Укротитель Драконов

Глава 21

Барак затих. Лампы погашены, Седой ушёл, и темнота легла на ряды коек плотным одеялом. Привычные звуки: сопение, кашель, скрип досок под ворочающимися телами. Кто-то бормотал во сне, кто-то тихо ругался, пытаясь устроиться на комковатом тюфяке.

Я лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, которого не видел. Заточка под тюфяком. Тело гудело после тренировки и вечернего погружения, но голова работала на полную, как двигатель, который забыли выключить.

Гарь уходит на охоту через несколько дней. Может, через неделю. И тогда барак останется без вожака, а свято место пусто не бывает. Это я понимал и без подсказок, двадцать лет наблюдений за стайными хищниками научили одному: когда альфа уходит, иерархия рассыпается и собирается заново, и этот процесс почти никогда не бывает мирным.

Но Гарь говорил не только про барак — он говорил про моё будущее в этом месте.

Я перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Камень за стеной барака гудел еле слышно, низкой нотой, которую я научился различать в последние дни. Мгла дышала внизу, и её дыхание передавалось через породу, как пульс через кожу.

Лагерь давал мне то, что я не мог получить больше нигде. Закалку. Ежедневное купание в Пелене, двойная доза Горечи с добавками Костяника, физические нагрузки на пределе. За месяц я прошёл три круга Непробуждённого, и тело продолжало меняться, уплотняться и перестраиваться. Девяносто два процента. Скоро прорыв к Закалённому, а там пять кругов, каждый из которых сделает меня крепче, выносливее и ближе к тому порогу, за которым можно будет установить полноценную Связь с Искрой.

Всё это было под рукой. Бесплатно, если не считать платой унижения и вкус Горечи во рту.

Но дальше шли ритуалы. «Железная Ночь» — ночь в яме с диким драконом. Нож, факел, доживи до утра. Это я ещё мог принять, потому что там задача простая: выжить, а выживать я умел. Но после «Железной Ночи» — «Принятие Узды». Тридцать дней. Молодая виверна и я должен её сломать.

Кнутом, голодом, изоляцией или емнотой. Всем тем, что видел в загонах, пока работал там. Мшистая виверна с апатией в девяносто семь процентов, лежащая в собственных испражнениях. Каменный дрейк, который при виде человека вжимался в угол и закрывал голову крыльями. Багряный, который подходил на команду с механической покорностью автомата, и в глазах у него было ровно столько жизни, сколько в булыжнике.

Перевернулся на другой бок. Тюфяк скрипнул, и кто-то через две койки зашевелился, пробормотал что-то и затих.

Я пытался принять эту мысль. Честно пытался, много раз, лёжа вот так в темноте или стоя на площадке после тренировки. Говорил себе: это другой мир, другие правила, здесь так выживают, здесь так устроено. Говорил себе: одна виверна, всего одна, ты сделаешь это аккуратно, минимально, без лишней жестокости, просто чтобы пройти ритуал и двигаться дальше. Говорил себе: цель оправдывает средства, и если ради Связи с Искрой, ради всего, что за этим стоит, нужно один раз переступить через себя — значит, нужно переступить.

Не получалось.

Каждый раз, когда представлял себя с кнутом у клетки, что-то внутри сжималось в кулак и отказывалось разжиматься. Много лет я восстанавливал то, что ломали другие — сидел часами у вольеров, ожидая, пока зверь сделает первый шаг. Двадцать лет повторял стажёрам одно и то же: ты тот, кому зверь может довериться, если захочет. Это было больше, чем профессия. Это было то, из чего я состоял.

И если я возьму кнут и начну бить голодную, перепуганную виверну, потому что так тут положено — что от меня останется? Оболочка, пустая, как те сломанные драконы в загонах. Внешне рабочая, а внутри мёртвая.

Нет, когда дело дойдёт до загонов, я буду делать по-своему. Как с Грозовым. Совместная трапеза, снижение стресса, язык тела, терпение. Система поможет. Подберу метод под конкретного зверя, найду подход. Это будет дольше, рискованнее, и наверняка привлечёт внимание, но по-другому я просто физически не смогу.

Ладно. Допустим, ритуал пройду. А что потом?

Потом — Крюк. Рядовой работник клана. И первое, что ждёт Крюка, — охота. Та самая, на которую уходит Гарь. Виверновая облава или, если повезёт, рейд на гнездовье. Загонщики гонят стаю криками и факелами в ущелье, где натянуты сети из драконьих жил. Запутавшихся оглушают, забивают толпой из крепких закаленных парней или всаживают в шею «сонные стрелы» — наконечники с вытяжкой мглокорня, от которой зверь отключается на два-три часа. Потом связывают крылья, надевают намордники, грузят в транспортные клетки. Раненых или слишком строптивых добивают на месте, потому что нерентабельно тащить.

Я представил стаю виверн, летящих по ущелью, ветер под крыльями, свист перьев, а потом — сеть, и паника, хруст, тела, бьющиеся в ячейках, и чьи-то руки с дубинкой, опускающейся на голову. Мои руки.

Грудь сдавило. Знакомое ощущение, как когда стоишь перед клеткой с цирковым медведем, у которого стёрты зубы и выбиты когти, и понимаешь, что мир устроен так — ты можешь спасти одного, может двух, а остальные останутся в таких же клетках, и ничего, совсем ничего ты с этим не сделаешь.

Перевернулся на спину. Потолок. Темнота. Чьё-то дыхание, мерное и спокойное, где-то справа — Шило, наверное.

Можно попробовать иначе. То, что я сделал с Грозовым, — это ведь результат. Конкретный, измеримый и видимый. Пепельник это признал, Псари видели, слухи разошлись. Дрейк, которого три дня не могли заставить есть, принял мясо из рук после моей работы. Что если предложить это как услугу? Штатный специалист по «проблемным» зверям. Те, которых обычными методами сломать не удаётся, которые отказываются от еды, калечат себя, дохнут в клетках. Такие есть в каждом загоне, я видел — Псари на них рукой махали, списывали в «брак», отправляли на мясо или в яму для тренировок. А если кто-то возьмётся и вернёт им товарный вид? Без боли и голода, просто по-другому? Это ведь деньги. Каждый спасённая виверна — сорок чешей минимум. Клан считает монеты, я это понял давно.

Только для этого нужно одобрение сверху. Пепельник или сам Грохот. И нужно, чтобы результат с Грозовым не списали на случайность, а увидели в нём систему. Повторяемый метод. Для этого нужен второй случай, третий, четвёртый.

Для этого нужно время, и доступ к загонам, который у меня отобрали три недели назад.

Замкнутый круг.

Я закрыл глаза, открыл, потом закрыл снова. Сон не шёл. Мысли крутились по одному и тому же маршруту, как зверь в тесной клетке, и я поймал себя на том, что стиснул челюсти так, что заболели скулы.

Получить закалку. Второй круг Закалённого. Это минимум для начала Связи с Искрой. После этого — уходить из клана, из этого места, с этого проклятого хребта, где людей и драконов перемалывают в одну и ту же муку. Куда — разберусь. Свободные племена за хребтами, торговый город в неделе пути, что-нибудь. Главное — забрать Искру и уйти.

А если не получится забрать? Если Грозового продадут раньше, чем я дойду до нужного круга? Если тот «серьёзный человек из Империи», о котором шептались Псари, приедет завтра и увезёт его?

Тогда всё зря. Месяц боли, Горечи и синяков — зря. Сделка, которую я заключил с умным зверем, который поверил мне и лёг по команде, — зря. Искра Связи, которую Система зафиксировала, мерцающая ниточка между двумя разумами, — оборвётся, и я останусь здесь один, в сером бараке, на сером хребте, под серым небом.

Перевернулся. Кто-то через проход пробормотал «да угомонись ты», и я замер, уставившись в темноту.

Гарь уходит. Барак остаётся без присмотра. Репей ждёт. Новое мясо придёт скоро, и кто-то возьмёт их в оборот первым. Если Репей или кто-то из его породы — для тех ребят всё станет хуже, чем есть сейчас. Я-то переживу. У меня Система, опыт и заточка под тюфяком. А какой-нибудь шахтёрский сын вроде Шило, пришедший сюда, чтобы не умереть от серой хвори? Или тихая девчонка, которая молчит и терпит, потому что научилась, что голос привлекает внимание?

Им будет плохо, и я это знаю заранее, и если отвернусь — буду знать, что отвернулся.

Вот только лезть в вожаки — это другая клетка. Ответственность за людей, за порядок, за каждую стычку и каждый кусок мяса, поделённый не так. Время, которого и без того нет. Внимание, которое и так на мне. Ещё одна привязанность, ещё одна уязвимость.

Третий путь: между «уйти» и «стать частью», между «ломать» и «отказаться». Должен быть, всегда есть третий вариант, я это знал по работе с хищниками. Когда зверь зажат в угол и ему кажется, что выбор — бить или бежать, опытный специалист находит третье: обойти, переждать, сменить контекст. Переключить внимание. Дать зверю увидеть дверь, которую он раньше не замечал.

Я ещё не видел эту дверь, но она есть. Должна быть.

Глаза закрывались, но мысли не унимались. Два часа я ворочался, пока тело наконец не сдалось усталости. Голова так и не сдалась. Я провалился в тяжёлую и рваную полудрёму, из которой выдёргивал себя каждые двадцать минут, и до самого гонга так и не уснул по-настоящему.

Четыре дня прошли незаметно. Тренировки, Горечь, Площадка, барак. Рутина, которая перемалывала время в однородную серую массу.

На пятое утро, после молитвы, Трещина остался стоять в проходе дольше обычного. Выпрямился, и обвёл строй выцветшими глазами.

— Обмылки, — сказал он деловым голосом. — Глядите и запоминайте. Гарь. Жгут. Кривой.

Три имени. Три фигуры, стоявшие чуть в стороне от общего строя, уже одетые иначе — кожаные куртки, новые сапоги, на поясах ножи в чехлах. Гарь выглядел спокойно, руки скрещены на груди, лицо привычно непроницаемое. Жгут, тихий методичный парень, которого я запомнил по работе с вивернами, стоял ровно и смотрел перед собой. Кривой — тот самый, что молча поделился хлебом после моего возвращения из Лекарьской — переминался с ноги на ногу.

— Такие же черви были, как вы, — продолжил Трещина. — Четыре месяца назад в этом же строю стояли, в тех же лохмотьях, с теми же рожами. Сегодня уходят на Первую Охоту. Вернутся — станут Псарями, если докажут, что не зря жрали кашу.

Он прошёлся вдоль строя, постукивая кулаком по раскрытой ладони.

— Вот куда вам надо. Не в яму, не на навоз и не в обслугу. Туда, — он ткнул пальцем в сторону троицы. — Запомните их рожи. Через полгода хочу видеть ваши на том же месте. Кто не дотянет — его дело. Земля большая, место найдётся под Пеленой.

Черви смотрели. Многие с тем голодным блеском, который я видел у собак, когда перед ними держат кусок мяса чуть выше прыжка. Воодушевление. Мечта, воткнутая в серую рутину как флажок.

Я стоял во второй шеренге и смотрел на Гарь, поймал его взгляд. Гарь чуть сузил глаза. Я кивнул.

Удачи.

Гарь отвернулся. Тройка двинулась к выходу, и строй проводил их глазами.

Краем зрения зацепил Репья. Парень стоял в первой шеренге, ближе к левому краю, и смотрел вслед уходящим. На губах — кривая, почти незаметная улыбка, но я уже научился читать его лицо. Репей не провожал Гаря с уважением, а считал шаги до того момента, когда спина альфы скроется за поворотом лестницы.

Трещина ударил ладонью о ладонь.

— Хватит пялиться. Горечь.

Очередь двинулась к чану. Но Трещина, вместо того чтобы отойти к стене и ждать, как обычно, пошёл вдоль строя. Медленно, переваливаясь на кривых ногах. Останавливался перед каждым, смотрел в глаза, клал сухую ладонь на шею — щупал пульс, или жилы, или что-то ещё, понятное только ему. Бормотал себе под нос, кивал, двигался дальше.

— Ты, — ткнул пальцем в жилистого парня слева от меня. — Два дня, может три. Скоро скрючит.

Парень сглотнул и кивнул.

— Ты, — следующий, рыжий, с перебитым носом. — Неделя. Не торопись, дозу не гони.

Рыжий кивнул.

— Ты, — коренастый мужик из старожилов, стоявший с каменным лицом. Трещина долго держал пальцы на его шее, потом убрал руку и покачал головой. — Застрял, червь. Тело не берёт. Бывает. Ещё месяц попробуем, если не пойдёт — значит, потолок.

Коренастый побледнел. Потолок для Червя означал «вечный Червь» — обслуга, навоз, мусорка, без перспективы и роста.

Трещина двигался дальше. Ещё двое, ещё трое. Кому-то «скоро», кому-то «не спеши», кому-то ничего — просто молчаливый кивок, который мог означать что угодно.

Дошёл до меня и остановился. Выцветшие глаза поднялись к моему лицу, и сухая ладонь легла на шею, прижалась к артерии. Пальцы жёсткие, как деревяшки, но точные. Секунда, две, три. Трещина чуть сжал, отпустил, снова сжал. Щупал не просто пульс, а что-то под кожей, в самих жилах, будто какое-то качество крови или плотности, которое читал на ощупь, как слепой читает узлы на верёвке.

[Закалка: 3-й круг — Пограничная кровь]

[Прогресс к Закаленному: 98 %]

Трещина убрал руку. Пожевал сухими дёснами.

— Осталось немного, — сказал он. — Может, сегодня в Пелене скрючит. Прорвёшься.

Помолчал, разглядывая меня.

— Если так — завтра ритуал. Быстро ты, Падаль. Это хорошо. Клан любит быстрых, а после ритуала — загоны.

Он чуть склонил голову.

— Долго ждал, а? Месяц. Вроде мало, а тянулось небось, как жила из дрейка.

Я посмотрел ему в глаза.

— Наоборот, — сказал я. — Быстро пролетело.

Трещина моргнул — на секунду в лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Потом кивнул, медленно и удовлетворённо, будто я ответил правильно на вопрос, которого он не задавал.

— Ладно, — сказал старик и пошёл дальше.

Вечером, после тренировки, я стоял на краю Площадки Купания и смотрел на Пелену.

[Закалка: 3-й круг — Пограничная кровь]

[Прогресс: 99 %]

Внутри всё было стянуто. Тело потело, хотя ветер с хребта нёс холод, и ноги ощущались ватными, будто мышцы в них заменили чем-то мягким и ненадёжным. Пот катился по спине и рёбрам.

Пелена лежала внизу, серо-лиловая масса, медленно дышащая, выпускающая вверх рваные языки, которые облизывали камни у кромки и отползали обратно. Я видел это каждый день, месяц подряд, и давно перестал бояться. Страх перегорел, оставив после себя рабочее уважение к вещи, которая может убить.

Но сегодня я чувствовал её иначе.

Эти щупальца, всполохи лилового тумана, тянущиеся вверх и опадающие, они двигались. Я и раньше видел, как они двигаются, в этом не было ничего нового, но сейчас в их движении проступал какой-то рисунок. Порядок. Что-то целенаправленное, как покачивание морской анемоны, которая ловит течение. Языки тянулись к людям на площадке, к тёплым телам, к дыханию. Отдёргивались, когда ветер менялся, и тянулись снова. Пробовали.

Я не мог объяснить это ощущение. Оно пришло откуда-то изнутри, из того места, где Горечь и закалка за месяц перепахали тело вдоль и поперёк. Просто знание: Пелена — живая, имеет своё собственное сознание, или что-то настолько похожее на сознание, что разница не имеет значения. Дышит, чувствует и тянется. И те семеро Первородных, о которых рассказала Система, — они ведь тоже часть этого, их дыхание и есть Мгла. Значит, я стою на берегу чего-то, что думает. Что-то неохватное для человеческого разума.

Что же ты такое, подумал я. Кто ты.

Ответа не было. Пелена дышала, и языки лизали камни у моих ног.

Я оглянулся на площадку. Черви строились в линию у кромки, фигуры в серых лохмотьях. Место справа от меня, где всегда стоял Гарь, пустовало — забрали, вместе со Жгутом и Кривым, и сейчас они где-то наверху, на тропах за Вратами, уходят к охотничьим угодьям. Неделя, может две. Столько нужно, чтобы добраться до виверновых маршрутов, устроить засаду, взять добычу и вернуться.

Без Гаря площадка ощущалась иначе. Пустота на его месте была физической. Черви чувствовали это — стояли плотнее, жались друг к другу, многие бросали взгляды по сторонам, проверяя, кто где. Стая без вожака — нервная и настороженная.

Репей стоял слева от меня. Я почувствовал его присутствие раньше, чем увидел. Повернул голову. Парень глядел на меня, встретил взгляд и отвернулся.

Гарь ушёл, защита ушла. Репутация осталась, это правда. Заточка, переданная публично. Слухи про Грозового. Прогресс закалки, который Трещина озвучил при всех. Всё это висело на мне, как доспех, и Репей это видел. Видел и может быть считал — может ли рискнуть сейчас, прямо здесь, открыто? Вряд ли. Барак запомнил, как Гарь отобрал у него заточку, и это помнили все, и нападать на человека, которого альфа пометил — слишком большая ставка.

Но Мгла скрывала всё. В лиловой мути не видно ни лиц, ни рук, ни ножей. Черви стоят в тумане, и кто кого толкнул, кто кого задел — поди разбери. Потом скажут, морок привиделся, потерял сознание, упал неудачно.

Я нащупал заточку за поясом, вытащил и сжал в правой руке. Тряпичная обмотка на рукояти легла в ладонь. Обломок железа, заточенный о камень. Грубая работа, но своё дело сделает.

Репей посмотрел снова. Взгляд скользнул по моей руке, по блеску металла между пальцами. Хмыкнул коротко.

Я шагнул к нему — два шага вбок.

— Репей.

Парень посмотрел. Глаза настороженные, тело чуть подалось назад.

— Я во Мгле стою нормально, — сказал тихо. — Крепче тебя. Подойдёшь если — будет худо. Даже если ты меня пырнёшь, ответка прилетит. Я уже не тот, что месяц назад. Так что лучше сразу выкинь эту мысль из головы. Сегодня, завтра, в Пелене, в бараке — выкинь. Не стоит оно того.

Репей смотрел на меня долго и серьёзно. Челюсти стиснуты, скулы напряжены, потом отвернулся и отшагнул.

Я вернулся на место. Заточку убрал обратно за пояс, но расслабляться не стал.

За этот месяц я стал жёстче. Замечал по мелочам: по тому, как разговаривал, как смотрел, как держал спину. Слова выходили короче, взгляд — прямее, и в голосе появилось что-то такое, чего раньше не было — отсутствие колебаний. Двадцать лет я учил стажёров, что с хищником нельзя показывать неуверенность, что каждый жест должен быть чистым и законченным, без суеты. Здесь эти навыки включились на полную. Жизнь заставила, место заставило. Люди, стоящие рядом, каждый день проверяющие тебя на прочность — заставили.

Трещина вышел на кромку. Постоял, глядя на Пелену, потом повернулся к строю.

— Сегодня все стоят на четверть глотка дольше, — объявил он. — Четверть. Кто выползет раньше — наряд на навоз и без ужина.

Черви заворчали. Четверть глотка — это минута с лишним сверх нормы, а на третьей минуте во Мгле каждая секунда стоит как час. Трещина не обратил внимания на ворчание, как не обращал никогда.

Потом посмотрел на меня.

— Падаль.

— Здесь.

— У тебя прорыв может быть. Ты стоишь на полглотка больше остальных. Последний гонг — четвёртый — для тебя. Не вырубайся. Даже если ноги держать не будут. Понял?

Я кивнул.

— Понял.

Трещина отвернулся. Достал из-за пояса колотушку (короткий деревянный молот с железной пяткой) и двинулся к гонгу, подвешенному на деревянной раме у края площадки.

Я вздохнул глубоко, задержал, выпустил через сжатые зубы. Раз. Ещё раз. Дыхание по Гарю пошло автоматически, тело помнило ритм, руки сами легли на живот, и каждый вдох толкал ладони наружу, каждый выдох прижимал их обратно. Но внутри что-то мешало. Пробка засевшая где-то под рёбрами — она была там уже несколько дней, с тех пор как прогресс перевалил за девяносто пять, и каждый вдох по технике Гаря упирался в неё, как в стену. Боль при каждом полном выдохе, от которой хотелось скрючиться и дышать мелко и поверхностно, как загнанный зверь.

Дыши. Через боль, через пробку, через всё. Дыши.

Гонг ударил.

Строй двинулся вниз.

Пелена приняла меня, как принимала каждый вечер, плотным объятием, от которого кожа покрывалась мурашками, а лёгкие сжимались. Серо-лиловая муть сомкнулась над головой, отрезая небо, свет и звуки. Мир съёжился до размеров моего тела, горького привкуса на языке и тяжести, навалившейся на плечи.

Вдох на три. Задержка. Выдох на четыре.

Тени замелькали почти сразу. Привычные уже — тёмные силуэты на периферии зрения, которые таяли, стоило посмотреть прямо. За месяц я научился не обращать на них внимания, как не обращаешь внимания на мух у окна. Они были частью Пелены, её стандартным набором — шевелящиеся контуры, похожие то на людей, то на зверей, то на что-то, чему названия нет.

Давление росло. Снаружи привычно и терпимо, я к нему привык, но изнутри — другое. Пробка под рёбрами пульсировала, как второе сердце, и с каждым ударом расширялась. Будто кто-то надувал внутри меня каменный шар, и он упирался в рёбра и в хребет, даже в горло, заполняя пространство, которое раньше принадлежало воздуху.

Вдох. Задержка. Выдох.

— Падаль, — прошептала Мгла. — Падаль. Падаль.

Привет, подумал я. Скучали.

Шёпот рассыпался мелкими голосами, наложился на гул из глубины, и растворился.

Потом — женский голос мягкий и знакомый.

— Серёжа. Разве ты этого хотел? Среди этих людей. Ты. Не ожидала, Серёжа. Не ожидала.

Опять мама.

Я стоял и дышал. Вдох носом, живот вперёд. Задержка. Выдох через зубы, живот к хребту. Стержень в солнечном сплетении, горячий и твёрдый. Держать.

— Мгла, — сказал про себя, — может, что-нибудь новое уже?

Из глубины поднялся рык вибрирующий в костях и в камне под ногами. Рык того, чьи размеры не помещались в голову, чьё дыхание возможно и было этой лиловой мутью. Привычный рык. Каждое погружение он звучал, и каждый раз от него что-то внутри обмирало.

Рык стих. Пелена клубилась, давила и шептала. Шар внутри рос.

Потом услышал смех.

Детский, заливистый, рассыпающийся по лиловой тишине. Справа, близко, в трёх шагах, может в двух. Я скосил глаза и увидел тень. Маленькую, ростом мне по пояс, с нечёткими контурами, но узнаваемо детскую. Она подбежала ближе, запрыгала и замахала рукой.

— Серый! Пошли! Пошли, чё покажу!

Мурашки прошли по всему телу, от затылка до пяток, и ноги онемели, как будто в них воткнули тысячу иголок разом.

Нет.

Нет, нет, нет.

Только не ты. Только не его, тварь, только не его.

Колька — старший брат. Восемь лет ему было, мне шесть. Зима, пруд за огородами, лёд, тонкий и прозрачный, светящийся голубым на солнце. Колька нашёл что-то на том берегу, какую-то нору или гнездо, и звал — точно так же, с этим же восторгом в голосе, с этим нетерпеливым подпрыгиванием. Серый, пошли, там такое! Я не пошёл. Мне было холодно, и варежка промокла, и я хотел домой. Колька побежал один. Лёд хрустнул, и его не стало. Нашли через сутки, подо льдом, в пятидесяти метрах ниже по течению.

Мне было шесть. Я не мог его спасти. Я это знал. Умом знал, давно, тысячу раз проговаривал, и психолог мне это объяснял, и я сам себе это объяснял, профессионально, грамотно, по полочкам. Детская травма, вина выжившего, проективная идентификация. Всё разложил и понял, но тело помнило звук хрустнувшего льда и тишину после.

Тень ребёнка прыгала перед глазами.

— Пошли, Серый, покажу! Там такое! Вообще!

Ноги подкашивались. Я вцепился в дыхание, как в верёвку над пропастью. Вдох. Задержка. Выдох. Вдох. Задержка. Выдох. Стержень в солнечном сплетении горел, пробка давила, шар внутри рос и рос, заполняя грудную клетку до самого горла.

Вот же ты тварь, подумал я. Оставила самое тяжёлое напоследок. Прямо сейчас, когда тело и так на пределе, когда внутри всё сжато до щелчка. Месяц хранила и достала.

Гонг. Первый. Далёкий, еле слышный через толщу Мглы, глухой удар железа о железо. Первая волна Червей двинется к берегу.

Тень ребёнка замерла. Посмотрела на меня. Лица не было видно, только контур, размытый и дрожащий, но я чувствовал взгляд. Колькин взгляд.

— Серый! Опять не пойдёшь, дурак! Хочешь, чтобы я опять того⁈ Там ведь такое!

Вдох. Задержка. Выдох.

Стою. Дышу. Не реагирую.

Второй гонг. Ещё одна группа пошла на выход. Пелена будто стала реже вокруг — люди уходили, а я оставался.

Тень слева, резкая — мелькнула на краю зрения и пропала. Я дёрнулся, развернулся вполоборота. Пустота. Лиловая муть, и больше ничего. Просто рефлекс. Мгла подсовывала фантомы со всех сторон, проверяла, ловила на испуг, пробовала на зуб.

Дыши, Серёж. Просто дыши.

Шар внутри пульсировал — давил на диафрагму, и каждый вдох проталкивался через эту массу с трудом, как сквозь мокрую глину. Хотелось пойти. По-настоящему хотелось — шагнуть вперёд, глубже, туда, где тени гуще и где что-то ждёт, посмотреть, проверить. Мгла тянула, и тело соглашалось с ней, потому что стоять было больно, а идти — просто, один шаг, ещё один, и боль отпустит, и Колька покажет, что там, и всё будет…

Стою. Стою, тварь. Месяц стою и ещё постою.

Третий гонг. Я остался один. Тишина и давление.

— Серёг, там такое! Там такое, Серёг! Там дракон! И люди! И ты там! Только ты не такой, не такой как сейчас! Ты сильнее!

Голос Кольки звенел в ушах, чистый и настоящий, и от него внутри рвалось что-то старое, то, что тридцать лет носил на дне, под слоями опыта и профессионализма.

— Уйди, — шепнул я. Губы еле шевельнулись, слово вышло глухим и мёртвым.

Скрутило резко, по всему телу, от живота до макушки. Колени подломились, мышцы ног свело, и я согнулся пополам, хватая ртом горький воздух. Система мигнула на краю зрения.

[ВНИМАНИЕ: потеря сознания через 55 секунд]

[Закалка: 99 % → прорыв: подготовка]

Тень ребёнка стояла передо мной. Молчала. Голова чуть наклонена вбок, как Колька наклонял, когда обижался. Когда ему говорили «нет», когда не пускали гулять, когда отбирали рогатку.

— Так и думал, — сказал Колька тихо и без злости, с детской обречённостью, от которой захотелось выть. — Ты и тогда тоже хотел, чтоб я один пошёл. Ну и ладно.

Засмеялся. Развернулся и побежал в Пелену, маленькая тёмная фигурка, мелькнувшая в лиловом тумане и растворившаяся, как дым.

Я дышал. Глаза закрывались, держал их, стискивая веки, заставляя себя моргать, моргать, моргать. Лиловое марево плыло перед лицом, и в нём проступали тёмные пятна, которые могли быть чем угодно.

Четвёртый гонг. Последний. Мой.

Я понял, что не встану. Ноги отказали окончательно, мышцы бёдер свело, и я сидел на коленях на мокром камне, скрючившись, и пот лился по лицу, мешаясь с чем-то липким — то ли слюна, то ли слёзы, то ли конденсат Мглы.

Дышать. Сильнее. Длиннее выдохи. Длиннее задержка. Выталкивать из себя эту тяжесть, выплёвывать, выдавливать через зубы.

Вдох. Пауза. Выдох. Вдох. Пауза. Выдох.

[Закалка: ПРОРЫВ — инициация]

[Перестройка организма: запуск]

Боль ударила снизу, из ступней — горячая волна, как расплавленный металл, залитый в жилы. Она шла вверх, и всё, через что проходила, менялось. Кости трещали, не ломаясь, а уплотнялись. Мышцы скручивало и отпускало. Кожу жгло изнутри, будто сама Пелена проникла под неё и перекраивала ткани руками из лилового тумана.

Я выгнулся, запрокинув голову, и увидел. Далеко, сквозь муть, сквозь боль и слёзы — точка. Синяя. Тусклая, мерцающая, как звезда за облаком. Искра. Грозовой. Там, в глубине Пелены, где ничего живого быть не могло. Стоял и смотрел на меня, и его гребень горел голубым.

Ну, старина, подумал я. В этот раз, наверное, не успеешь.

Гонг. Ещё один повторился. Выход. Для меня. Давно.

Я попытался встать. Руки упёрлись в скользкий камень, пальцы разъехались. Колено поехало в сторону. Тело отказывалось подчиняться.

Ещё гонг. И ещё.

— Я говорил! — крикнул Колька откуда-то из лиловой бездны, весело, звонко, как тогда, на пруду. — Со мной идти надо было, дурак!

Гонг. Гонг. Гонг. Удары сливались в один непрерывный звон, заполняющий пространство от камня до неба, от Мглы до хребта, и больше ничего не оставалось — только этот звон.

Глаза закрылись не в силах больше держать.