Укротитель Драконов

Глава 23

Три дня в Лекарьской.

Тело лежало на жёсткой койке, слабое и пустое, как бурдюк, из которого выпустили воздух. Мышцы подрагивали при каждом движении. Даже сесть стоило усилий, от которых темнело в глазах. Костяник приходил дважды в день, щупал шею, заглядывал в зрачки, ронял что-нибудь вроде «живой ещё, и то ладно» и уходил к своим ступкам.

Я занимался одним. Техника, которую мужик дал, работала. Вдох, полная грудь, впустить всё целиком, до последней детали. Выдох через зубы, длинный, медленный, и с выдохом отпустить хватку. Память остаётся, а сила, с которой она держит тебя за горло, уходит.

Колька ушёл первым. На второй день, утром, лёжа на спине и глядя в потолок с пятном сырости, я впустил его в последний раз. Пруд, лёд, валенки, красный нос. «Серый, пошли!» Хруст, всплеск, мокрая варежка — впустил целиком и выдохнул, долго, через сжатые зубы, пока живот не прижался к хребту и в лёгких не осталось ничего. Колька остался. Восьмилетний пацан с горящими глазами, который нашёл нору на том берегу. Он остался, а тридцать два года вины за то, что стоял и не пошёл, выдохнулись с воздухом и не вернулись.

Потом взялся за Аррена.

Его боль лежала рядом, в том же месте под рёбрами, и была другой. Чужой по форме, но знакомой по весу. Мать на серебристом дрейке. Небо. Тело в воздухе, закрутившееся, как сломанный лист. Восьмилетний мальчик на обзорной площадке, который смотрел и не понимал — удар о скалы, которого не слышал, но от которого дрогнула гора.

Вдох. Впустить. Площадку, ветер, серебристую чешую в небе, момент, когда всё пошло не так. Восьмилетние глаза, в которых мир переломился надвое. Выдох длинный и ровный.

Потом яйца — три ритуала. Первое, тёплое и гудящее, под ладонями тринадцатилетнего Аррена, и тишина в ответ. Второе, через год, и та же пустота. Шаманка, качающая головой. «Не твоё, мальчик.» Третье, последнее: тишина, отведённые глаза, замолкающие разговоры. Ясень, избегающий его взгляда.

Вдох. Выдох.

К вечеру второго дня я лежал пустой и лёгкий. Пробка под рёбрами, которая сидела там неделями, стала тоньше. Я чувствовал её, но она больше не давила на каждый вдох, не упиралась в диафрагму каменным кулаком.

На третий день я мог ходить медленно, держась за стену. Костяник заставил съесть миску каши с жёлтым горцем и выпить двойную Горечь. Тело приняло без судорог, только жар прокатился по рёбрам и ушёл.

Вечером в дверь Лекарьской постучали. Скрип петель, и в проёме появился Трещина.

Старик окинул меня взглядом. Я сидел на койке, ноги на полу, руки на коленях. Рубаха мокрая от пота, но спина прямая.

— Слышал, ты тут корни рвал, — сказал Трещина.

Я посмотрел на него.

— Костяник показал. Технику.

— Знаю, какую. — Трещина прошёл внутрь, привычно переваливаясь на кривых ногах. Сел на табурет напротив. — Отпускание. Старая штука. Думал, только Руки её ещё помнят, да и те через раз. А ты, значит, за три дня.

Он пожевал дёснами.

— Червям я про неё не рассказываю. Без толку. Скажешь им: впусти боль и выдохни, они посмотрят как на дурака. Подумают, мол, хрень, мол, зачем мне это, мол, лучше ещё круг пробежать. Сути не ухватят. Гарь делал. И те двое, что с ним на охоту ушли. Больше никто из последних выводков не потянул.

Помолчал.

— Ладно. Вставай. Пелена ждёт.

Я посмотрел на Костяника. Лекарь стоял у верстака, вытирая руки о передник. Встретил мой взгляд и кивнул коротко.

— Иди. Тянуть нечего. Тело у тебя застряло между стадиями. Прорыв начался и не закончился, кости наполовину перестроились, кровь наполовину загустела. Если сейчас не дожмёшь, может так и остаться. Неделя, две, и тело привыкнет к этому половинчатому состоянию, закостенеет в нём навсегда. Ни назад, ни вперёд. И нянчиться тут с тобой никто не станет, Падаль. Койка нужна.

— Понял, — сказал я и встал.

Ноги держали, но шатало.

Трещина развернулся к двери.

Площадка для купания выглядела как всегда. Каменный уступ, мокрый и скользкий от маслянистого налёта. Лиловая масса внизу, медленно дышащая, выпускающая языки к кромке. Строй Червей, серые фигуры на фоне серого камня.

Я увидел Репья сразу.

Парень стоял в первой шеренге, по центру. Руки скрещены на груди, подбородок чуть задран, плечи развёрнуты. Поза, которую я видел у Гаря каждый день на протяжении месяца. Копия, снятая неопытной рукой: слишком напряжённые плечи, слишком задранный подбородок. Гарь носил это на себе естественно. Репей надел, как чужую куртку.

Рядом с ним, чуть левее, стоял коренастый с квадратной челюстью. Имени я не знал, из старожилов, круг третий или на подходе к нему. Смотрел перед собой тяжёлым, неподвижным взглядом. По другую сторону строя, ближе к краю, видимо ещё один претендент на пустое место Гаря. Жилистый, длиннорукий, с рваным ухом. Тоже встал чуть впереди остальных, чуть шире расставил ноги.

Стая без вожака. Три кандидата, прощупывающих друг друга и строй.

Трещина подвёл меня к левому краю шеренги. Кто-то из Червей повернул голову. Шёпот прошёл по строю, как ветерок по траве.

— … опять его притащили…

— … на прорыве-то застрял, видал? Окостенел, говорят, в Пелене…

— … обычно из пробки не выбираются. Был один на южном, месяц лежал, потом списали…

Я встал в строй. Ноги гудели. Заточка за поясом. Шило оказался справа, на полшага позади. Покосился на меня, кивнул быстро и отвернулся.

Тихоня стояла через двоих. Смотрела перед собой.

Трещина вышел на кромку, постоял спиной к строю, глядя на Мглу. Повернулся.

— Четыре гонга, — сказал он. — Как тогда. Первый круг выходит на первый. Второй на второй. Третий на третий. Четвёртый, — выцветшие глаза нашли меня, — для тебя, Падаль. Задача та же. Пробить пробку и прорваться. Если усвоил то, что Костяник вбивал тебе три дня, должно пройти ровно. Тело готово, осталось головешке догнать.

Он обвёл строй взглядом.

— Закалённый, для тех, кто не понимает, это первая настоящая ступень. Тяжёлая. Больная. Но по сравнению с прорывом на Всадника она как подъём на холм рядом с подъёмом на хребет. Если из вас, обмылков, хоть один когда-нибудь Всадником станет, повезёт вашему выводку. Так что не скулить. Сегодня все стоят на полглотка дольше положенного. Падаль стоит почти на глоток сверху.

Я сглотнул. Это пять минут сверх нормы. При том, что норма для моего круга, три минуты, уже выворачивала наизнанку. Значит, восемь минут в Пелене. С недозавершённым прорывом, после трёх дней на койке.

Внутри всё стянулось. Холод прошёл по рёбрам, и мышцы живота сжались сами, рефлекторно, как перед ударом.

Молчи и дыши.

Черви зашевелились. Шёпот стал громче.

— Полглотка сверху? С какого…

— Трещина совсем озверел. На прошлой неделе четверых блевать вытаскивали, а теперь ещё дольше…

— Да ладно тебе, стой и молчи. А вон Репей-то, гляди, встал как главный. Посмотрим, простоит ли он свои лишние полглотка или обратно на карачках выползет.

Репей дёрнул шеей. Быстро, чуть заметно, как лошадь, которую укусил слепень. Челюсти сжались.

Трещина взял колотушку и пошёл к гонгу.

Гонг ударил.

Строй качнулся и двинулся вниз. Камень под босыми ступнями мокрый, скользкий от налёта. Первый шаг, второй. Лиловая масса внизу дышала, выпускала языки к ногам.

По щиколотку. Тёплое, вязкое, как густой кисель. Кожу обожгло покалыванием, знакомым и привычным.

По колено. Тяжесть навалилась на бёдра, и я перехватил дыхание. Вдох носом, живот вперёд. Пауза. Выдох через зубы, живот к хребту. Стержень в солнечном сплетении, горячий и плотный.

По грудь. Пелена сжала рёбра, и лёгкие заработали тяжелее, проталкивая воздух через горький слой, который заполнял всё вокруг.

Макушка ушла под поверхность.

Мир погас. Небо, камень, строй, голоса, всё отрезало разом, будто ладонью прикрыли уши и глаза одновременно. Осталась лиловая муть, давление на череп и гул из глубины. Низкий, утробный, вибрирующий в костях и в камне под ногами. Кто-то огромный ворочался там, внизу, в самой толще, и каждое его движение отдавалось дрожью, которая поднималась по ступням и уходила в позвоночник.

Вдох. Пауза. Выдох.

Я ждал.

Ждал мать Аррена на серебристом дрейке. Ждал Кольку с красным носом. Ждал Репья с ножом, который мерещился при каждом погружении последний месяц. Ждал голосов, шёпота, тёмных фигур на периферии.

Ничего.

Пелена гудела и давила. Тошнота подкатывала волнами. Комок под рёбрами пульсировал вяло, без прежней силы, но кошмаров не было. Тени мелькали на краю зрения, безликие контуры, и таяли, стоило скосить глаза. Ни одна не приближалась, ни одна не заговорила.

Запах горечи стал другим. Раньше чувствовал его носом, как чувствуют дым или краску. Сейчас горечь шла отовсюду. Через кожу, через закрытые веки, через ногти и зубы. Каждая пора впитывала её, и тело отзывалось на впитывание тяжестью в мышцах, как после многочасовой работы.

Вдох. Пауза. Выдох.

Прикрыл глаза на секунду. Собрал внимание в точку, в стержень под рёбрами, почувствовал его и тут же открыл. Правило Гаря: не закрывать глаза во Мгле — секунду можно, больше нельзя.

Стоял, дышали время тянулось, как сама Пелена. Гонга не было.

[Контроль: стабильный]

[Ментальная целостность: высокая]

[Блокирующий фактор: не обнаружен]

На периферии, далеко, за пределами видимости, что-то тянулось ко мне. Я чувствовал это, как чувствуешь чей-то взгляд в спину. Шёпот, похожий на движение пальцев по стеклу. Руки из темноты, протянутые и не дотягивающиеся. Мгла пробовала, искала крючки, за которые можно ухватиться, и не находила. За три дня на койке в Лекарской я выдернул их из себя, один за другим. Колька. Мать Аррена. Яйца. Вина. Стыд. Каждый крючок, за который она цеплялась раньше, ушёл с выдохом. Память осталась, а острия больше не было.

Сознание работало ровно. Яснее, чем в любое из прежних погружений. Будто протёр окно, через которое смотрел на мир, и грязь, которая копилась годами, слезла.

Первый гонг далёкий и глухой. Дольше обычного, Трещина не соврал.

Я стоял.

Из глубины поднялся рык от которого камень под ногами завибрировал крупной дрожью. Земля загудела, и гул пошёл вверх, через подошвы. Что-то ворочалось в самом низу, что-то неохватное, и оно будто злилось. Будто пробовало стены клетки, в которых спало, и стены держали, но дрожали.

[Контроль: стабильный]

[Сердечный ритм: повышен, в пределах допустимого]

Сердце колотилось, но голова оставалась чистой.

Второй гонг.

Я сделал шаг вперёд.

Не потому, что тянуло, голос звал или тень манила, а просто решил своей волей. Один шаг глубже по мокрому камню, который уходил вниз, в лиловую толщу.

Ещё шаг.

Повернул голову вправо медленно и спокойно. Тени мелькнули и растворились. Повернул влево. То же самое. Где-то на краю слуха прорезались звуки из другой жизни. Автомобильный гудок. Лязг железной двери. Волчий вой за сеткой вольера. Рык тигра, глухой и низкий, и скрежет когтей по бетону. Привычные звуки, привычные запахи, двадцать лет среди клеток и загонов. Морок, и морок дешёвый. Мгла перебирала содержимое памяти, как ребёнок перебирает игрушки в коробке, и ни одна не цепляла.

Я смотрел в лиловую муть и вдруг понял, что вижу дальше.

Раньше видимость обрывалась в метре от лица. Стена из серо-лилового тумана, за которой ничего. Сейчас стена отодвинулась. Полтора метра. Два. Контуры камней на дне проступали из мути. Я видел трещину в породе, видел наплыв лишайника у основания валуна.

Мгла расступалась.

Мглоходы. Люди с серой кожей и мутными глазами, которые неделями живут в Пелене. Если они проводят здесь столько времени, значит, видят в ней куда больше, чем эти два метра. Драконы ныряют во Мглу и охотятся, значит, для них она прозрачна, или почти прозрачна, или прозрачна по-другому. Пелена одна, а тех, кто в ней находится, много, и каждый видит её по-своему. Каждый слышит своё, чувствует своё, и глубина, на которую можешь заглянуть, зависит от того, что несёшь внутри.

Третий гонг.

Я остался один. Если остальные вышли. Если кого-то не пришлось вытаскивать Псарям.

[До потери сознания: 120 секунд]

[Контроль: стабильный]

[Вероятность увеличения лимита: значительная]

Минута. Сердце стучало ровно и гулко. Дыхание по Гарю шло на автомате, тело помнило ритм. Ещё шаг вперёд. Камень под ногой скользнул, я перенёс вес и устоял.

Пелена вокруг перестала давить так, как давила раньше. Давление никуда не делось, оно было везде, в каждом кубическом сантиметре лиловой массы, но тело принимало его иначе. Как принимает воду пловец, который перестал бороться с течением.

Образы из прошлой жизни всплыли сами. Последние минуты. Вольер. Лев, придавленный к полу, с пеной на губах. И мужик, стоящий с ружьём в руках. Красное лицо, расширенные зрачки, перегар через два метра. «Не подходи. Убью. Не подходи.»

Морок.

Фигура стояла в трёх шагах. Ружьё в вытянутых руках, ствол направлен мне в грудь. Геннадий, дрессировщик, бывший хозяин льва. Лицо расплывалось, но голос точный и настоящий, с тем самым хрипом от дешёвых сигарет.

— Застрелю. Не лезь. Мой зверь. Мой.

Я сделал шаг к нему.

— Слышишь? Застрелю, сказал!

Ещё шаг. Ещё. Ружьё в руках призрака дрожало. Лицо расплывалось сильнее, теряя контуры, превращаясь в лиловое пятно с дырами вместо глаз.

Я протянул руку и коснулся ствола. Пальцы прошли сквозь холодный воздух. Геннадий растёкся по Пелене, как чернильная клякса по мокрой бумаге, и исчез.

[До потери сознания: 50 секунд]

[Пересчёт… ]

[До потери сознания: 80 секунд]

[Контроль: стабильный]

Ноги онемели от колен и ниже. Я опустился на валун, плоский, будто кто-то оставил его здесь для этого. Сел, упёрся ладонями в колени и дышал. Горечь входила с каждым вдохом и выходила с каждым выдохом, и тело работало с ней, перерабатывало, пропускало через кровь и дальше.

Комок под рёбрами пульсировал сильнее и чаще. Жар шёл от него волнами, расходился по грудной клетке.

[Прорыв: инициация]

[Физическая готовность: 99 %]

[Ментальная готовность: 99 %]

Четвёртый гонг. Мой малёкий, едва различимый через толщу Пелены.

Я мог сидеть ещё. Пятьдесят секунд, тело справлялось, голова работала, и Мгла вокруг больше не казалась врагом. Она была средой, как вода для ныряльщика или лес для зверя. Данность, с которой можно работать.

Мгла входила в меня через нос, через глаза, через каждую пору. И вдруг снизу, из самых ступней, поднялось что-то новое. Горячая волна ударила вверх по ногам, через бёдра, живот и врезалась в комок под рёбрами.

Пробка лопнула.

Меня скрутило. Спина выгнулась, руки соскользнули с коленей, и я повалился с валуна на мокрый камень. Тело выкручивало, каждую кость, каждый пучок мышечных волокон, от пальцев ног до челюсти. Жар залил внутренности и всё, через что проходил — менялось. Уплотнялось, перестраивалось и становилось другим. Кости трещали мелко и сухо. Мышцы скручивало жгутами, отпускало и скручивало снова. Кожа горела изнутри.

Пять секунд. Десять. Глаза открыты, зубы стиснуты, но сознание держалось. Я просто ждал.

Чьи-то руки схватили сзади.

Рывок, пальцы впились под мышки, потянули по камню. Я дёрнулся, вырвался и развернулся на четвереньках.

Двое Псарей стояли надо мной в Пелене. И я увидел их по-другому, не как раньше. Глаза Псарей светились желтоватым отблеском, будто за зрачками горела свечка. Кожа на лицах казалась плотнее и грубее, как у людей, которые провели на морозе много часов. Тела были другими в Мгле — плотнее и тяжелее, как предметы под водой выглядят иначе, чем на воздухе.

Я смотрел на них. Они смотрели на меня.

Мгла между нами была тоньше. Я видел их лица, каждую складку, каждый шрам. Видел, как один чуть прищурился, оценивая.

— Сам, — сказал я. Голос вышел хриплым.

Псари переглянулись. Один кивнул, мотнул головой в сторону берега. Пошли.

Я встал. Колени тряслись, ступни были ватными, но ноги держали. Пошёл за ними. Спины Псарей впереди, широкие, в кожаных куртках с нашивками. Каменное дно уходило вверх, Мгла редела с каждым шагом.

[До потери сознания: 30 секунд]

Далеко ушёл. Пока сидел на камне, пока скручивало, пока разворачивался. Шагов двадцать до кромки, может больше.

[До потери сознания: 25 секунд]

Лиловое светлело. Силуэты камней по сторонам обретали цвет, серый и бурый. Воздух становился холоднее и суше.

Сердце заколотилось и тошнота подкатила к горлу комом. Боль ударила в виски, как если бы череп сжали в тисках. Переборщил. Сидел слишком долго, шёл слишком далеко, и теперь тело считало последние секунды.

[До потери сознания: 15 секунд]

Серый свет ударил по глазам так, будто кто-то направил фонарь в лицо. Я вышел из Пелены.

Площадка. Камень, мокрый от конденсата. Тела на камнях. Десятки. Кто-то лежал на боку, скрючившись, и его трясло. Кого-то Псари переворачивали на живот, и тот блевал жёлчью на серый камень. Кого-то уже уносили к лестнице на двух палках, как на носилках. Кто-то сидел, обхватив колени, раскачиваясь и мыча.

Полглотка сверху. Вот, что это значит.

[Контроль: стабильный]

[Потеря сознания: сброс]

[Рекомендация: немедленный отдых]

[ПРОРЫВ ЗАВЕРШЁН]

[Стадия: ЗАКАЛЁННЫЙ]

[Круг: 1-й — «Первый вдох»]

[Время во Мгле: 5–8 минут (базовое)]

[Физические изменения: уплотнение лёгких, замедление пульса, начало пепельного оттенка кожи]

[Устойчивость к горной болезни: активирована]

[Разблокировано:]

[— Сканирование: улучшенная точность для I–II рангов]

[— Чтение языка тела: расширенная интерпретация стихийных подвидов]

[— Методы воздействия: доступ к протоколам для III ранга (базовый)]

[— Прогресс Связи: расчёт ускорен на 15 % за счёт стабилизации ментального поля]

[— Магазин воспоминаний: +15 очков за прорыв (итого: 49)]

Я вышел за Псарями на сухой камень. Тело мокрое. Горечь в воздухе повсюду, густая, как после дождя.

Трещина стоял у гонга, скрестив руки и смотрел. Черви, которые справились с сегодняшним купанием, стояли или сидели кучками. Их было мало — остальные лежали.

Репей лежал на боку у кромки. Его трясло, и он блевал, сжимая руками живот. Челюсти ходили ходуном, и между спазмами парень хватал воздух ртом, как рыба.

Коренастый с квадратной челюстью, тот, что стоял в строю вторым претендентом, лежал на спине и не двигался. Грудь поднималась и опускалась, но глаза были закрыты.

— Этого к Костянику, — Трещина ткнул пальцем в коренастого. — И этого тоже. И вон того, у стены.

Псари двинулись. Трещина дошёл до меня. Остановился. Выцветшие глаза прошлись по лицу, по ногам, на которых я стоял сам.

Уголок сухих губ дёрнулся.

— Прорвался.

— Да. Мог бы дольше стоять.

Трещина посмотрел на меня долго, секунды четыре. Кивнул.

— Хорошо. Это хорошо. Можешь сам идти?

— Могу.

Старик развернулся и пошёл к следующему лежащему телу.

Я мог идти, но стоять уже тяжело. Просто опустился на камень и сел. Ноги вытянул, руки на колени. Псари вокруг занимались Червями, переворачивали, проверяли, командовали «встать» или «лежать», тащили тех, кто сам подняться не мог.

Я сидел и смотрел на Мглу.

Лиловая масса дышала внизу. Языки тянулись к кромке, облизывали камень и отползали. Привычная картина, но сегодня впервые я глядел на неё и не чувствовал ни страха, ни тревоги. Давление в груди ушло. Пробка ушла. Осталось ровное понимание того, что Пелена и я можем сотрудничать.

Костяник говорил в первый день, давно, когда всё только начиналось: ищи возможность для лишних купаний, если тело позволяет. Тогда это звучало безумием. Сейчас звучало как план. Приходить сюда, когда есть время — погружаться глубже, стоять дольше. Тело на первом круге Закалённого, впереди ещё четыре, и каждый сделает кости крепче, кровь гуще, лёгкие шире. Каждый приблизит к порогу, за которым можно установить Связь с Искрой.

Мгла дышала. Я сидел на мокром камне и дышал вместе с ней.

Вечером барак выглядел как лазарет после боя.

Половина коек занята телами, которые лежали на боку или на спине и не двигались. Кто-то дрожал под тонким одеялом, кто-то тихо стонал. Миски с кашей стояли на полу нетронутые, каша остывала и покрывалась плёнкой. Запах Горечи и рвоты висел в воздухе.

Репья в бараке не было. У Костяника, видимо.

Я сидел на койке и ел медленно, без удовольствия. Каша была как всегда, серая, водянистая, с привкусом ячменя и золы. Аппетит после прорыва почти пропал, тело требовало покоя, а не еды, но я знал, что нужно есть. После любой перестройки организм требует строительного материала, и если не дать его сейчас, завтра будет хуже.

Шило лежал на соседней койке. Бледный, губы серые, руки обхватили живот. Его потряхивало, и он дышал ртом, короткими и частыми глотками.

— Эй. Шило.

Глаза открылись — мутные и воспалённые.

— Туго было?

Кивок еле заметный, больше похожий на судорогу.

— Когда будут силы, подойди. Научу кое-чему, легче будет стоять.

Ещё кивок. Глаза закрылись.

Я доел кашу и поставил миску на пол.

Дверь барака ударилась о стену.

Холодный воздух хлынул внутрь, и с ним вошли люди. Первыми два Псаря, за ними Трещина, а за Трещиной, неторопливо, заложив руки за спину, Пепельник. Темная кожа, пепельные волосы до плеч, красные глаза, которые в свете масляных ламп казались тёмными провалами.

— Встали! — рявкнул Псарь. — Построение!

Барак зашевелился. Те, кто мог, сползали с коек и вставали вдоль прохода. Те, кто не мог, пытались. Один парень, длиннорукий, с рваным ухом, поднялся на колени и тут же завалился обратно. Псарь дёрнул его за ворот, поставил на ноги, отпустил. Парень качнулся, но устоял.

Строй получился кривой и жалкий. Бледные лица, ввалившиеся глаза, трясущиеся руки. Миски с кашей остались на полу, кто-то наступил в свою и не заметил.

Пепельник стоял у входа и молчал. Руки за спиной, подбородок чуть опущен, взгляд скользил по лицам. Задержался на мне секунду, две и пошёл дальше.

Потом двинулся вдоль строя медленно, шаг за шагом, разглядывая каждого. Сапоги стучали по доскам пола. Больше никаких звуков. Даже стонавшие замолкли.

— Сегодня, — сказал Пепельник тихо, и тишина в бараке стала такой, что слышно каждый слог, — Трещина рискнул. Прислушался к моей рекомендации, которую я давал не первый месяц. Увеличил время погружений сверх установленного предела.

Он остановился. Повернулся к строю.

— Трое сдохли сегодня.

Трещина, стоявший у двери, произнёс имена ровно и без паузы между ними.

— Бычок. Тонкий. Скрип.

Лицо старика было каменным, но видел, как дёрнулось веко.

Пепельник кивнул.

— Необходимая мера. Клан не может кормить бесполезное мясо. Рабов и обслуги у нас достаточно. Черви нужны для одного: чтобы становиться Крючьями. Кто не может, тот занимает место того, кто может. Поэтому время купаний будет расти. Смертей станет больше. И прорывов станет больше. Сегодня на Закалённого прорвались трое.

Он посмотрел на Трещину. Старик назвал:

— Горбач. Сивый. Падаль.

Горбач, крепкий парень из средних коек, с перебитым носом, стоял, опустив глаза. Сивый, худой, с ранней сединой на висках, кивнул сам себе. Я стоял и молчал.

Пепельник снова посмотрел на меня дольше, чем на остальных. Потом продолжил.

— Завтра начинаются ритуалы. Каждому Закалённому выдаётся виверна. Молодая, дикая. Месяц на то, чтобы сломать её. Использовать установленные Кланом методы. Кнут. Голод. Боль. Лишения. Страх. Без самодеятельности. Без изобретения того, что изобретать не нужно.

Голос ровный и негромкий.

— Месяц это много. Хороший Псарь справляется за неделю. Отличный за три дня. У вас месяц. Докажите, что вы не бесполезны, и тогда вас допустят к Железной Ночи. После неё вы станете Крючьями. Затем охота, как ваши лучшие, которые ушли на днях. А затем…

Мужчина замолчал. Обвёл строй взглядом от одного лица к другому.

— Все дороги открыты. Вы становитесь членами Клана Железной Узды.

Он произнёс это так, как произносят имя бога — с весом и гордостью, которая шла изнутри и не нуждалась в усилении голосом.

Кивнул. Развернулся и вышел. Псари за ним.

Дверь закрылась.

Тишина.

Черви стояли и смотрели на троих, чьи имена назвали. Горбач, Сивый, я. Кто-то с завистью, кто-то с пустым, измотанным безразличием. Строй начал расползаться. Люди садились на койки, ложились, подбирали с пола миски.

Я сел.

Сломать виверну. Методы Клана. Кнут, голод, боль, лишения, страх. Без самодеятельности.

Радость от прорыва, которая ещё минуту назад грела где-то под рёбрами, погасла. Будто её и не было.

Тихоня подошла, встала рядом с койкой и посмотрела на меня. Лицо спокойное, как всегда, но глаза блестели в свете лампы.

— Поздравляю, — сказала тихо.

И ушла.

Я смотрел ей в спину и думал о другом.

Трещина не ушёл. Старик стоял у двери, сгорбленный, в бронированной коже, и ждал, пока Черви рассядутся. Когда шевеление утихло, он заговорил.

— Новые времена в Клане. Столица давит на предельные земли, требует больше зверей, больше людей, больше всего. Мгла в любой момент может подняться так, что накроет нижние ярусы. Мглоходы приносят вести из глубин, и вести тяжёлые. Так что мы должны становиться сильнее, быстрее и крепче.

Он выпрямился насколько мог и начал:

— Железо не гнётся.

Голоса подхватили — слабые, хриплые, еле слышные.

— Железо не гнётся…

— Железо не просит.

— … не просит…

— Железо берёт.

— … берёт…

— Стань железом.

— … железом.

Мои губы шевелились. Слова выходили сами, заученные за недели, вбитые в мышечную память рта, но голова была далеко. В клетке с дикой виверной, в которую меня запустят завтра. С кнутом в руке, который я должен буду поднять. С глазами зверя, полными страха, в которые я должен буду смотреть, пока ломаю ему волю.

Нужно что-нибудь придумать. Обязательно.

Трещина кивнул и вышел.

Продолжение: https://author.today/work/571567