Укротитель Драконов

Глава 12

Тишина стояла такая, что слышно было, как капает кровь с мяса на крючьях внутри клетки.

Я стоял перед тремя десятками глаз и чувствовал каждую пару. Черви на площадке смотрели по-разному. Кто-то с недобрым прищуром, тем самым, который я уже научился узнавать: опять Падаль лезет, опять выделяется, опять получит то, что нам не достанется. Кто-то просто напряжённо, со стиснутыми челюстями, как люди, которые не понимают, что происходит, и от этого нервничают. Хвост вжал голову в плечи и старался не отсвечивать. Тихоня стояла у стены, прямая и неподвижная, лицо закрытое, только глаза следили.

Нашёл взгляд Гари. Парень стоял у дальнего края площадки, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена. Лицо ровное, спокойное, ничего не выражающее.

В клетке Грозовой лежал на том же месте, мордой к стене. Бока ходили тяжело и неровно, рёбра проступали под чешуёй при каждом вдохе. Дыхание с присвистом, как у зверя, который долго не ел и которому только что всаживали железо под шкуру.

— Мне нужна еда, — сказал я. — Любая. Хлеб, каша, что угодно. Для себя, не для него.

Пепельник чуть приподнял бровь — хмыкнул, коротко и негромко, потом кивнул Псарю за спиной. Тот развернулся и быстро пошёл к лестнице наверх.

Я двинулся к клетке. Медленно, ровным шагом, руки вдоль тела. Проходя мимо Пепельника, остановился.

— Это не быстрый способ, — сказал ему. — Прямо сейчас результата не будет. Может пройти час, может день, но если делать всё правильно и методично, каждый раз одинаково, шанс хороший.

Мужчина повернул ко мне голову и провёл пальцем по железному кольцу.

— Методичность, — повторил он. — Это мне нравится. Но пока я не увижу хоть что-то, Червь, разрешить тебе что-то большее не могу. — Он помолчал. — Начинай. Я посмотрю. Глаза у меня хорошие, если в звере хоть что-нибудь сдвинется, я замечу.

Я кивнул, хотя внутри понимал, что это почти невозможно. Зверь мог сутки пролежать не шевельнувшись и это было бы нормально, это значило бы, что процесс идёт, просто невидимо, в тех слоях, которые не считываются на глаз. Но Пепельнику нужна видимость. Какой-то жест, движение, хоть что-то, во что можно ткнуть пальцем и сказать: вот, работает.

Делать нечего — начинаем с тем, что есть.

Пошёл к клетке, обходя её по широкой дуге, так, чтобы зайти со стороны морды. Шёл и думал, перебирал в голове инструменты. Совместная трапеза — основа, но ей нужно время, которого Пепельник может не дать. Что ещё? Что может сработать в связке, чтобы дрейк хоть на несколько секунд выпал из своего цикла отказа? Когда зверь уходит в себя, замыкается, лежит мордой к стене и перестаёт реагировать на внешний мир, его нужно чем-то зацепить. Не силой, не болью, не едой, а чем-то непривычным, что не вписывается в его картину мира. Что-то, чего он не ожидает от человека.

Мысли крутились, но ноги несли ближе, и по мере того как подходил, всё остальное стало отступать.

Грозовой дрейк лежал в трёх шагах за решёткой — и даже сейчас, измученный и обезвоженный, с ободранными боками, в грязной клетке, на цепи, он забирал всё внимание.

Чешуя серо-синяя, крупная, каждая пластина размером с ладонь, уложенные друг на друга как черепица. На свету отливала тёмным металлом, но там, где свет падал под углом, в глубине чешуек пробегали голубые прожилки, тонкие, ветвистые, как молнии на горизонте. Гребень на голове — зубчатый, как пила, каждый зубец заострён и чуть загнут назад, и те же голубые прожилки пронизывали его от основания до кончиков, только ярче. Сложенные крылья прижаты к бокам.

Красивый зверь, даже сейчас.

Я стоял в двух шагах от решётки, и воздух вокруг клетки был другой. Температура воздуха отличалась и что-то ещё. Запах. Я потянул носом и не сразу понял, что чувствую — не звериный мускусный, хотя и он был, кисловатый, как у любого голодающего хищника. Поверх него шло другое — тот самый запах, который бывает после грозы, чистый и холодный.

Грозовой — не просто название. Он действительно каким-то образом нёс грозу в себе.

Я стоял и чувствовал это, и вопросы лезли один за другим. Как? За счёт чего? Как живое существо из плоти и крови может хранить внутри себя молнию? Какие органы, какие ткани, какие процессы позволяют накапливать электрический заряд и выпускать его? Это не просто зверь, не просто хищник, пусть даже летающий и выпускающий из себя нечно. Это что-то на порядок сложнее, чем всё, с чем сталкивался за двадцать лет. Стихийные. Слово, которое здесь произносили обыденно, как «дождь» или «камень», а за ним стояла загадка, которую я пока даже не начинал понимать.

Дрейк не смотрел на меня. Лежал мордой в камень, и только бока ходили, тяжело, с присвистом.

Я подошёл ближе к решётке, на расстояние вытянутой руки от прутьев. Достаточно близко, чтобы чувствовать запах и достаточно далеко, чтобы успеть отшатнуться, если рванёт.

За спиной кто-то хихикнул.

— Щас опять ляжет дохлятиной…

Ещё смешок, придушенный, в кулак.

Подростки. Им тут страшно до мокрых штанов, половина не спит ночами, а всё равно не могут удержаться. Смех — щит, я это знал и видел тысячу раз. Практиканты в приюте точно так же хихикали, когда тигр бросался на решётку, потому что альтернатива — признать, что у тебя трясутся колени. Чёрт с ними.

Я обошёл клетку по дуге, медленно, не меняя темпа шагов. Зашёл с другой стороны, туда, где должна была быть морда.

Увидел что ближний ко мне глаз — янтарный с вертикальным зрачком — на долю секунды сфокусировался на мне, зрачок сузился, радужка вспыхнула тёмным золотом. Я тут же отвёл взгляд вбок.

Встал боком к клетке. Развернул корпус на три четверти, так, чтобы дрейк видел мой профиль, но не лицо в упор. Расслабил плечи, опустил руки. И в этот момент мысль, которая крутилась на краю сознания, наконец оформилась.

Совместная трапеза плюс отвёрнутая спина, или хоть бы показать бок, открытый и незащищённый. Есть рядом и не смотреть на него. Два сигнала одновременно: «я не угроза» и «здесь безопасно, здесь едят». Связка, которая у земных хищников иногда пробивала стену за часы, а не за дни.

Шаги на лестнице. Псарь вернулся, быстрый и запыхавшийся, в руке кусок вяленого мяса, размером с два кулака.

— Опять мясо жрёт, — донеслось с площадки, негромко, но внятно. — Ему и так паёк…

— Рты, — рявкнул Хруст, и челюсть щёлкнула как капкан. — Закрыли.

Тишина.

Я взял мясо. Тяжёлый кусок, пахнущий солью и дымом. Потом медленно, без рывков, сел на камень у решётки. Спиной к выступу стены, боком к клетке, так, чтобы дрейк, если повернёт голову, видел меня целиком: как сижу, как держу еду, как ем. Подтянул одно колено, второе вытянул. Устроился.

И откусил.

Мясо было жёсткое, как подошва. Солёное до рези в дёснах. Жевать приходилось долго, с усилием, и от первого же куска свело челюсть. Но я жевал смачно и не торопясь, причмокивая, как человек, которому вкусно и которому некуда спешить.

Сердце колотилось не от страха. Странная штука — сидел в двух шагах от хищника, который мог плюнуть молнией, и страха не было. Было другое. Стук в рёбрах от восторга, какого не испытывал с первого дня в приюте, когда впервые зашёл в вольер к волчице и она посмотрела на меня, и я понял, что буду этим заниматься всю жизнь.

Я рядом с драконом. Я работаю с драконом.

Осознание накатило волной, и я чуть не перестал жевать. Заставил себя вернуться. Откусил ещё. Пожевал. Проглотил. Откусил. Лицо расслабленное, взгляд рассеянный, скучающий. Я не интересуюсь тобой, дрейк, просто тут сижу и ем. Мне хорошо и спокойно. Здесь безопасно.

Ветер завыл в щелях между скалами. Где-то в дальнем конце загонов дракон ударил хвостом по решётке, железо загудело. Другой хрипло рыкнул, коротко, и затих. Мир вокруг шумел, грохотал, дышал горечью и кровью, а я сидел ел вяленое мясо, и к этому прибавил ещё одну вещь.

Вздохнул длинно и шумно, через нос. Выдохнул ртом, медленно. Так вздыхает существо, которое устало, наелось и собирается подремать. Сигнал покоя на языке, который понимает любой хищник, от волка до льва. Может, и дрейк поймёт. А может, нет.

Ел и дышал, ел и вздыхал. Откидывался чуть назад, упираясь затылком в камень, поводил плечами, устраиваясь поудобнее. Каждый жест — нарочито ленивый, домашний, бытовой. Никакой угрозы или интереса. Просто тёплое тело, которое жуёт рядом.

На площадке было тихо. Я чувствовал взгляды, много и со всех сторон. Черви стояли кучкой и смотрели, на лицах было то выражение, которое я уже научился читать: он что, смеётся над нами? Он что, издевается? Сел и жрёт возле клетки, это что вообще такое?

Но Пепельник смотрел иначе. Я не поворачивал головы, но боковым зрением видел его фигуру у прохода. Стоял, скрестив руки, и смотрел на дрейка. Потом на меня. Потом снова на дрейка. Внимательно и неподвижно, как человек, который изучает шахматную доску и пока не решил, стоит ли партия его времени.

Минута прошла. Две. Ничего не менялось.

Дрейк лежал в той же позе, мордой к стене, бока ходили ходуном. Я жевал мясо, глядя перед собой, на камень противоположной стены, на трещины в скале, на жёлтый лишайник, который лез из щелей. Но каждый нерв в теле был настроен на клетку слева от меня. Боковое зрение, слух, даже кожа на левой стороне лица, которая ловила движение воздуха через прутья.

Дыхание дрейка. Тяжёлое и ровное, с присвистом на каждом выдохе. Ритм не менялся. Раз, два, три — вдох. Раз, два, три, четыре — выдох. Длинные паузы между циклами, характерные для голодающего зверя, который экономит силы.

Я откусил ещё кусок. Пожевал. Проглотил. Откусил.

И тут дрейк вздохнул.

Не так, как дышал до этого, а другой звук — глубокий, через ноздри, со странным дрожащим гулом в конце, будто что-то вибрировало у него в носоглотке. Долгий выдох, в котором на мгновение проскочил тон выше обычного.

Смещённая активность. Когда животное долго держит одну позицию, одну модель поведения, заперто в ней, и вдруг что-то извне цепляет краем, не настолько сильно, чтобы сменить программу, но достаточно, чтобы тело выдало непроизвольную реакцию. Зевок у собаки, которая нервничает. Отряхивание у волка, который не мокрый. Вздох у хищника, который не спит.

Что-то сдвинулось на уровне тела, которое среагировало раньше, чем сознание зверя успело это заблокировать.

Я подвинулся совсем чуть-чуть, на ладонь. Переставил упор с одной руки на другую, будто просто устраивался поудобнее, и оказался ближе к решётке на несколько сантиметров. Продолжил есть. Тот же ритм, та же лень, тот же скучающий взгляд в никуда.

Дыхание дрейка участилось. Едва заметно, я бы не уловил, если бы не считал циклы. Раз, два — вдох. Раз, два, три — выдох. Пауза короче. И звук тихий, почти неразличимый скрежет чешуи по камню. Микродвижение. Голова сместилась. На пале, может на два, ровно настолько, чтобы ближний глаз чуть изменил угол обзора.

Цепь звякнула. Тяжёлый выдох, со стоном в конце, утробным и низким.

Я не повернулся. Откусил мясо, пожевал с удовольствием, облизнул пальцы. Вздохнул сам, шумно и расслабленно. Мы тут просто сидим, дрейк, просто два существа рядом, каждый занят своим делом — ничего не происходит и ничего не нужно. Безопасно.

Псари перешёптывались. Слов не разбирал, только интонацию: короткие фразы, вопросительные, с удивлением на конце. Черви тоже шептались, и там тон был другой. Кто-то цедил сквозь зубы, зло и тихо, кто-то молчал, но я чувствовал взгляды.

Гарь стоял там же, у дальнего края. Поймал его силуэт боковым зрением: голова чуть набок.

Я поднял лицо к небу. Серое, очень низкое, затянутое рваными облаками, сквозь которые изредка пробивался тусклый свет. Выдохнул долго и скучно, как человек, которому лень даже дышать. Потом откинулся спиной на камень, вытянул ноги, скрестил их в щиколотках. Рука с мясом опустилась на колено. Поза человека, который прислонился к стене после сытного обеда и собирается подремать.

Снова тяжёлый вздох из клетки. Система мигнула на периферии зрения.

[Грозовой дрейк — обновление]

[— Апатия: [██████░░░░] 61 % ↓]

[— Страх: [██░░░░░░░░] 24 % ↓]

[—???: [███████░░░] — параметр не распознан — значение изменилось]

[Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 17 % ↑]

Семь процентов апатии долой. Три процента страха. Готовность к контакту поднялась на три пункта. Цифры мелкие, но я знал им цену. За пять минут сидения с куском вяленого мяса, за пять минут того, чего этот зверь не получал, может быть, с момента поимки. Присутствия без боли. Существа рядом, которое не тычет шестом, не трясёт едой перед мордой и не требует ничего.

Улыбка полезла на лицо сама. Я не смог её удержать, да и не пытался. Сидел, жевал мясо и улыбался, как дурак, потому что дело моей жизни работало. Работало на драконах. В чужом мире, в чужом теле, на скале над пропастью с лиловой дрянью внизу, а принцип тот же. Живое существо реагирует на безопасность везде и всегда.

Звук шуршащий, чешуя по камню. Тяжелее, чем раньше. Краем глаза увидел движение в клетке и всё внутри замерло.

Дрейк поднял голову медленно, как поднимают что-то, что давно не поднимали. Шея разогнулась, гребень качнулся, и янтарный глаз уставился на меня в упор.

Я не шевельнулся. Откусил мясо и пожевал, посмотрел на облака, поправил колено — просто продолжил сидеть и изредка откусывать остатки мяса.

Тишина на площадке стала абсолютной. Будто кто-то разом вырезал все звуки.

Затем вдруг громкий вдох, через ноздри, с тем самым вибрирующим гулом в конце. Дрейк принюхивался. Втягивал воздух жадно, раздувая ноздри, и я слышал, как воздух проходит через его носоглотку с тихим свистом.

— Достаточно.

Негромкий голос Пепельника. Я перестал жевать.

Тишина. Мужчина стоял на том же месте, руки скрещены, голова чуть наклонена. Секунду, две, три. Потом опустил руки, сделал несколько шагов вперёд и кивнул мне: подойди.

Бросил короткий взгляд на клетку. Дрейк смотрел на меня — голова поднята, шея вытянута, янтарный глаз открыт и ясен.

Я встал медленно, без рывков, как вставал от вольеров тысячу раз, чтобы не спугнуть то хрупкое, что только начало складываться. Отряхнул руки, сунул остаток мяса за пояс и пошёл к Пепельнику.

Мужчина смотрел на меня, и в красных воспалённых глазах было что-то новое — тот самый, с которым он разглядывал дрейка, когда решал, стоит ли зверь усилий.

— Два дня, — сказал Пепельник. — Вместо работы в загонах приходишь сюда. Сидишь, делаешь своё. Через два дня, если дрейк не начнёт есть, Псари вернутся к привычным методам. Если начнёт, отметим.

Он замолчал и посмотрел мне в лицо пристально и не мигая, будто проверяя, дошло ли до меня, что стоит за этими словами. Я понимал что все это значит — Железная Рука ставил на меня так же, как ставил на дрейка: если оправдаешь — хорошо, если нет — спишут и забудут, а может, и не забудут.

Я кивнул.

Пепельник окинул взглядом площадку. Черви, Крючья, Псари, все замершие и смотрящие. Повернулся и пошёл к лестнице. На третьем шаге остановился, не оборачиваясь.

— Этому Червю выдавать еду, пока он здесь. От утренних и дневных работ освободить, начиная с завтра.

И ушёл. Шаги по ступеням затихли наверху.

Ветер свистнул в щели над головой. Где-то в дальнем конце загонов дракон хрипло кашлянул. Вот и всё.

На меня смотрели. Тридцать пар глаз, и в большинстве из них я читал одно и то же. Глухую злость, ту самую, которая поднимается, когда кто-то получает то, чего не получаешь ты. Освобождён от работ, еда отдельно. Внимание Железной Руки. Опять Падаль вылез, опять ему и мясо, и поблажки, а мы тут навоз греби.

Гарь стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к камню. Глядел на меня с прищуром, и уголок рта чуть подрагивал, как у человека, который увидел что-то занятное и пока не решил, смеяться ему или нет.

Горб подошёл ко мне. Встал рядом, близко, так что чувствовал запах пота и кожаного фартука. Заговорил тихо, почти в ухо.

— Начнёшь завтра. Сегодня работаешь со всеми.

Помолчал. Лисьи глаза метнулись по площадке и вернулись ко мне.

— И вот что, Червь. Ты сильно высунулся. Пепельник любит, когда кто-то высовывается. Он даёт шанс, это правда. Но если не выйдет, он это тоже запомнит. И тогда ты пожалеешь, что рот открывал. Он не злопамятный, нет — просто помечает. Пометил и всё, ты у него на заметке, а быть у Пепельника на заметке с плохой стороны… — Горб покачал головой. — Я бы на твоём месте не радовался, а боялся.

Он отступил на шаг, набрал воздуха и рявкнул на всю площадку:

— Чистка загонов! Всем! Разбирайте скребки, вёдра у нижнего прохода! Пары новые! Разбиться!

Повернулся ко мне.

— Ты тоже.

Я кивнул.

Скребки раздавали у нижнего прохода, железные с деревянными рукоятями. К каждому скребку — ведро, тряпка и кусок чего-то вроде пемзы, бурого и крошащегося. Горб тыкал пальцем в собирающиеся заново пары и отправлял по загонам.

Пустые клетки, из которых недавно вывели или продали драконов, выглядели так, будто в них год никто не заходил. Пол покрыт слоем спрессованного навоза вперемешку с остатками мяса, костями, клочьями чешуи и чем-то бурым и липким, от чего воздух стоял бьющий в нос так, что глаза слезились. Стены заляпаны до уровня человеческого роста. В углах натекли лужи, в которых плавало что-то, на что лучше не смотреть. Благо, что я привык ко всякому.

Взял скребок и ведро.

Никто не встал со мной рядом — не то чтобы демонстративно отвернулись или оттолкнули. Просто обтекали. Пары складывались сами собой: Крючья с Крючьями, Черви с Червями, по двое, по трое, и вокруг меня оставалось пустое пространство, шага в полтора, которое никто не хотел заполнять.

Я понимал почему. Мясо, освобождение от работ, внимание Пепельника. Каждая поблажка, каждый лишний кусок и выделение из общей массы — это отметина. В бараке, в загонах, на тренировочной площадке закон один: стадо выживает вместе, а тот, кто получил больше других, виноват уже тем, что получил.

Если не выйдет с дрейком, Пепельник пометит — Горб сказал прямо, а помеченный Червь в клане Железной Узды, почему-то мне кажется — это хуже, чем просто Червь. Но я видел, как дрейк поднял голову, видел цифры Системы, видел янтарный глаз, который смотрел на меня без злости и страха. Это работало, будет работать и дальше, если дадут время.

Я озирался по сторонам в поисках пары, когда мимо клетки прошёл Червь. Невысокий и жилистый, из старожилов, лицо знакомое, но имени не помнил.

— Эй, Падаль.

Я обернулся, тот стоял, скребок на плече, глаза прищурены.

— Ловко ты придумал. Сидеть жрать у клетки. Завтра опять мясо жрать будешь, а нам это дерьмо скрести. Хорошо устроился.

Он сплюнул на пол и пошёл дальше. Через минуту мимо прошёл другой, повыше, с клеймом на предплечье.

— Может, Репей-то и прав был, — сказал негромко. — Гнать надо было тебя.

Ещё двое прошли молча, но с тем взглядом, который говорил яснее слов. Один толкнул ведро у моих ног как бы случайно. Ведро загрохотало по камню, вода расплескалась.

Я поднял ведро и поставил на место.

Чтобы тут выжить, нельзя выделяться. Это я понял ещё в первую неделю. Стадо не любит тех, кто торчит над линией горизонта. Но не выделяться означало стать таким, как они. Резать мясо, таскать вёдра, молчать, слушаться, ждать своей очереди на повышение и смотреть, как зверей ломают шестом. Сделать вид, что Грозовой дрейк — просто товар, который либо сожрёт своё мясо, либо станет мясом для других.

Этого я не мог, не умел и не собирался учиться.

Значит, оставался один путь — тот, который предложил Гарь на смотровой площадке.

Пошёл через загон к тому участку, где стоял Гарь.

— Гарь.

Парень не обернулся.

— Давай в пару. На чистку.

Гарь медленно повернул голову, посмотрел на меня из-под бровей, потом оглянулся по сторонам, быстро и цепко. Кто стоит, кто смотрит, кто слышит.

— Совсем ты себя не бережёшь, Падаль, — сказал он тихо. — Я тебе про Мглу говорил. Рядом держись, когда вниз пойдём. Это одно. А в пару ко мне лезть — это другое. У меня своё место, я его не делю. Ты полез к Железной Руке, ты свой навоз и греби. Раз такой расторопный, справишься.

Он отвернулся, пошёл в сторону загонов, по пути к нему подошёл Крюк из старших.

Я постоял секунду и пошёл обратно. По площадке между клетками уже разбрелись все пары. Крючья работали молча и привычно. Черви возились неуклюже, громыхали вёдрами, ругались шёпотом. Репей нашёлся в дальнем конце, рядом с каким-то тощим старожилом, оба скребли пол, не глядя друг на друга. Тихоня стояла у левой клетки с невысокой темноволосой девушкой, которую я раньше видел, обе работали молча.

Все разобрались, все в парах.

Один Шило стоял у стены с ведром в руках. Скребок прислонён к камню рядом. Глаза опущены, смотрел себе под ноги. Он без пары и я без пары. Делать было нечего, я пошёл в его сторону.