Укротитель Драконов

Глава 11

Резал мясо. Вгонял лезвие в тёмную волокнистую массу, отделял куски нужного размера, складывал в ведро. Руки работали сами, ровно и привычно. Нож входил в мясо, кровь текла по доске, капала на камень, и камень под ногами уже стал бурым и скользким.

Репей напротив делал то же самое. Голова опущена, плечи подняты к ушам, челюсть стиснута так, что на скулах ходили желваки. Резал быстро, короткими рублеными движениями, будто не мясо разделывал, а что-то личное выколачивал из себя с каждым ударом.

Между нами стол, доска и тишина.

Горб прошёл мимо, заглянул в ведро и хмыкнул.

— Мельче руби, — бросил Репью. — Не лошадей кормишь.

Репей не ответил, только сжал челюсть ещё крепче и стал резать мельче.

Хруст остановился за моей спиной, постоял секунду, щёлкнул челюстью и двинулся дальше, к следующей паре. Братья ходили вдоль стола, как надсмотрщики на конвейере, поглядывали, торопили, считали вёдра. Ритм простой: режь, складывай, режь, складывай.

Из загонов нарастал шум. Сначала отдельные звуки, глухие рыки, удары в решётки, короткие шипения, но постепенно они слились в общий гул, который забирался под кожу и гудел в рёбрах. Драконы чуяли мясо. Кровь текла по столу, капала на камень, и ветер тянул этот запах вниз, к клеткам.

Рыки стали громче и протяжнее. Потом к ним примешалось другое — высокий, тонкий звук, похожий на скрежет металла по стеклу, только живой. Жалобный скулёж с подвыванием на низких нотах. Так скулят голодные звери, которым показали еду и не дали. Знакомый звук. В прошлой жизни слышал его в вольерах контрабандных тигров, которых не кормили сутками, и у медведей-попрошаек, которых держали на цепи у придорожных кафе.

Кто-то из Червей, работавших дальше по столу, дёрнулся и оглянулся на загоны. Потом быстро отвернулся и стал резать мясо ещё старательнее.

Шило стоял через две пары от нас, рядом с Тихоней. Резал криво, куски получались неровные и рваные. Руки подрагивали. Бросил на меня быстрый взгляд из-под бровей и сразу отвёл. Потом ещё раз. Я не реагировал, работал, но видел. Парень видимо мучился. из-за того, что стоит не далеко от меня. Из-за того, что выбрал сторону и теперь не знает, правильную ли.

Я перевёл взгляд обратно на доску. Отрезал очередной кусок, положил в ведро. Потом, не поднимая головы, негромко сказал:

— Слушай, Репей.

Тот не ответил. Нож мелькал в его руках.

— На кой тебе это?

Молчание. Только чавканье лезвия по мясу.

Продолжил резать, выждал десяток ударов ножа.

— Конфликт замят. Ты получил своё, я получил своё. Рыжая наказала кого наказала, яма позади, навоз позади. Дело закрыто. Можно просто работать дальше и не мешать друг другу.

Репей молчал, но резать стал быстрее и торопливее, куски полетели в ведро без разбора.

— Мы оба тут за одним, — сказал я, не повышая голоса. — Оба хотим стать Крючьями, потом Псарями, потом дальше. Выбиться. Уйти с этого дна. Ты ведь не для того сюда пришёл, чтобы во Мгле заточкой в кого-то тыкать, правда? Тебе это нужно? Мне точно нет. А если кто-то из нас двоих ляжет, второго спросят. И второй ляжет следом. Бессмысленно.

Нож Репья стучал по доске частыми ударами. Он не смотрел на меня, голова опущена, кудри падают на лоб.

— Разговоры! — Голос Хруста хлестнул по площадке. — Рты закрыли, руки работают!

Мы замолчали. Я резал мясо и поглядывал на Репья краем глаза. Может, всё-таки где-то там, под коркой злости и позора, есть кусок рассудка, который способен услышать простую арифметику. Мне не нужны враги в этом месте, а нужны драконы, нужно время и покой, чтобы делать то, что умею лучше всего. Если можно договориться, лучше договориться — всегда лучше договориться.

Прошло несколько минут тишины. Только ножи, мясо, вёдра и нарастающий вой из загонов.

Репей усмехнулся.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Ты видел, как они на меня теперь смотрят?

Я молчал.

— Видел, — сам себе ответил Репей. — Конечно видел. Все видели. Как мимо проходят и даже не поворачиваются. Как в пару никто не встал. Как те, кто неделю назад жрали из моих рук, теперь зубы скалят. Это, Падаль, не ссора. Это положение. Было и нету. И единственный способ его вернуть один. Так заведено.

— Кем заведено?

Репей коротко глянул на меня. Глаза тусклые, как у человека, который уже всё для себя решил.

— Не нами. — Он вернулся к мясу. — И хорош со мной трещать. Я тебе не друг. Берегись лучше.

Я выдохнул тихо, так чтобы он не услышал. Глухая стена, в которую упираешься лбом и понимаешь, что дальше не пойдёт. Не потому что человек глупый, а потому что для него закон стаи важнее здравого смысла. Он видит мир через одну линзу, и линза эта говорит: упал — поднимись, сбили — сбей в ответ, иначе ты никто. Переговоры в этой системе координат не существуют. Есть только сила и слабость, и всё, что между ними, для Репья пустое место.

Ладно, я попробовал — не сработало. Значит, камень за поясом останется где есть.

— Тащите! — рявкнул Хруст. — Всё к загонам, живо! Вёдра к нижней площадке, там принимают!

Горб ткнул пальцем в направлении прохода, ведущего к клеткам.

— Крючья кормят. Черви смотрят и учатся. Руками ничего не трогать, к решёткам не лезть, ножи сдать.

Ножи собрали быстро. Хруст стоял у края стола и считал каждый, тыча пальцем в лезвие, потом в лицо того, кто сдавал. Мой нож лёг на стол третьим. Хруст кивнул, щёлкнул челюстью, пересчитал стопку.

— Двадцать девять. Горб, сколько выдавали?

— Тридцать два.

— Три ещё режут. Проследи.

Вёдра подхватили по двое, потащили вниз. Тяжёлые, полные, кровь плескалась через края и оставляла тёмные дорожки на камне. Я нёс ведро с каким-то молчаливым Крюком, который даже не посмотрел в мою сторону. Просто подхватил вторую ручку, и мы пошли.

Загоны встретили стеной звука. Драконы слышали шаги, чуяли кровь, и то, что раньше было глухим фоном, теперь обрушилось в полную силу. Рёв, утробный и низкий, шёл из ближних клеток, от него дрожал воздух и звенели прутья решёток. Дальше кто-то бил хвостом в стену, размеренно, как молотом. Из левого ряда неслось шипение, перемежающееся злыми выдохами, от которых между прутьями вспыхивали мутные облачка пара.

И скулёж — жалобный, с переливами, похожий на плач. Несколько голосов сразу, на разных нотах, заполняли всё пространство яруса, отражались от стен, наслаивались друг на друга. Голод и отчаяние, сведённые в звук.

Вёдра составили на нижней площадке перед загонами. Здесь уже стояли четверо Псарей, незнакомых мне, старше и крепче тех, что я видел раньше. Фартуки кожаные, длинные, до колен. У двоих на поясе кнуты, у третьего длинный шест с железным крюком на конце. Четвёртый держал связку намордников разного размера, перекинутую через плечо.

Горб вышел вперёд.

— Значит так. Задача простая. Кормим не для того, чтобы накормить. Кормим, чтобы зверь понял одну вещь.

Он поднял кусок мяса из ближнего ведра, покрутил в пальцах.

— Еда идёт от нас. Не с неба падает, не из-под земли растёт. От нас. Из наших рук. Хочешь жрать, терпи человека. Не хочешь терпеть, не жри. Просто. — Он бросил кусок обратно. — Крючья, разбирайте вёдра, по два куска на клетку. Черви стоят тут, смотрят, запоминают. Рты на замке.

Крючья потянулись к вёдрам. Двигались уверенно и привычно — разобрали, подхватили, пошли к клеткам. Гарь подхватил ведро одним из первых и влился в строй Крючьев.

Мы остались на площадке. Десятка полтора Червей, сбитых в кучу у стены. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то вытягивал шею, пытаясь разглядеть, что происходит у клеток. Шило стоял с краю, бледный, руки сцеплены на животе.

Я отошёл к дальнему краю площадки, где обзор был лучше. Привалился к каменному выступу, скрестил руки на груди и стал смотреть.

Первая клетка. Мшистая виверна, та самая, которую видел на спуске в первый день. Зеленовато-бурая чешуя, намордник с шипами, пустые глаза. Крюк подошёл к решётке, вытащил кусок мяса, протянул через прутья. Виверна не двинулась. Крюк пошевелил мясом, потряс. Виверна медленно повернула голову, понюхала, приоткрыла пасть. Намордник был устроен так, что зверь мог раздвинуть челюсти ровно настолько, чтобы принять кусок размером с кулак. Не больше. Ровно столько, чтобы взять из руки человека. Виверна забрала мясо вяло, без интереса, как механизм — проглотила не жуя.

Вторая клетка. Каменный дрейк, молодой, бурый, тот, что бился лбом о решётку. Сейчас стоял у дальней стены, голова опущена, хвост обмотан вокруг задних лап. При виде мяса дёрнулся, шагнул вперёд, отступил, снова шагнул. Тело ходило ходуном от противоречивых импульсов: голод тащил к решётке, страх толкал назад. Крюк стоял терпеливо, держа мясо между прутьями. Дрейк наконец подошёл рывком и схватил кусок. Челюсти клацнули, мясо исчезло. Крюк достал второй кусок. Дрейк уже ждал.

Третья клетка. Багряный дрейк, взрослый, крупный, со следами ожогов на боках. Готовый к продаже. Этот стоял у решётки, голова повёрнута к проходу, ждал. Когда Крюк протянул мясо, дрейк принял его послушно.

[Багряный дрейк — Взрослый]

[Эмоциональный фон:]

[— Подчинение: 96 %]

[— Голод: контролируемый]

[— Агрессия: подавлена]

[Статус: сломлен. Полная кондиция для передачи.]

Я стоял и смотрел, как вдоль ряда клеток идут Крючья с вёдрами, и у каждой клетки повторяется одно и то же. Мясо через прутья. Дракон берёт. Мясо через прутья. Дракон берёт. Некоторые хватали жадно, давились, рычали, требовали ещё. Крючья отступали, ждали, пока зверь успокоится, потом давали следующий кусок. Терпение, выдержка, контроль. У некоторых руки подрагивали, когда драконья пасть смыкалась в ладони от пальцев, но никто не дёргался, не отскакивал. Нельзя. Зверь почует страх и запомнит: человек боится, значит, можно давить.

Псари ходили за спинами Крючьев b наблюдали. Один, с кнутом, стоял у клетки с молодым Багряным, который рычал и бил лапой в решётку при каждом приближении мяса. Крюк, кормивший его, заметно нервничал, рука с куском подрагивала. Псарь положил ладонь ему на плечо, сказал что-то негромко. Крюк кивнул, выдохнул, протянул мясо снова. Багряный рыкнул, но взял.

Те, кого ещё не покормили, выли. Цепи гремели, когти скребли по камню. Один дрейк кинулся на решётку всем телом, клетка содрогнулась, пыль посыпалась с потолка. Псарь с шестом стукнул по прутьям, резко и звонко, дрейк отпрянул, но через секунду снова прижался к решётке и заскулил, высоко и тонко, как щенок.

Некоторые молчали. Я заметил это не сразу, потому что тишина терялась в общем гвалте, но она была. Три или четыре клетки, из которых не доносилось ни звука. Ни рёва, ни скулежа, ни удара хвостом. Звери внутри сидели неподвижно, и от этой неподвижности было тяжелее, чем от любого воя.

Система мигнула снова, коротко, на одной из молчащих клеток, мимо которой я бросил взгляд.

[Ледянка — Виверна — Старая]

[Физическое состояние: истощение, хроническое]

[Эмоциональный фон:]

[— Апатия: 98 %]

[— Готовность к контакту: 0 %]

[Статус: терминальный отказ]

Я отвёл взгляд. Посмотрел дальше, вдоль ряда, туда, где Крючья ещё не дошли и драконы ждали, напирая на решётки, царапая железо.

Кормление шло дальше по ряду. Крючья добрались до середины яруса, вёдра пустели, наполнялись заново из запаса на площадке. Шум в загонах менялся. Те, кого уже покормили, затихали, укладывались, переваривали. Те, до кого очередь ещё не дошла, выли громче и отчаяннее, скребли когтями по полу.

Я стоял у стены и смотрел, как Крюк с ведром подошёл к большой клетке в дальнем конце ряда. Остановился, постоял, сунул руку с мясом между прутьями т подержал. Убрал руку обратно, мясо на месте, в ладони. Повернулся к проходу и махнул Горбу.

Горб подошёл, заглянул в клетку, выругался сквозь зубы.

— Опять?

— Третий день, — сказал Крюк. — Не берёт. Вообще.

Горб присвистнул, подозвал брата. Хруст подошёл, щёлкнул челюстью, посмотрел внутрь.

— Третий день, Хруст. Третий, мать его, день.

— Слышу. Давай сами попробуем.

Горб взял кусок мяса из ведра, протиснул руку между прутьями, потряс. Я чуть сдвинулся вдоль стены, чтобы видеть лучше.

Дракон сидел в глубине клетки, у задней стены. Крупный дрейк, больше тех, что я видел до сих пор. Чешуя серо-синяя, с металлическим отливом, даже в полумраке клетки поблёскивала, как мокрый сланец. Грозовой. Я узнал породу по описаниям из памяти Системы и по гребню на голове, зубчатому, как пила, с едва заметными голубыми прожилками. Красивый зверь. Даже сейчас, в этой дыре, в цепях, с ободранными боками и потускневшей чешуёй, он был красив. Широкая грудная клетка, длинная шея, крылья сложены плотно вдоль тела. Голова повёрнута к стене.

Горб тряс мясом. Дрейк не шевелился.

— Эй. Эй, скотина. Жри.

Дрейк медленно и тяжело повернул голову. Посмотрел на Горба. посмотрел на мясо, а потом так же медленно отвернулся обратно к стене всем телом. Сначала голова, потом шея, потом плечи, переступил передними лапами, развернул корпус. Цепь на шее натянулась и звякнула. Он лёг, подтянув лапы под себя, мордой в камень.

Горб убрал руку. Посмотрел на брата.

— Видал?

— Видал.

Система мигнула, когда я задержал взгляд на дрейке.

[Грозовой дрейк — Взрослый — Самец]

[Физическое состояние:]

[— Обезвоживание: умеренное]

[— Голод: сильный (72+ часов)]

[— Истощение мышечной массы: начальная стадия]

[— Повреждения: множественные ссадины, следы кнута на боках, ожог на левом крыле (старый)]

[Эмоциональный фон:]

[— Агрессия: [██░░░░░░░░] 18 % — подавлена]

[— Страх: [███░░░░░░░] 27 %]

[— Апатия: [███████░░░] 68 %]

[—???: [██████░░░░] — параметр не распознан]

[Уровень стресса: ВЫСОКИЙ]

[Доминантность: сохранена — не сломлен]

[Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 14 %]

[Примечание: поведение не соответствует модели «выученной беспомощности». Отказ от пищи не связан с апатией. Рекомендуется расширенный анализ.]

Не сломлен. Данные Системы совпадали с тем, что я видел своими глазами. Сломанные звери едят, сломанные берут из рук, потому что у них не осталось воли отказаться. Этот отказывался сознательно. Голодный, измученный, на цепи, он выбирал не есть. Параметр, который Система не смогла распознать, я видел раньше. У медведицы в Ростовском приюте, которую шесть лет держали в клетке два на два метра и кормили объедками. Когда мы её забрали и перевезли в нормальный вольер с едой и водой, она не ела девять дней. Не потому что не хотела, а потому что отказ от еды был единственным, что ей ещё принадлежало. Единственное решение, которое она могла принять сама.

Я сделал несколько шагов к клетке, чтобы рассмотреть.

— Куда? — Псарь у ближней клетки, тот, что с шестом, повернулся ко мне. — Черви назад. К решёткам не подходить, тем более с мясом.

— Я без мяса, — сказал я. — Просто смотрю.

— Смотри оттуда. — Он мотнул головой в сторону площадки.

Я кивнул и отступил на несколько шагов. Встал так, чтобы дрейк оставался в поле зрения. Гребень на его голове, серо-синий с голубыми прожилками, слегка подрагивал от дыхания. Глубокое, медленное, с длинными паузами между вдохами. Тело напряжено, но не для рывка, а от долгого статичного усилия, как у зверя, который тратит силы на то, чтобы не сдвинуться с места. Удержать позицию, не повернуться к еде, когда каждая клетка тела кричит: повернись.

Горб и Хруст продолжали возиться у клетки. Горб попробовал кинуть кусок мяса внутрь, через прутья. Мясо шлёпнулось на камень в полуметре от морды дрейка. Зверь не пошевелился. Горб кинул ещё кусок, ближе. То же самое.

— Может, протухло? — спросил Горб.

— Свежее, — буркнул Хруст. — Только что резали. Сам видишь, он просто не хочет.

Они отошли на пару шагов, переговаривались вполголоса, кидали взгляды на клетку. Я слышал обрывки: «…третий день…», «…доложить надо…», «…а если подохнет, нам…»

Я знал способ — не гарантированный, не универсальный, но работавший в похожих случаях. Медведица в Ростове начала есть на десятый день, после того как я две ночи подряд спал у её вольера, ел свою кашу в её поле зрения, молча, не глядя на неё, не предлагая ничего. На третье утро она подошла к миске, которую оставили ещё вчера, и начала есть — не потому что я её уговорил, а потому что рядом был кто-то, кто не заставлял, не тыкал палкой, не тряс мясом в лицо. Кто просто ел сам и этого оказалось достаточно, чтобы сломать цикл отказа.

Совместная трапеза. Простейший сигнал на языке стайных хищников: мы едим вместе, значит, мы не враги, значит, есть безопасно. Работает не на всех и не всегда, но это лучшее, что я знаю для зверя, который отказывается от еды не потому что не может, а потому что не хочет брать у тех, кого считает врагом.

Я осторожно подошёл к близнецам и остановился в двух шагах.

— Можно слово?

Горб обернулся. Лисье лицо, глаза цепкие.

— Чего тебе, Червь?

— Насчёт этого дрейка. — Я кивнул в сторону клетки. — У меня в племени, до клана, дед рассказывал. Когда дракон отказывается от еды, не потому что болен, а потому что решил не есть. Старики делали так: садились рядом и ели сами — не предлагали зверю ничего, а просто ели рядом, в его поле зрения. Через день-два зверь начинал есть сам.

Горб моргнул и посмотрел на Хруста. Хруст посмотрел на Горба.

— Садились и ели, — повторил Горб. — Рядом с дрейком. Который не жрёт. И он, значит, от этого жрать начинал.

— Да.

Горб хмыкнул. Хруст щёлкнул челюстью.

— Слышь, Червь, — сказал Горб, и голос стал жёстче. — Тут тебе не племя и не дедовы сказки. Тут порядок. Зверь жрёт то, что дают, когда дают и как дают. Не хочет жрать, значит, будет голодать, пока не захочет. А не захочет совсем, пойдёт на мясо сам — другим скормим. Понял?

— Понял, — сказал я.

Шаги на лестнице — тяжёлые и неторопливые. Кто-то спускался сверху, и по тому, как звук отражался от стен, было понятно, что человек крупный.

Среди Червей на площадке прошелестело движение. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то вытянул шею. Шёпот, быстрый, как ветер по камню:

— Гляди… Пепельник…

— Железная Рука…

— Сам спустился…

Я повернулся. По ступеням сходил мужчина лет тридцати пяти с небольшим. Правильные черты лица, волевой подбородок, пепельные волосы до плеч. Красивый, если бы не кожа, серая и нездоровая, и не глаза, красные, воспалённые, как у человека, который давно забыл, что такое нормальный сон. Под левым глазом три татуированные капли, тёмные на сером. Двигался плавно, почти бесшумно, несмотря на рост. Одет в чёрный кожаный комплект, на большом пальце правой руки железное кольцо.

Железная Рука. Пепельник, как я услышал из разговоров. Один из трёх или пяти человек, которые стоят прямо под Главой.

Он прошёл мимо Червей, не посмотрев ни на кого. Мимо площадки, мимо столов с остатками крови. Вошёл в проход между клетками и пошёл вдоль ряда, медленно, заглядывая внутрь. Останавливался на секунду у каждой решётки, бросал короткий оценивающий взгляд и шёл дальше. Драконы реагировали по-разному. Один из молодых Багряных зашипел и отпрянул к дальней стене. Каменный дрейк замер и вжался в пол. Мшистая виверна не шевельнулась вовсе.

Пепельник дошёл до клетки Грозового и остановился.

— Всё ещё не жрёт?

Горб вытянулся перед ним.

— Третий день, господин. Все остальные как миленькие ждут свою порцию, но этот…

— Гордый, — закончил Пепельник.

Голос ровный и вежливый.

Он подошёл вплотную к решётке. Встал, почти прижимаясь грудью к прутьям. Грозовой дрейк лежал в глубине клетки, мордой к стене. Пепельник стоял и смотрел на него молча, долго. Руки вдоль тела, голова чуть наклонена, глаза неподвижные.

Стало не по себе. Пепельник смотрел на дракона так, как смотрят на задачу, которую интересно решить, с терпением, от которого по спине ползли мурашки.

— Значит, отказываешься, — сказал он тихо. — Лучше сдохнешь, чем будешь покорным. Что ж. Посмотрим.

Он обернулся к Псарям.

— Принесите стойку. Ту, с крючьями.

Один из Псарей кивнул и ушёл. Вернулся через пару минут, таща за собой железную конструкцию. Палка в человеческий рост, с тяжёлым основанием и тремя загнутыми крючьями на верхнем конце, каждый на разной высоте.

— Вешайте, — сказал Пепельник.

Двое Псарей протиснули стойку через боковой проём клетки, установили у правой стены, в полутора метрах от морды дрейка. Насадили на крючья три куска мяса, крупных, тёмных, с которых капала кровь. Грозовой повернул голову, посмотрел. Ноздри раздулись, мышцы на шее напряглись, затем отвернулся обратно к стене.

Пепельник наблюдал. Потом протянул руку в сторону, не глядя. Псарь рядом вложил ему в ладонь длинный шест. Деревянная палка толщиной в два пальца, с железным наконечником, заострённым как шило. Погонялка. Я видел такие в загонах, ими тыкали зверей, чтобы направить или согнать с места.

Пепельник просунул шест через прутья, примерился и ткнул.

Наконечник вошёл в мягкую ткань под передней лапой, там, где чешуя тоньше, где кожа почти голая. Дрейк дёрнулся, хрипло выдохнул, лапа дрогнула. Пепельник вытащил шест, переместил. Ткнул снова, в другое место, под челюстью, где горло переходит в грудь. Дрейк мотнул головой, по телу прошла судорога — из пасти вырвалось короткое шипение, сквозь стиснутые челюсти.

Мужчина остановился, убрал шест и кивнул Псарям — те подтащили стойку с мясом ближе к морде дрейка, на длину цепи, так что запах наверняка бил прямо в ноздри. Дрейк замер, ноздри раздувались, бока ходили тяжело. Мышцы на шее перекатывались под чешуёй, но зверь не повернулся к мясу.

Псари убрали стойку обратно на полтора метра.

Пепельник снова просунул шест. Ткнул в то же место под лапой, медленно, с нажимом, проворачивая. Дрейк сжался, задние лапы скребнули по камню, цепь загремела — из горла вырвался звук, низкий и рваный, не рык и не скулёж, а что-то между, утробный стон, от которого у меня свело челюсти. Пепельник провернул шест ещё и вытащил — на наконечнике блестело тёмное.

Снова мясо к морде. Снова пауза. Дрейк лежал, прижавшись к полу, дыхание частое и хриплое. Голова повёрнута к стене — не ел.

Шест. Укол в ноздрю, быстрый и точный. Дрейк рванулся, цепь натянулась с лязгом, голова дёрнулась назад, из ноздри потекла тёмная струйка. Шипение, злое и короткое, первый настоящий звук агрессии за всё время. Пепельник чуть улыбнулся.

Мясо, пауза, дрейк не ел.

Шест. Под крылом, где сустав — Дрейк сложился набок, лапы подтянулись к животу. Звук из горла стал тише, будто зверь уходил куда-то в себя, туда, где боль не достаёт.

Мясо, пауза, не ел.

Я стоял у стены и смотрел. Руки висели вдоль тела, пальцы сведены в кулаки, ногти впивались в ладони. Горло перехватило. Внутри поднималось что-то тяжёлое и горячее, знакомое, то самое, что поднималось каждый раз, когда я заходил в вольер к зверю после цирковых дрессировщиков, после контактных зоопарков, после людей, которые считали, что боль учит, и что зверь, который боится, равно зверь, который слушается.

Пепельник работал без лишних движений, без злости на лице и без удовольствия. Методично, как хирург — укол, пауза, мясо, пауза, укол. Он создавал связку: боль прекращается, когда появляется еда — ешь, и больно не будет, не ешь, и будет больно снова. Классическая схема, работает на большинстве — на тех, у кого осталось достаточно воли, чтобы сделать выбор между болью и едой, и недостаточно, чтобы выбрать боль.

Грозовой выбирал боль.

Пепельник вытащил шест из клетки, осмотрел наконечник, вытер о штанину. Лицо спокойное, ни тени раздражения, передал шест Псарю и повернулся к близнецам.

— Ладно. Оставьте стойку внутри. Пусть сидит с мясом под носом. Три дня. Если притронется, дайте ещё. Когда съест, уберите всё. Потом три дня без еды. Потом повторяйте. — Он помолчал, глядя в клетку. — Если через неделю не притронется, на мясо. Скормите остальным, хоть какая-то от него польза будет.

Горб кивнул. Хруст кивнул. Псари кивнули. Все согласны, всё логично — зверь не ест, зверь бесполезен, значит становится кормом для тех, кто ест. Экономика и практичность. Железная Узда. Именно так и называется этот Клан.

Пепельник отвернулся от клетки и пошёл обратно к лестнице. Спокойный шаг, руки вдоль тела, пепельные волосы качнулись на плечах.

Внутри у меня что-то сжалось. Тугой узел под рёбрами, который завязался, пока я смотрел на шест и на дрейка, который выбирал боль, и на человека, который причинял её без злости, просто потому что так здесь устроено. Узел, который я знал очень хорошо. Двадцать лет с ним жил. Двадцать лет смотрел на зверей, которых ломали, калечили, доводили до отказа от жизни, и каждый раз этот узел затягивался, и каждый раз я делал одно и то же.

Я сделал шаг вперёд.

— Господин.

Голос прозвучал негромко, но в тишине загонов его услышали все. Пепельник остановился, постоял секунду, потом повернул голову через плечо.

— У меня в племени, — сказал я, — дед учил, что когда дракон отказывается от еды не из-за болезни, его можно вернуть к кормлению. Без боли. Нужно есть рядом с ним. Не предлагать ему, не совать в морду. Просто сесть и есть самому. В его поле зрения. Стайный инстинкт. Через день, через два он начинает есть сам.

Тишина густая, как Мгла. Горб уставился на меня с открытым ртом. Хруст забыл щёлкнуть челюстью. Среди Червей на площадке кто-то тихо охнул.

Пепельник повернулся ко мне полностью. Лицо ровное, глаза пустые, красные и воспалённые. Смотрел на меня так, как минуту назад смотрел на дрейка. Задача, которую интересно изучить.

Псарь справа шагнул ко мне, коротко и жёстко.

— Рот закрой, Червь. Кто тебя…

Удар по ноге, сбоку, голенью в голень. Нога подломилась, я упал на колено, камень ударил в коленную чашечку, по бедру прошла волна тупой боли. Второй Псарь шагнул с другой стороны, занёс руку.

— Погодите.

Голос Пепельника — тихий и вежливый. Псарь замер с поднятой рукой, затем медленно опустил.

Пепельник подошёл ко мне и остановился в двух шагах. Я стоял на одном колене, задрав голову. Смотрел ему в лицо. Три капли под глазом, серая кожа, красные белки. Он наклонил голову чуть набок, разглядывая меня, как разглядывают жука на ладони.

— Ты из племенных, — сказал он.

— Был.

— И дед твой учил тебя кормить драконов.

— Учил.

— Занятно. — Он помолчал. Провёл пальцем по железному кольцу на большом пальце, задумчиво, будто прислушиваясь к чему-то внутри. — Знаешь что, Червь. Если ты действительно знаешь что-то из племенных методов, это даже полезно. Мы возьмём это на вооружение. Применим. Посмотрим, работает ли. А если работает, посмеёмся потом всем этим племенным мудрецам в лицо, потому что мы их же трюки используем лучше, чем они сами. — Уголок рта дёрнулся. — Давай, покорми его. Если получится.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди. За его спиной Горб и Хруст переглянулись. Псари стояли по сторонам, руки на поясах, готовые ко всему. На площадке Черви замерли, кто-то привстал на цыпочки, вытягивая шею.

Тишина, только хриплое дыхание дрейка в клетке и капанье крови с мяса на крючьях.

Я поднялся с колена, отряхнул штанину и посмотрел на Грозового, который лежал мордой к стене, не шевелясь — не зная, что его жизнь сейчас зависит от того, сработает ли чужой опыт в чужом мире с чужим зверем.

Крепко я влип конечно. Мог бы промолчать, стоять у стены и смотреть, как дрейка через неделю пустят на корм. Мог бы, но не мог — не умел просто. Тридцать восемь лет не умел и в шестнадцатилетнем теле на горном хребте над Мглой не смог научиться.

Метод работал, но то были земные звери, и я знал их повадки до последней мышцы. А это Грозовой дрейк, существо из мира, в котором я совсем недавно. Система говорит, что он не сломлен, что отказ сознательный, что стайный инстинкт сохранён. Всё говорит, что должно сработать.

Только для этого нужно время — день, два, может три. Мне нужно сидеть рядом с его клеткой и есть. Молча, спокойно, не обращая на него внимания. Каждый день, несколько раз в день, пока он не решит сам.

А у меня здесь стоит Железная Рука и десяток пар глаз, которые ждут, что будет дальше.