Укротитель Драконов

Глава 18

Вода была тёплой и отдавала железом. Я пил маленькими глотками, держа деревянную кружку обеими руками, потому что пальцы до сих пор подрагивали после Мглы. Тело гудело, и в висках пульсировала тупая боль, которая обещала продержаться всю ночь.

Вокруг бочки сгрудились черви. Шило сидел на корточках, привалившись спиной к столбу, и мелко тряс головой, будто пытался вытрясти из ушей воду. Тихоня стояла чуть в стороне, прямая, как всегда, только побелевшие костяшки пальцев на кружке выдавали, чего ей стоило последнее погружение. Хвост лежал на земле, свернувшись калачиком, и его никто не трогал. Гарь пил стоя, мерно и спокойно, как человек, для которого это всё давно стало привычкой.

Никто не разговаривал. После купания всегда так. Мгла выбивает из тебя слова, оставляя только усталость и металлический привкус на зубах. Даже Репей молчал, забившись в свой угол площадки, и жадно хлебал воду, не поднимая глаз.

Я сделал ещё глоток и закрыл глаза. Семьдесят процентов первого круга. Тело менялось, я это чувствовал. Лёгкие работали иначе, грудная клетка раскрывалась глубже, и разреженный воздух низкогорья уже не вызывал одышки. Мышцы подсохли, стали жёстче, будто из них выжали всё лишнее. Даже кожа на ощупь казалась другой, плотнее, грубее. Горечь делала своё дело.

Звук пришёл сверху.

Сначала принял его за обычный шум загонов. Скрежет когтей по камню, лязг железа. Здесь к этому привыкаешь на второй день. Но потом раздался рык, и я открыл глаза.

Рык был другим — густым, раскатистым, с вибрацией, которая отдавалась в рёбрах. Я чувствовал его грудью, как далёкий гром. Следом ударило железо, тяжёлый протяжный гул, словно кто-то саданул кувалдой по решётке, и ещё раз, и ещё — ритмично и яростно.

Шило поднял голову. Гарь перестал пить и посмотрел наверх, в сторону лестницы, ведущей к загонам. Несколько старожилов переглянулись.

Я поставил кружку на край бочки. Драконы в загонах почти никогда не шумели. За все дни, что я провёл здесь, я усвоил эту тишину как один из главных признаков того, что клан делал со зверями. Тишина была результатом, конечным продуктом. Сломанные драконы молчат, иногда кто-нибудь из огрызался, но это быстро проходило, стиралось голодом и кнутом, превращалось в ту же мёртвую тишину.

А сейчас кто-то наверху рвал клетку на части.

Горб появился на краю площадки. Рядом с ним стоял Хруст, и оба смотрели на меня.

— Падаль, — Горб мотнул подбородком в сторону лестницы. — Готов? Пошли.

Я посмотрел на них. Горб держал руки на поясе, лицо лисье, острое, с привычной ленцой. Хруст жевал что-то, челюсть хрустнула, и он сглотнул.

— Что случилось?

— Услышишь по дороге, — сказал Горб. — Двигай.

Я вытер губы, выпрямился и пошёл за ними. Шило провожал меня взглядом, но ничего не сказал. Тихоня чуть повернула голову в мою сторону, и я на секунду поймал её глаза, серьёзные и тёмные. Потом лестница увела меня наверх.

Ступени здесь были шире, чем внизу, стёртые до глянца подошвами. Запах менялся с каждым пролётом: сырость и горечь нижнего яруса уступали место тяжёлому звериному духу загонов — запах означал, что мы поднимаемся к клеткам.

Рык стал громче. Теперь к нему примешивалось что-то ещё, странный треск, как будто воздух рвался по шву. Сухой, резкий и электрический. Волосы на предплечьях встали дыбом, и я почувствовал покалывание на кончиках пальцев, слабое, но отчётливое.

Грозовой?

Мысль мелькнула и тут же споткнулась о то, что я помнил. Утром он лежал мордой в угол. Апатия шестьдесят пять процентов. Гребень прижат, хвост неподвижен, дыхание тяжёлое и ровное. Зверь, который ушёл в себя так глубоко, что казался спящим. Только тот взгляд, что вперился в меня и изучал, а сейчас кто-то крушил прутья с яростью, от которой вибрировали стены лестничного колодца.

Мы вышли на площадку перед загонами. Горб и Хруст шли по бокам, чуть позади, как конвоиры. Или как зрители, которые ведут приговорённого к месту казни и не хотят пропустить представление.

Звук здесь был оглушающим. Рык перекатывался между скальными стенами, усиленный эхом, и к нему добавлялся тот самый треск, только теперь я видел его источник. Вспышки голубые, яркие, как сварочная дуга — мелькали в проёме между клетками, озаряя серый камень стен резкими тенями.

Мы свернули в проход между рядами. Большинство драконов в соседних клетках забились в дальние углы. Мшистая виверна сжалась в комок, накрыв голову крылом. Каменный дрейк прекратил биение лбом о решётку и замер, прижавшись к полу. Даже сломанные чувствовали то, что происходило дальше по коридору, и их забитые, инстинкты кричали одно: прятаться.

Клетка Грозового.

Вокруг неё стояли псари, человек восемь или девять. Стояли на расстоянии, дальше, чем обычно подходили к загонам, и в их позах я читал то, что привык читать за двадцать лет. Напряжённые плечи, вес на задней ноге, готовность отступить. Страх, прикрытый показной расслабленностью. Один из них, молодой, с рассечённой бровью, держал длинный шест-погонялку и пытался просунуть его между прутьями. Наконечник дрожал в его руках.

Дрейк ударил.

Туша метнулась из глубины клетки к решётке, серо-синяя, с гребнем, расправленным во всю ширь, и прутья загудели от удара так, что я почувствовал вибрацию в подошвах. По чешуе пробежали голубые разряды, ярче, чем я видел раньше, настоящие молнии, и с кончиков гребня сорвался электрический выброс. Дуга ударила в шест, прошла по железу, и Псарь отбросил погонялку, тряся обожжённой рукой. Запахло палёным.

Дрейк отпрянул назад, развернулся в тесном пространстве и снова ринулся на прутья. Удар. Лязг. Рык, переходящий в звенящий визг, от которого заложило уши. Ещё разряд, и по ближайшим прутьям заплясали искры, стекая к основанию клетки синеватыми ручейками.

Псари попятились. Молодой прижимал руку к груди и шипел сквозь зубы. Кто-то из старших рявкнул на него, мол, подбери шест, но никто не двинулся ближе.

Грозовой стоял в центре клетки, широко расставив лапы, и дышал, тяжело, с хрипом, бока ходили ходуном. Гребень топорщился, зубцы загнуты назад, и каждый из них светился изнутри, пульсировал ровным голубым огнём. Глаза были открыты и в них горела такая ярость, что я остановился и больше не двигался.

Это был другой зверь. Утренняя апатия и угасание, прижатый гребень и неподвижный хвост, всё это исчезло, будто его никогда не было. Передо мной стоял дрейк, который выбрал драться. Голодный, обезвоженный, запертый в клетке, которая была ему тесна, и всё равно готовый биться до последнего разряда.

Пепельник стоял у дальнего края клетки, чуть в стороне от псарей. Руки сложены на груди, плечо привалено к каменному выступу стены. Спокойный, будто перед ним не бесновался дрейк, способный прожечь человека разрядом насквозь, а происходило что-то скучное и будничное. Красные глаза следили за зверем с тем ленивым вниманием, с каким кот наблюдает за мухой, бьющейся в стекло.

Я подошёл ближе и остановился. Грозовой метнулся к противоположной стене клетки, ударился боком о прутья, развернулся и замер, вздёрнув гребень. Разряды плясали по чешуе мелкой россыпью, затихали, вспыхивали снова. Зверь дышал рвано, с присвистом, и рёбра ходили под шкурой так часто, что я невольно начал считать. Слишком быстро и слишком неровно. Такой ритм долго не протянет.

— Вот он, — сказал Горб за моей спиной.

Пепельник повернул голову. Взгляд скользнул по мне, задержался на лице, и уголок рта дрогнул.

— Интересно, — произнёс мужчина тихо, и в этом слове не было ни капли интереса. — Расскажи мне, Падаль. Что ты с ним сделал?

Грозовой за решёткой ударил хвостом по камню, и по полу клетки разбежались голубые искры.

— Ничего не делал, — сказал я.

Пепельник отлепился от стены и сделал шаг ко мне. Двигался тихо, мягко, как всегда, и этим напоминал одного человека из моей прошлой жизни. Заведующего серпентарием в Ташкентском зоопарке, который ходил среди террариумов с гадюками, как по цветочному саду.

— Ты говорил, что сможешь заставить его есть. Он не ест. Он даже не лежит. Он бьётся о клетку, как бешеный, и расходует последние силы, которых у него и так осталось на полдня. — Пепельник кивнул в сторону дрейка. — Для нас это мелочь, мы подождём. Он в клетке, ему некуда деваться. Ещё немного, и он свалится. Сердце не выдержит, или лёгкие откажут, или просто кончатся силы. Глупая, бессмысленная смерть. И не для нас глупая, Падаль, а для него.

Мужчина помолчал. Грозовой снова бросился на прутья, и лязг железа заглушил его следующие слова. Пепельник переждал, не повысив голоса.

— Так что ты сделал?

Я качнул головой.

— Ничего, кроме того, что обещал. Сидел у решётки. Ел мясо. Давал ему привыкнуть к себе.

— И были какие-то результаты?

Я вспомнил утро. Тот момент, когда дрейк открыл глаз и посмотрел на меня, а Система высветила цифры, которые я до сих пор помнил наизусть. Апатия вниз. Готовность к контакту вверх. Распознавание оператора: да. Вспомнил, как он бросил мне мясо обратно, с рыком, полным презрения и гордости, и как в этом жесте было больше личности, чем во всех людях этого лагеря, вместе взятых.

Говорить об этом было нельзя, потому, что объяснить то, что я видел, без упоминания Системы невозможно, а упоминать Систему значит подписать себе приговор такой, о каком здесь даже не предупреждают. Просто однажды утром тебя не досчитаются в бараке.

Но и молчать совсем я тоже не мог. Совсем молчать означало выглядеть пустым и бесполезным. Мясом, которое пообещало слишком много и не дало ничего.

— Были изменения, — сказал я, подбирая слова осторожно. — Утром он пришёл в себя. Поднял голову, смотрел на меня. Реагировал. Живо реагировал, по-настоящему, впервые за всё время.

Пепельник чуть наклонил голову и слушал.

— А потом вернулись псари. Загремели шестами, зашумели в проходе. И он закрылся мгновенно, как дверь захлопнулась. — Я посмотрел на клетку, где дрейк тяжело осел на задние лапы, набирая воздух для следующего рывка. — Трудно работать, когда вокруг всё время кто-то гремит железом и тычет в него палками.

Пепельник выпрямился. Лицо ровное, гладкое, как камень.

— Ты в Клане Железной Узды, Падаль. Здесь нет тишины. Здесь нет условий, которые тебе понравятся. Здесь есть железо, камень и звери, которых нужно ломать. Если твой способ работает только в тишине и покое, значит, он не работает вовсе. — Он посмотрел на клетку, где Грозовой тяжело кружил, скребя когтями по камню, и голубые отсветы пробегали по его чешуе волнами. — Ты не помог ему, а навредил. Разбередил то, что уже улеглось, и теперь он убивает себя быстрее, чем убил бы голод.

— Был один день, — сказал я. — Уговор был на два.

Пепельник повернулся ко мне. Красные воспалённые глаза смотрели в упор, и в них было то самое выражение, которое я хорошо знал по прошлой жизни. Так смотрит ветеринар, который уже решил усыпить, но из вежливости позволяет хозяину договорить.

— Поздно, — сказал мужчина просто. — Посмотри на него. Он в таком состоянии, что к решётке не подойдёшь на три шага. Ни ты, ни я, ни сам Грохот, если бы спустился. Зверь выбрал биться, и он будет биться, пока сердце не остановится. Сегодня к вечеру, может раньше он умрёт.

Грозовой ударил в прутья грудью, и клетка содрогнулась. По железу пробежали искры, мелкие, слабее, чем минуту назад. Дракон выдыхался. Пепельник это видел, и я это видел.

— Так что вини себя, — продолжил Пепельник, и голос его стал чуть мягче. — Клану он стоил немало, это правда. Грозовые редкость, но я давно понял, что с этой породой каши не сваришь. Себе на уме, гордые, скорее сдохнут, чем согнутся. Разве что Грохот мог с ними сладить, на то он и Глава. Но Грохот сейчас не здесь.

Мужчина замолчал. Тишина между нами длилась несколько секунд. Грозовой в клетке осел на задние лапы, бока раздувались, и дыхание шло со свистом, который мне совсем не нравился.

Потом Пепельник спросил, тихо, глядя мне в глаза:

— Точно больше ничего не было? Ничего, что ты мне не рассказал?

Взгляд пристальный и немигающий. Три чёрные капли под левым глазом, как следы от чернил.

— Нет, — сказал я. — Ничего не было.

Отвёл взгляд и посмотрел на клетку.

Система мигнула на краю зрения, тусклая, привычная россыпь строк.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Грозовой — Взрослый]

[Эмоциональный фон:]

[— Апатия: [█░░░░░░░░░] 4 %]

[— Страх: [░░░░░░░░░░] 1 %]

[— Агрессия: [█████████░] 91 % — активная]

[— Готовность к контакту: [██████░░░░] 58 %]

[Параметр: РАЗУМНАЯ ВОЛЯ]

[— Статус: АКТИВНА — значительный рост]

[— Когнитивная активность: высокая]

[Распознавание оператора: ДА — устойчивое]

Я перечитал дважды. Апатия на нуле. Страх — на нуле. Это я мог объяснить, зверь перешёл из фазы угасания в фазу яростного протеста, выгорел дотла и теперь сжигал последние запасы. Агрессия под потолок, тоже понятно. Он дрался, потому что решил драться, и решение это было окончательным.

Но готовность к контакту — пятьдесят восемь процентов.

Пятьдесят восемь. У зверя, который только что саданул разрядом псаря и бился о прутья с такой силой, что решётка гудела. У зверя, к которому нельзя подойти на три шага. Пятьдесят восемь процентов готовности к контакту. Выше, чем когда-либо. Выше, чем вчера утром, когда он открыл глаз и посмотрел на меня впервые с чем-то, похожим на интерес.

И Разумная Воля выросла значительно. Когнитивная активность — высокая.

Грозовой кружил по клетке, тяжело, с усилием, волоча задние лапы. Гребень пульсировал, разряды слабели, но глаза горели. Он посмотрел в мою сторону, мимоходом, на секунду, тут же отвернулся, и ударил плечом в решётку с другой стороны.

Дракон бесновался. Крушил клетку, рычал, бил током всё, что оказывалось рядом. И при этом был готов к контакту больше, чем когда лежал в углу, сдавшись.

Я не понимал.

Он никого к себе не подпускал. Каждый, кто приближался, получал удар или разряд. Псарь с обожжённой рукой стоял в десяти шагах и больше не лез. Все держались на расстоянии, потому что подходить было самоубийством.

И всё-таки — пятьдесят восемь.

Пепельник отвернулся. Движение плавное, неспешное, будто разговор закончился сам собой и ничего важного в нём не было.

— Ты получил возможность, Падаль. Племенной червь, отвергнутый собственной кровью, и всё равно получил шанс, который здесь никому не дают. — Голос ровный и сухой. — И ты его не использовал. Ничего не показал, ничего не доказал. Зверь бесится хуже прежнего, а ты стоишь и говоришь мне, что сидел рядом и ел мясо.

Мужчина помолчал. Грозовой за решёткой хрипло рыкнул, и по прутьям пробежала слабая голубая искра, уже совсем тусклая.

— Когда мой приказ о неприкосновенности снимется, а это случится сегодня, тебе станет гораздо хуже, чем было. Твои тебя прижмут к земле, и подниматься будет не с чего. — Пепельник чуть повернул голову, показав профиль, три чёрные капли, острый подбородок. — Второго шанса от меня не жди. Ты сказал всё, что мог сказать. Видимо, этого мало.

— Мне нужен ещё один день, — сказал я.

Тишина. Псари вокруг переглянулись. Горб хмыкнул, еле слышно.

— Уговор был на два дня, — продолжил я, и голос звучал ровнее, чем ожидал. — Прошёл один. Как я могу отвечать за результат, если условия изменились? Сегодня утром псари пришли и загремели шестами, зверь откатился. Это не мой провал, а нарушение того, о чём мы договаривались.

Горб шагнул вперёд. Лисье лицо перекосилось, и рука метнулась быстро и коротко, кулак вошёл под рёбра, туда, где диафрагма, и воздух вылетел из лёгких разом.

— Смотри как разговариваешь с Рукой, мясо.

Я согнулся. Колени подогнулись, но устоял, упёрся ладонью в каменный пол, и перед глазами поплыли мутные круги. Боль была тупо и давящей, как будто рёбра вмяли внутрь. Рот открылся, пытаясь поймать воздух, и несколько секунд ничего не получалось, лёгкие отказывались слушаться.

За спиной, в клетке, рык Грозового взорвался с новой силой. Протяжный, заполнивший весь коридор так, что затряслись прутья соседних клеток. Удар тяжёлого тела о железо, ещё один, и треск разряда, осветившего стены на мгновение.

Я слышал это согнутый пополам, и в голове, между болью и нехваткой воздуха, мелькнула мысль: он реагирует на удар, на то, что меня ударили. Реагирует сильнее, чем на шесты и крики псарей.

Просто боль. Я знал, что это такое. Получал и раньше, и в этом мире, и в прошлом. Мне ломали ребро в бараке, и я не кричал. Мне жгли спину на арене, и я не кричал. Эмоции сейчас ни к чему. Эмоции — это то, чего ждёт Горб, чего ждут псари вокруг. Крика, слёз, злости. Чего-нибудь, за что можно зацепиться и додавить.

Я выдохнул через сжатые зубы, как учил Гарь. Три-четыре. Живот к хребту. Воздух пошёл, тонкой струйкой, и с ним вернулась опора. Стержень в солнечном сплетении качнулся, но выстоял.

Разогнулся. Выпрямился, хотя мышцы живота горели и протестовали. Посмотрел на Пепельника. Тот стоял вполоборота и наблюдал. Лицо ничего не выражало.

— Дайте мне ещё один день, — сказал я. Голос сел, хрипел, но слова шли одно за другим, и я не давал им останавливаться. — Уберите людей от клетки. Если к завтрашнему утру зверь сляжет, можете винить меня. Можете сделать со мной что хотите. Но если нет — мы этого никогда не узнаем. Потому что вы не дали мне ту возможность, о которой мы договаривались.

Пепельник молчал. Стоял спиной ко мне, и я видел только его затылок, пепельные волосы до плеч и узкие плечи в чёрной кожаной куртке. Грозовой в клетке затих на несколько секунд, тяжело дыша, и в этой паузе было слышно, как потрескивают остатки разрядов на прутьях.

Потом Пепельник заговорил так тихо, что псарям пришлось податься вперёд, чтобы расслышать.

— Хорошо.

Слово, повисшее в воздухе между нами. Мужчина не повернулся. Пальцы правой руки постукивали по локтю левой, и железное кольцо на большом пальце глухо цокало о кожу куртки.

— Но условие одно, и оно простое — на кону твоя жизнь, Падаль. Если завтра утром этот зверь не будет лежать спокойно, как лежал до твоего появления — просто лежать, молча, хотя бы это — ты отправишься за Врата. Голый. Без одежды, без обуви, без ножа. На высоте две тысячи метров, при западном ветре, ты замёрзнешь за полчаса. Может быстрее, может чуть дольше, зависит от того, как быстро ты бегаешь. Но бежать тебе некуда. До ближайшего поселения неделя пути, и ты не пройдёшь и часа. Канешь безвестно. Даже имени на камне не будет, потому что клеймо ты не заслужил.

Он замолчал. Постукивание пальцев прекратилось.

— Устраивает?

Я смотрел на клетку. Грозовой поднялся на все четыре лапы, пошатнулся, выровнялся. Гребень подрагивал, разряды почти погасли, только на кончиках зубцов теплилось слабое голубое свечение. Он повернул голову в мою сторону, и наши глаза встретились сквозь прутья.

Система висела на краю зрения.

Готовность к контакту: пятьдесят восемь процентов. Распознавание оператора: да, устойчивое. Разумная Воля: активна, значительный рост.

Зверь, который крушил клетку и бил током всё живое в радиусе трёх шагов, видел во мне кого-то отдельного от остальных. Знал меня, выделял и был готов к контакту больше, чем когда-либо, хотя со стороны казалось, что он сошёл с ума.

Сделка была безумной. Я понимал это ясно. Разумный человек отказался бы. Разумный человек признал бы поражение, вернулся в барак, пережил потерю покровительства Руки и начал выстраивать выживание заново, по кирпичику, с самого дна.

Но разумный человек не видел того, что видел я. Цифры Системы можно отбросить, можно списать на ошибку, на сбой, на что угодно, но нельзя отбросить тот взгляд. Две секунды сквозь решётку, в которых было больше осмысленности, чем во всех разговорах, что я вёл в этом лагере.

Дракон не бесновался от отчаяния, скорее всего он бесновался, потому что хотел выбраться. Это были разные вещи, и я знал разницу между ними, потому что видел её сотни раз. У волков, у тигров, у медведей. Зверь, который сдался, лежит и умирает тихо. Зверь, который хочет жить, бьётся о стены.

Грозовой хотел жить.

— Да, — сказал я. — Согласен.

Пепельник повернулся.

Красные глаза смотрели на меня долго и оценивающе. Потом мужчина чуть качнул головой, и на его лице проступило нечто, отдалённо похожее на сожаление. Впрочем, у Пепельника любое выражение могло означать что угодно.

— Ты глупое мясо, Падаль. Глупое, но чересчур смелое мясо. Жалко будет бросать тебя за Врата. Мне нравятся смелые, из них получаются хорошие Крючья, когда выживают. — Он провёл пальцем по трём каплям под глазом, машинальным жестом. — Но глупость может сыграть злую шутку с кланом. А глупости сейчас итак хватает со всех сторон.

Последние слова произнёс тише, и показалось, что они были обращены не ко мне.

— Хорошо. У тебя есть сегодня и завтра. Сейчас, пока мы здесь и смотрим, и завтрашнее утро. При условии, что зверь доживёт.

Я кивнул.

— Благодарю за доверие.

Пепельник кивнул в ответ, коротко, как кивают, закрывая сделку на рынке. Потом отступил в сторону и махнул рукой псарям.

— Все отошли. Убрали шесты, убрали себя. Дайте ему место.

Псари зашевелились. Горб посмотрел на Пепельника, на меня, снова на Пепельника. Пожал плечами и двинулся прочь, Хруст за ним. Молодой с обожжённой рукой подобрал шест и поволок его по камню, оглядываясь через плечо. Остальные расходились медленно, с ленцой, и в их глазах я читал снисходительность.

Мясо, которое слишком много о себе возомнило.

Проход опустел. Пепельник отошел последним. Все встали позади меня.

Тишина.

Я набрал воздуха. Вдох носом, короткий, живот вперёд. Задержка. Выдох через зубы, длинный, тонкий, со свистом. Стержень в солнечном сплетении качнулся и выпрямился. Руки перестали дрожать.

Шаг.

Камень под ногой, холодный. Звук шага был тихим, я ставил стопу мягко, от пятки к носку, как привык ходить вдоль вольеров.

Ещё шаг.

Грозовой метнулся к дальней стене клетки, развернулся, ударил хвостом по прутьям. Лязг. По железу пробежала тусклая искра, слабая, почти незаметная, будто последние остатки заряда. Зверь разинул пасть, и рык заполнил коридор, с хрипом на выдохе, от которого мелко завибрировала решётка.

Ещё шаг.

Клетка в трёх метрах. В двух с половиной. Грозовой прижался к дальней стене, гребень расправлен, глаза горят, и каждый мускул под серо-синей чешуёй натянут, как канат. Он смотрел прямо на меня и рычал.

Я остановился.

Живот горел после удара Горба. Ноги гудели после Мглы. Мать стояла перед глазами, протягивая руку, Репей бил из темноты, и камень, мой единственный камень, лежал где-то на дне Пелены, потерянный. Я стоял перед клеткой с разъярённым дрейком, поставив на кон свою жизнь, и у меня не было ничего. Ни оружия, ни плана, ни времени.

Только цифры на краю зрения.

Готовность к контакту: пятьдесят восемь процентов.

И зверь, который хотел жить.