Укротитель Драконов

Глава 13℗

Мы с Шило скребли загон молча. Два часа бок о бок в тесноте между стенами, заляпанными до уровня плеч, в вони, от которой першило в горле. Он работал старательно, даже слишком — скрёб с нажимом, будто хотел продрать камень до основания, но глаза прятал. Стоило повернуться в его сторону, как взгляд соскальзывал вниз: на ведро, на скребок, на руки. Ни слова за два часа.

Я не лез. Зачем? Если человеку есть что сказать, он скажет сам, когда будет готов. Если нет — значит, нет. Я не из тех, кто вытягивает слова клещами. У меня за плечами годы практики: ждешь, когда зверь сделает первый шаг. С людьми этот принцип работает не хуже.

Да и голова была занята другим.

Загон доскребли, сдали вёдра со скребками, получили по куску хлеба и кружке воды. Обычный паёк, без надбавок. Мясо и «привилегии» начинались завтра, а сегодня я оставался таким же Червем, как и все. Что не мешало остальным смотреть на меня так, будто на лбу было написано: «получил больше вашего».

Потом нас собрали на купание.

Трещина ждал внизу, на Площадке. Сгорбленный и неподвижный, как камень, который забыли убрать. Рядом стояли двое Псарей. Черви и Крючья стягивались по лестнице, рассаживаясь и разбредаясь по уступу. Воздух внизу казался тяжелее и гуще, с тем самым горьким привкусом, который оседал на языке и не выветривался часами.

Мгла лежала внизу — серо-лиловая, маслянистая, едва шевелящаяся. Над ней стоял тихий гул, на грани слышимости, будто где-то далеко работал механизм размером с гору.

Я подошёл к Гарю. Встал в полушаге, не теснясь, а просто рядом. Бросил на него короткий взгляд. Парень стоял как обычно: руки вдоль тела, лицо ровное и спокойное. Его взгляд скользнул по мне и вернулся ко Мгле. Ни кивка, ни слова, ни жеста. Но он и не отодвинулся, не повёл плечом, не бросил «отвали». Значит, разговор на смотровой площадке оставался в силе. Рядом с ним я был чуть менее удобной мишенью, чем в одиночку.

— Рты закрыть, уши открыть! — Трещина прошамкал негромко, но голос отскочил от скал и вернулся эхом, будто старик говорил со всех сторон разом. — Сегодня купаемся по-умному. Надоело дохляков из Мглы вытаскивать.

Старик прокашлялся, сплюнул на камень и обвёл строй выцветшими глазами.

— Слушайте сюда. Первый круг — стоите до первого гонга. Услышали — вылезаете, и чтоб ноги мелькали. Второй круг и выше — стоите до второго. Крючья — до третьего. Кто выйдет раньше своего гонга — позор и наряд. Кто не выйдет после — ваши проблемы. Если придётся лезть за вами, потом неделю будете жалеть, что не утонули.

Трещина помолчал, пожевал губами.

— И ещё. В прошлый раз я видел, как некоторые из вас, умники, стояли и задирали рты наверх. Думали, старик не заметит. — Он усмехнулся, продемонстрировав серые дёсны. — Заметил. Макушка должна быть во Мгле. Целиком. Дышите там спокойно и ровно. Не хватаете воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, а дышите. Привыкаете. Тело должно научиться принимать Пелену, а не бегать от неё. Если дышите наверху, а тело внизу — толку как от козла молока. Закалка идёт через лёгкие, через кровь, через каждый вдох. Хотите когда-нибудь ходить во Мглу по-настоящему — учитесь дышать в ней сейчас.

Кто-то из Червей сглотнул. Трещина покосился в ту сторону, но промолчал.

Мгла ждала.

В первый раз я вышел сам, но едва-едва, на последних секундах, когда ноги уже отказывали. К тому же почти не запомнил этот момент. Врезалось в память лишь ощущение — тёплая тяжесть, давящая со всех сторон, будто тебя закатали в глину. И голоса. Мать, зовущая по имени. Геннадий с ружьём. Шёпот, скребущийся изнутри черепа, от которого хотелось лечь на дно и никогда больше не вставать.

А ещё гудение из самой глубины, оттуда, где Мгла становилась не серо-лиловой, а чёрной, как дыхание чего-то колоссального.

Я стоял на уступе, смотрел вниз на лиловую поверхность и чувствовал, как внутри поднимается то, что давить бесполезно. Оставалось это только признать. Страх. Тело всё помнило и противилось возвращению.

Но тело — не хозяин. Хозяин здесь я.

Трещина махнул рукой, и строй двинулся вниз.

Камни под босыми ногами стали скользкими, покрылись маслянистым налётом. Ступни разъезжались, если не выверять каждый шаг. Я шёл не торопясь, держа Гаря в поле зрения слева. Впереди маячили спины Червей и Крючьев — напряжённые, сгорбленные. Кто-то ёжился на ходу, хотя холодно не было. Мгла подступала ближе, навстречу поднимался её запах: зола, горечь и что-то металлическое.

Первые ряды дошли до края. Ноги скрылись по щиколотку, затем по колено. Знакомая тяжесть навалилась вновь, но теперь я ждал её и даже не дёрнулся. По коже пробежало покалывание, словно от тысячи тупых иголок. Лёгкие сжались — пришлось сознательно разжать грудную клетку и впустить воздух глубже. Горький, с привкусом гари.

Чуточку легче. Самую малость. Эту разницу не опишешь словами, но тело её чувствовало. В первый раз каждый шаг вниз ощущался как удар, а сейчас это было просто давление. Горечь работала, или тело начинало привыкать. Или и то, и другое вместе.

По пояс. По грудь.

Мгла обхватила рёбра и сдавила. Дышать стало труднее: каждый вдох давался с таким усилием, будто на грудь положили мешок с песком. Я держал ритм. Вдох на три счёта, выдох на четыре. Размеренно. Так же, как учил себя делать в вольере с нервным зверем, когда единственное, что можно контролировать — собственное дыхание.

По шею.

Гарь шел слева в двух шагах от меня. Лиловая дрянь доходила ему до подбородка. Лицо спокойное, глаза открыты, смотрит прямо перед собой. Но я заметил другое: он дышал не так, как остальные. Не рвано и не загнанно, но и не просто ровно. Короткий неглубокий вдох через нос, секундная пауза, длинный выдох через чуть приоткрытый рот и снова пауза. Ритм чёткий, отработанный, как движение, повторённое сотни раз. Какая-то техника — явно не из тех, которым учат Червей, иначе я бы знал. Что-то своё, выученное или подсмотренное.

Интересно. Спросить бы, но уже поздно.

Я достал камень из-за пояса и крепко сжал в правой руке. Острый скол лёг между пальцами. Набрал в грудь столько воздуха, сколько смог, и шагнул в глубину.

Мгла сомкнулась над головой.

Мутная лиловая темнота — словно смотришь сквозь грязную воду на закате. Глаза открыты, как и учил Гарь, но рассмотреть что-либо почти невозможно. Всё вокруг двигалось: медленно, вязко. Тени без четких форм и лиц проплывали мимо, не задерживаясь. Будто кто-то бродил с фонарём за стеной из матового стекла.

Звуки исчезли. Шарканье подошв о камень, кашель Червей, окрики Трещины — всё отрезало. Вместо них появился шёпот. Он звучал изнутри, оттуда, где рождаются мысли. Только мысли были не мои.

«Падаль. Куда ты лезешь?»

Голос казался знакомым и чужим одновременно. Мой собственный, но с другой интонацией: усталый и равнодушный.

«Хочешь сдохнуть? Зачем тебе это? Останься. Здесь тихо. Здесь не надо никуда идти.»

Я стиснул камень и заставил себя дышать. Вдох на три счёта. Горечь хлынула в лёгкие, густая и тяжёлая, а следом пришла боль — словно грудную клетку стянули мокрой тряпкой. Выдох на четыре. Снова вдох.

Сердце истошно колотилось — в этой тишине я слышал его отчётливее всего остального. Старался замедлить ритм, но не мог. Тело реагировало само, потому что всё вокруг кричало об опасности на языке, который древнее любых слов.

«Останься.»

Тени плыли одна за другой. Очередная прошла совсем близко, едва не задев плечо, и я ощутил холод, словно от прикосновения ледяной ладони. Затем она растворилась.

Впереди что-то шевельнулось.

Из лиловой мути, словно из тумана, проступил тёмный массивный силуэт.

Дракон. Он тяжело лежал на камне, которого здесь, в трёх шагах от берега на такой глубине, просто не могло быть. Лежал, мерно вздымая бока, а на его шее тускло поблескивала цепь, уходящая во тьму. Чешуя тёмная, почти чёрная, без единого отблеска. Гребень на голове — зубчатый и пологий.

Дракон поднял голову.

Сделал он это медленно, с тягучим усилием — так поднимает голову зверь после слишком долгого сна. Шея разогнулась, и два глаза уставились на меня. Не янтарные, как у Грозового. В мутной пелене цвет было не разобрать, но они мерцали тускло и ровно, как угасающие угли.

Крылья дрогнули. Расправились наполовину, будто ящер пытался встать, но не смог. Цепь натянулась и звякнула — и этот звук был настоящим. Я услышал его собственными ушами.

Рассудок твердил: галлюцинация. Мгла показывает то, чего нет. После первого погружения я это знал наверняка. Мать, Геннадий, шепотки — всё это лишь морок.

Но тело отказывалось верить разуму. Для него дракон был абсолютно реален. Сердце ухнуло куда-то вниз и забилось с удвоенной силой, кровь ударила в виски. Я стоял, не в силах отвести взгляд от закованного в цепи зверя, который неотрывно смотрел на меня.

Вдох. Грудь полыхнула болью, словно я втянул раскалённый пепел. Лёгкие горели. Горечь в воздухе стала плотнее, осела на языке, на нёбе, полезла в горло. Сознание поплыло, мир качнулся. Веки налились свинцом, глаза слипались от невыносимой тяжести. Каждую секунду приходилось заставлять себя держать их открытыми.

Дракон смотрел.

Я с трудом оторвал от него взгляд. Медленно, преодолевая сопротивление Мглы, повернул голову. Посмотрел по сторонам. Тени. Их стало больше, или мне просто казалось. Некоторые стояли неподвижно, и в них угадывались человеческие фигуры. Или нет? Контуры размывались: стоило присмотреться, как тень превращалась в пятно, а пятно — в ничто.

Где Гарь?

Слева. Он должен стоять слева. Я сделал в ту сторону осторожный шаг по скользкому невидимому камню. Затем ещё один. Рука с зажатым осколком выставлена перед собой, пальцы побелели от напряжения.

Никого. Лиловая муть, бесформенные тени и гул из глубины. Если Гарь и стоял в двух шагах, то здесь это расстояние равнялось километру на поверхности. Не увидит. Не услышит. И не поможет, даже если захочет.

Справа скользнула очередная тень. Ближе остальных, почти вплотную. Я резко развернулся всем корпусом, выставив руку с камнем.

Лицо.

Из мути проступили знакомые черты: коренастый лоб, стриженая голова, колючие прищуренные глаза. Репей. Чёткий и детализированный, вплоть до последней веснушки на переносице. Губы растянулись в ухмылке, и я услышал голос — тот самый глубокий внутренний шёпот, но теперь он исходил от этого лица:

«Ну что, Падаль. Вот и свиделись.»

Дыхание сбилось. Я потерял ритм, судорожно глотнул Мглу ртом, и горечь мгновенно залила горло, скручивая спазмом кашля. На краю зрения тревожным красным цветом замигала Система.

[Предупреждение: потеря сознания через 30 секунд]

Тридцать секунд. Гонга не было.

Репей стоял передо мной и ухмылялся. Я коротко и зло ударил камнем от плеча — туда, где должна была находиться скула. Кулак прошёл сквозь пустоту. Ни малейшего сопротивления. Только воздух и лиловая взвесь.

Ещё раз. Наотмашь, шире размахнувшись на уровне горла. Камень вновь рассёк ничто, а инерция удара потащила меня вбок. Нога поехала по склизкому дну, и я едва удержал равновесие.

Лицо Репья пошло рябью, как отражение в воде от брошенного камня. Рот открылся в беззвучном смехе. Контуры окончательно поплыли, смазались, и через секунду передо мной осталась лишь очередная бесформенная тень.

Морок. Просто морок.

[Потеря сознания через 15 секунд]

Гонга нет. Где он? Трещина же сказал: первый круг выходит по первому удару. Пятнадцать секунд — и я рухну на эти камни. Тогда Псарям придётся лезть за мной. Если они вообще полезут. А если нет…

[10 секунд]

Гулкий удар наконец прокатился сквозь толщу Мглы. Приглушённый, глухой, но узнаваемый. Гонг.

Я рванул наверх, к берегу, туда, где остался чистый воздух. Ноги слушались плохо, двигались через силу, точно я брёл по дну реки с тяжеленными гирями на лодыжках. Мысли путались. Перед глазами плыло, но ступни чувствовали: камень уходит вверх. Значит, направление верное.

Мгла начала редеть. Лиловая пелена посветлела, стала прозрачнее. Сквозь неё пробился тусклый серый свет, который после кромешной мути казался нестерпимо ярким.

Голова вынырнула на поверхность, и я жадно глотнул воздух без привкуса золы. Горло обожгло, на глаза навернулись слёзы.

— Давайте, вылезайте, мясо! — долетел сверху хриплый окрик Трещины. — Шевелите ногами, пока они у вас ещё есть!

Я тяжело поднимался ступенька за ступенькой. Рядом из Мглы выныривали другие. Пять, шесть голов — мокрые от липкого налёта, с безумными глазами и разинутыми ртами. Один парень выбрался на четвереньках и его тут же вывернуло наизнанку у самого края площадки. Другой шёл ровно, но его лицо было белым как мел, а руки тряслись так сильно, что он не мог сжать пальцы. Третий просто осел на ступенях, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом, пока Псарь с руганью не дёрнул его за воротник.

Первый круг. Вышли все. Или почти все — я не считал, было не до того.

Добравшись до площадки, я остановился. Грудь ходила ходуном. Воздух проталкивался в лёгкие с трудом, словно внутри ещё клубилась Мгла, не желая уходить. Зато я стоял на своих двоих, в твёрдом уме и без обмороков.

Донёсся второй удар гонга. Следующая партия — Черви второго круга, а за ними Крючья. Эти поднимались увереннее и бодрее, но на их лицах читалось то же самое первобытное облегчение: живы, выбрались, хватит.

Репей на меня не кинулся. Значит, виденное в глубине — лишь очередной морок. А моё соседство с Гарем перед спуском, возможно, удержало настоящего Репья на расстоянии. Либо он выжидал более удобного момента, либо в самой Мгле ему было попросту не до того. В любом случае, сегодня обошлось.

Вот только впереди предстояла ночь. Барак, темнота и соседние койки.

Ноги больше не держали. Я опустился на корточки, упёрся ладонями в колени и свесил голову. Мокрый от пота и лиловой слизи острый камень по-прежнему был намертво зажат в правом кулаке.

Вечером барак жил обычной жизнью. Гул голосов, стук мисок, запах похлёбки и въевшегося в стены пота, который никакой ветер уже не вытянет.

Я сидел на койке и ел ту же жидкую похлёбку, что и остальные. Ложка, миска, кусок хлеба. Никакого мяса, никаких надбавок. Сегодня я был как все, и это правильно.

Несколько старожилов и Крючья ели мясо. Жевали демонстративно, с причмокиванием — как те, кто хочет, чтобы остальные видели и помнили разницу. Нормальная, привычная стайная механика.

Я ловил на себе взгляды. Короткие и скользящие, словно прикосновения. Кто-то смотрел в упор и тут же отводил глаза, стоило мне поднять голову. Кто-то шептался, наклонившись к соседу, и замолкал, как только я поворачивался. Ожидаемая реакция после случившегося в загонах: Падаль опять выделился, Падаль опять получит своё. Падаль, Падаль, Падаль.

Репей сидел на своей койке в дальнем конце барака. Ел молча, сосредоточенно, подняв миску к самому лицу. Вокруг него устроились трое Червей: двое новеньких и один знакомый. Сидели кучкой, плечо к плечу, и переговаривались так тихо, что губы едва шевелились.

Наблюдал за ними краем глаза, не поворачивая головы.

Репей втолковывал что-то рыжему Червю справа от себя. Тот слушал, кивал, а затем покачал головой — коротко, но отчётливо. «Нет». Репей продолжил говорить. Голос чуть повысился, и я уловил напористую, убеждающую интонацию. Рыжий вновь мотнул головой, встал, забрал миску и отсел на две койки дальше.

Чуть позже тощий Червь с длинным носом подошёл к другому, сидевшему у стены. Наклонился, зашептал. Бросил на меня быстрый взгляд, затем ещё один. Жилистый парень с обветренным лицом выслушал его, пожал плечами и ответил чем-то коротким. Тощий помялся и вернулся на место.

Я макнул хлеб в остатки бульона и отправил в рот.

Волна спадала. Напряжение, поднявшееся днём после слов Пепельника, освобождения от работ и отдельного пайка, так и не набрало критической массы. Репей пытался раскачать толпу, но люди отлично помнили яму на трое суток, сорок ударов плетью для двоих и неделю на навозе для остальных. Рыжая тогда никого не пожалела, и этот урок въелся под кожу крепче, чем уговоры Репья.

Но это не значило, что опасность миновала. Двое-трое самых злых, тупых или отчаянных могли полезть и без одобрения стаи. Личная месть не требует голосования. Репью достаточно подговорить всего одного, и этого хватит для ножа под ребро в темноте. Однако массовой облавы, как в ту первую ночь, сегодня, скорее всего, не предвиделось — градус накала не тот. Большинство предпочтёт просто выспаться.

Я доел, сполоснул посуду в бочке у входа, вытер руки о штаны и вернулся к себе. Сел, стянул рубаху, осмотрел рёбра: уже не болят, если не давить. Натянул ткань обратно, лёг и подтянул одеяло до подбородка.

Барак негромко гудел. Кто-то чинил обмотку на ноге, кто-то точил заточку о камень, кто-то бубнил соседу очередную байку.

Дверь с грохотом распахнулась, и этот гул мгновенно оборвался.

Горб и Хруст вошли вместе, как всегда плечо к плечу. Сутулый Горб с лисьей мордой шёл чуть впереди, цепко обегая взглядом барак, словно пересчитывая головы. Хруст замер у дверного косяка. Челюсть громко щёлкнула.

— Слушать сюда, — бросил Горб. Негромко, но в помещении стояла такая тишина, что и шёпот бы отскочил от противоположной стены. — Сегодня ночь тихая. Кто не понял — объясню. Под дверью дежурит Псарь. Всю ночь, до самого рассвета. Если кто-то решит, что он умнее остальных, и полезет в гости, наказание будет жёстче прежнего. Намного жёстче. И это не мои слова.

— Приказ Руки, — веско добавил Хруст; его челюсть снова хрустнула. — Новое мясо не трогать. Всем ясно?

Тишина. Затем раздалось нестройное бормотание, голоса наползали друг на друга:

— Ясно… Да, ясно… Поняли…

Горб обвёл барак ещё одним долгим взглядом. На секунду задержался на мне, затем чуть дольше — на Репье. Развернулся и вышел. Хруст постоял в дверях, посмотрел на ближайшую лампу, бросил взгляд на дальнюю.

— Отбой, — коротко скомандовал он.

Я лежал и смотрел в потолок. Приказ Руки. Пепельник не просто выделил два дня на дрейка, он ещё и прикрыл мне спину. Сломанный Червь — бесполезный Червь, а Пепельнику не терпелось увидеть, чем закончится мой эксперимент.

Впрочем, какая разница? Защита есть защита, и сегодня можно будет спать чуть спокойнее.

Дежурный Псарь задул одну за другой три лампы. Барак погрузился во тьму.

Я лежал на спине, сжимая в правой руке острый скол камня. Глаза смотрели в потолок. Темнота не была кромешной: сквозь щели в досках сочился серый свет, выхватывая тусклые полосы потолочных балок.

Шёпот начался почти сразу. Тихий, осторожный, тянущийся с дальнего конца помещения. Слов не разобрать — лишь шипящие согласные да повисающие паузы. Кто-то тяжело заворочался, заставив скрипнуть доски. Раздался ещё один голос, уже ближе. Совсем тихий, буквально в пару слов.

Затем всё стихло. И снова шёпот, но уже слабее и ленивее, как бывает у людей, проваливающихся в сон на полуслове.

Лежал и прислушивался. Камень в руке, колени чуть согнуты, одеяло натянуто на грудь. Ловил каждый звук: шарканье, кашель, скрип, тяжёлый вздох. Ждал шагов, направленных не в сторону отхожего места, а к моей койке. Ждал чужого приближающегося дыхания.

Никто не пришёл.

Барак затих по-настоящему. Тяжело и плотно. Так затихает место, где тридцать измотанных тел наконец-то получают право на сон. Храп, сопение, невнятное бормотание сквозь зубы. Привычные звуки обычной ночи.

Уснуть удалось не сразу. Я долго лежал, прокручивая в голове минувший день. Клетка Грозового, янтарный глаз, системные цифры. Мгла, крадущиеся тени и дракон в цепях, которого там не могло быть. Лицо Репья, растворившееся под ударом, потому что оказалось лишь мороком. Слова Горба о Пепельнике, который метит своих. Взгляд Гаря — ничего не обещающий, но и не отвергающий.

Сон навалился незаметно. Только что я лежал и думал, а в следующее мгновение уже видел небо.

Огромное, серое, низкое — как и всегда в этих краях. Но сейчас в нём двигались тени. Большие, крылатые, они скользили сквозь рваные облака, то появляясь, то снова исчезая. Воздух вибрировал и гудел от тяжёлых мерных взмахов. Летящие драконы. Один прошёл совсем низко: я разглядел блеснувшую в тусклом свете чешую и колоссальный размах крыльев, под которыми легко поместился бы весь наш барак. Другой кружил выше, волоча за собой след, похожий на грозовую тучу.

Они летали. Просто летали.

И последнее, что мелькнуло перед тем, как сон окончательно растаял, была мысль. Простая и ясная, как родниковая вода.

А ведь я ещё ни разу не видел здесь парящего в небе дракона. Ни одного. Ни над самим лагерем, ни над горным хребтом, ни в облачной выси. Только в клетках, на тяжёлых цепях, уткнувшихся мордой в пол, со сломанными крыльями и обречёнными, потухшими глазами.

Ни одного в небе.

А так хотелось бы увидеть.