статическое электричество, только глубже, под кожей, в мышцах. Сделал ещё шаг по колено. Тяжесть удвоилась. Лёгкие перехватило, дыхание стало коротким и частым, будто воздух загустел.

Ещё шаг по пояс. Покалывание ушло в живот и грудную клетку, там что-то сжалось, как перед ударом. Сердце ускорилось, затарахтело в рёбрах, быстрее и быстрее, и я почувствовал пульс в висках и горле.

По грудь. Руки вошли во Мглу, и пальцы сразу онемели. Я их чувствовал, но как чужие, будто надел толстые рукавицы. Голова гудела, тонкий звон заполнял уши. И к звону примешивался тихий шёпот, неразборчивый, откуда-то из глубины.

Повернул голову. Шило шёл в двух шагах левее. Мгла по грудь, лицо мокрое, и я увидел, что он плачет. Глаза бегали, перескакивали с места на место, ни на чём не задерживаясь, рот кривился, слёзы текли по щекам и капали в лиловую массу.

По шею. Мгла облепила горло, как удавка, дышать стало трудно. Каждый вдох давался с усилием, воздух входил с привкусом золы и чего-то сладковатого и гнилого. Желудок подкатил к горлу.

— Глубже! — Голос Трещины откуда-то сверху, с уступа. Далёкий, как из-за стены. — Глубже, обмылки!

По рот. Я закрыл рот и сжал губы. Мгла лизнула подбородок, шёпот стал громче. Или не шёпот, а голоса. Много, наложенных друг на друга, как радиопомехи, ни одного не разобрать.

Закрыл глаза и шагнул. Мгла сомкнулась над головой.

Всё, что было снаружи, обрезало. Ветер, голоса, скрип камня под ногами — осталось только то, что внутри. Сердце гремело в черепной коробке, кровь шумела в ушах, и поверх этого шума, сквозь него, шли звуки, которых не должно было быть. Шорохи, скрежет. Будто что-то огромное ворочалось далеко внизу, переворачиваясь во сне. И шёпот, который стал бормотанием, бормотание, которое почти складывалось в слова, и я слышал, и не мог разобрать, и от этого невозможности разобрать сердце колотилось ещё быстрее.

Марево Системы полыхнуло перед закрытыми глазами.

[КУПАНИЕ В ПЕЛЕНЕ: АКТИВНО]

[Время до потери сознания: 48 секунд]

[Рекомендуемый выход: через 30 секунд]

[Закалка: прогресс +0.1 %… +0.2 %…]

Меньше минуты. Я стоял во Мгле, и считал секунды, и каждая секунда была длиной в минуту.

Сердце сжалось буквально. Кто-то невидимый взял его в кулак и стиснул, медленно, с нарастающим давлением. Я задохнулся, рот открылся сам, и Мгла потекла внутрь, горькая, зольная, забивающая горло. Закашлялся, согнулся, колени подогнулись. Ноги стали ватными, тяжёлыми, будто приросли к камню. Пошевелиться можно было, но каждое движение требовало усилия, как в воде или тине.

Пятнадцать секунд.

Кажется, прошёл час. Звуки вокруг менялись, наслаивались. Крик откуда-то справа, приглушённый, булькающий, то ли другой червь кричит, то ли мне кажется. Ещё крик, дальше, слева. Или нет. Или это внутри.

Голос. Из глубины, снизу, оттуда, где дна нет.

Падаль.

Тихо, на грани слышимости.

Падаль. Падаль. Падаль.

И другой голос, поверх, знакомый и чужой одновременно, голос, который я слышал в обрывках чужой памяти, в осколках жизни, которая была до меня.

Аррен.

Тонкий, женский, с надломом.

Аррен. Аррен. Аррен.

И третий — этот я знал. Знал двадцать лет, слышал каждый день, в коридорах центра, в кабинете, на утренних планёрках.

Сергей.

Голос Нины, старшей медсестры. Или нет. Голос матери. Или нет. Голоса мешались, плыли, и всё сливалось в один звук, похожий на зов, на имя, которое тянули снизу, как верёвку из колодца.

Сергей. Сергей. Сергей.

Я открыл глаза.

Мгла вокруг была непроницаемой, лиловой, густой, но прямо передо мной, в трёх шагах, стоял человек.

Невысокий и плотный. Куртка расстёгнута, под ней тельняшка. Лицо рыхлое, обрюзгшее, с красными прожилками на щеках. Глаза пустые.

В руках двустволка, старая, с потёртым прикладом. Стволы направлены мне в грудь. Сердце остановилось, мир сжался до двух чёрных кружков на конце стволов и пустых глаз за ними. Горло перехватило, лёгкие застыли, тело окаменело.

Марево Системы мигнуло красным.

[Время до потери сознания: 9 секунд]

[ВЫХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО]

Девять секунд. Я пропустил тридцать. Стоял и смотрел на мёртвого человека, и не заметил.

Развернулся. Тело слушалось плохо, будто двигался в смоле. Ноги переставлялись медленно, каждый шаг давался через сопротивление, через тяжесть, которая тянула вниз, держала, обхватывала щиколотки и колени невидимыми руками, и я чувствовал, как они тянут, как цепляются и не пускают.

Шаг.

За спиной грохнуло — сухой звук, как палкой по доске. Выстрел, его нет, не может быть. Это Мгла, это она, это не настоящее.

Ещё шаг. Мгла стала реже, по шею, подбородок вынырнул. Воздух, настоящий, холодный, ударил в лицо. Я хватанул ртом, закашлялся, и ноги подломились.

Ещё шаг. Колени гнулись в другую сторону, не туда, тело заваливалось вперёд, и я шёл, потому что падать было нельзя, нельзя упасть в этой дряни, и ноги несли, и камень под босыми ступнями скользкий и мокрый.

И вдруг темнота.

Свет, серое небо. Чьё-то лицо надо мной, размытое, как через грязную воду.

— Этот очнулся, — сказал грубый голос. Седой Псарь.

Лицо сдвинулось в сторону, небо стало шире. Облака ползли над хребтом, низкие и плоские. Я лежал на камне. Спина мокрая, затылок на чём-то твёрдом.

Моргнул, попытался сесть, и руки разъехались. Дрожь, которую невозможно остановить усилием воли. Я знал такую дрожь. Видел её у зверей после наркоза, когда организм выходит из шока и запускает все системы заново.

Повернул голову. Рядом, лежал ещё кто-то. Парень, лицом вниз, плечи ходили ходуном, из-под щеки растекалась лужица слюны. Дальше ещё один, на спине, глаза закрыты, рот хватает воздух, как после утопления. И ещё, и ещё. Пятеро или шестеро, разбросанные по уступу, мокрые, дрожащие, серые.

Остальные стояли. Три десятка человек, босые, голые по пояс, стояли на уступе над Мглой и дышали. Кто-то согнулся, упираясь руками в колени. Кто-то привалился к валуну, голова свесилась. Кто-то стоял прямо, руки вдоль тела, и качался, как на ветру, но стояли на своих ногах.

Трещина подошёл, встал надо мной, посмотрел сверху вниз.

— Я… — Голос мой вышел сиплым, сглотнул, попробовал снова. — Я отключился? Там, в Пелене? Вытащили?

Трещина улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Сам дошёл. Вылез, встал на сухое, постоял секунду. Потом лёг. Кха. Аккуратно так лёг, без грохота. Я уж думал, помер, а ты дышишь. Ну и ладно.

Я этого не помнил. Последнее, что было: тело по пояс во Мгле, а потом ничего. Но ноги донесли. Тело, которое я не контролировал, сделало то, что нужно.

Значит, не яма.

Дрожь не отпускала. Я сел, обхватив колени, зубы стучали, мышцы на руках тряслись. Холодный камень под задом, холодный воздух на мокрой коже, горечь во рту.

Трещина постоял ещё секунду, кивнул сам себе и пошёл дальше, к следующему лежащему.

Марево Системы проступило мягко, без резкости, как будто ждало, пока я буду готов.

[КУПАНИЕ В ПЕЛЕНЕ: ЗАВЕРШЕНО]

[Закалка: прогресс — успешно]

[Круг 1 (Горная кровь): 7 % → 10 %]

[Очки закалки получены: +12]

[Текущий баланс: 12 очков]

[НОВАЯ ФУНКЦИЯ ДОСТУПНА]

[Разблокировка воспоминаний]

[Стоимость: 10 очков за единицу]

[Доступные категории:]

[— Воспоминания носителя (фрагмент прошлого)]

[— Знания о мире (фрагмент: история, география, обычаи)]

[Разблокировать? (10 очков)]