Укротитель Драконов

Глава 5

Три дня прошло.

Горечь стала привычнее, хоть и вкус оставался мерзким, как жевать головешки, вымоченные в желчи. Но тело перестало выключаться после каждого глотка. Жар в висках приходил и уходил, сердце ускорялось, но не колотилось, а работало ровнее и увереннее. Как двигатель, который наконец прогрелся.

Ожоги на спине затянулись быстрее, чем ждал Костяник. Он дважды осматривал, хмурился и бормотал что-то про «быстрокожих». Присоски отвалились сами, оставив розовые пятна на лопатках, гладкие и свежие, как у младенца. Висок перестал пульсировать.

Третью Горечь я выпил сидя. Жар прокатился по рёбрам, в висках загудело, но тошнота не поднялась выше горла. Через минуту прошло. Костяник хмыкнул.

— Здоров, — сказал он.

Утром четвёртого дня за нами пришли.

Двое. Оба невысокие, крепко сбитые, в бурых кожаных куртках с нашивками из чего-то грубого и чешуйчатого. У каждого серьга-крюк в левом ухе — железная и потемневшая. Один седой на висках, с рычащим голосом, будто горло ему когда-то продрали и оно срослось не так. Второй — моложе, тёмный, молчаливый, с плоским лицом и глазами, которые двигались по комнате как у ящерицы, быстро и без остановок.

Седой встал в дверном проёме Лекарьской, отодвинув шкуру плечом. Обвёл нас взглядом. Четверо на койках — я, Шило, девушка со стрижкой и парень, которого я видел вчера: невысокий, с бегающими глазами и нервным тиком — постоянно дёргал плечом, будто стряхивал что-то невидимое.

— На ноги, — сказал Седой. Голос как у дракона — хрип и рокот. — Кто не встанет — лежит дальше навсегда.

Шутка или нет — непонятно. Я встал. Шило вскочил первым, аж койка скрипнула. Девушка поднялась молча, одним движением, будто ждала. Парень с тиком замешкался, путаясь в тряпье, и Седой посмотрел на него так, что тот подорвался, чуть не упав.

Костяника не было. Его помощник молча протянул каждому свёрток. Серая рубаха, штаны, обмотки для ног. Грубая ткань, жёсткая, как картон. Я натянул рубаху на голое тело, зашипев, когда ткань коснулась заживших ожогов. Штаны на два размера больше, пришлось подвязать обрывком верёвки. Обмотки намотал на ступни кое-как, будто по памяти этого тела, пальцы сами нашли привычный узел.

— Шевелись, — бросил Седой и вышел.

Мы пошли за ним. Молчаливый замыкал.

Средний ярус при свете жил своей жизнью и почти не обращал на нас внимания. Женщина с красными руками снова стирала у корыта. Из кузницы тянуло жаром и звоном. У водопойного корыта стоял мужик и скрёб его щёткой.

Мы шли вниз.

Тропа петляла, спускаясь по хребту, и воздух менялся с каждым десятком шагов. Наверху он был просто холодным и разрежённым, а ниже, к холоду добавлялась тяжесть — не физическая, а какая-то другая. Как если бы давление менялось, но не в ушах, а в груди. Горький привкус на языке — тот самый, что узнал из Горечи, только слабее.

Мгла была ближе.

Лестница вниз, знакомая — те же неровные ступени, тот же осыпающийся камень. Только в этот раз я шёл не один и не полуживой. Ноги держали, голова была ясной. Тело слушалось лучше, чем в первый день.

Мы прошли мимо арены.

Сверху, с тропы, она была видна целиком — овальная чаша, вырубленная в камне, ступени трибун, навесы из шкур. Пустая сейчас, ни толпы, ни рёва. Только серый камень, бурые пятна на песке и железная клетка в центре, странно, в прошлый раз её там не было…

Шило покосился на арену и быстро отвернулся. Я заметил, как он потёр перевязанное предплечье.

Ниже тропа сузилась, скала нависла сверху, свет стал серым и плоским. Воздух изменился снова — к горечи добавился запах. Тяжёлый, плотный, звериный, но не такой, к какому я привык за двадцать лет. Те звери пахли землёй, мускусом, кровью и мочой. Здесь к этому примешивалась сера, и что-то горячее и металлическое, как нагретая проволока.

Загоны открылись не сразу. Тропа повернула, прошла под низкой каменной аркой — и мы оказались на широком уступе, врезанном в склон горы.

Десятки клеток ряд за рядом уходили вдоль уступа, вгрызаясь в скалу. Решётки из тёмного железа, тронутого ржавчиной — прутья толщиной в руку, скреплённые массивными заклёпками. Между ними узкие проходы, в которых мог пройти один человек. Дальше каменные стойла с железными кольцами, вмурованными в стены, цепи свисали тяжёлыми петлями. Ещё дальше открытые загоны, обнесённые стенами в два человеческих роста, с глубокими бороздами от когтей на верхних краях. Справа квадратные провалы в камне, прикрытые решётками. Ямы.

И в этих клетках, стойлах и загонах — были драконы. Не один, не два, а десятки. Разных размеров, разных цветов, в разном состоянии. Тихое шипение, скрежет когтей по камню, монотонный удар чего-то тяжёлого о железо, рваное хриплое дыхание. И запах густой запах, от которого глаза заслезились.

Я шёл за Седым Псарём и смотрел. Не мог не смотреть.

Первая клетка слева. Небольшое существо — размером с крупную собаку, может чуть больше. Зеленовато-бурая чешуя с налётом, похожим на мох. Она лежала на боку, неподвижно, морда вытянута вдоль пола. Намордник кожаный, с железными заклёпками и шипами, обращёнными внутрь. Глаза открыты, но пустые. Она не моргала. Не дышала? Нет, бока чуть поднимались, едва заметно, дышала, но так медленно, будто всё в ней замедлилось до предела.

Я посмотрел на неё и дрогнуло.

Тот же сдвиг фокуса, что был в лекарьской, когда Система проснулась. Только теперь — направленный, как луч фонаря.

[СКАНИРОВАНИЕ: Виверна — Мшистая — Взрослая]

[Физическое состояние:]

[— Обезвоживание: сильное]

[— Истощение: значительное]

[— Повреждение крыльевой мембраны: старое, зарубцевавшееся]

[— Намордник: раздражение кожи, начальная стадия некроза в области ноздрей]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [██░░░░░░░░] 18 %]

[— Агрессия: [░░░░░░░░░░] 3 %]

[— Боль: [████░░░░░░] 41 %]

[— Апатия: [█████████░] 94 %]

[Уровень стресса: НИЗКИЙ (выученная беспомощность)]

[Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 14 %]

Выученная беспомощность.

Я знал это состояние. Видел десятки раз — у волков из контактных зоопарков, у медведей из цирков, у той серой волчицы, которую держали на цепи три года. Зверь перестаёт бороться. Не потому, что больше не может, а потому что узнал, что борьба бесполезна. Что бы ты ни делал, боль не прекратится. Бегство невозможно. Сопротивление наказывается. И тогда что-то внутри гаснет как угли, которые ещё тёплые, но уже не горят.

Мшистая виверна лежала на холодном камне и не моргала.

Я отвёл взгляд и горло сжалось.

Следующая клетка. Молодой дракон — бурый, с серыми пятнами на боках. Размером с небольшого быка, мощные лапы, толстая чешуя. Он стоял посреди клетки и бился лбом о решётку. Мерно и ритмично — тук, тук, тук. Голова назад, голова вперёд, тук. На лбу содранная чешуя и бурое пятно, подсохшая кровь. Глаза мутные. Он не видел ни нас, ни клетку — только ритм. Тук. Тук. Тук.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Подросток]

[Физическое состояние:]

[— Самоповреждение: хроническое (лобная область, чешуя содрана до подкожного слоя)]

[— Истощение: умеренное]

[— Мышечная атрофия: начальная (недостаток движения)]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [█████░░░░░] 52 %]

[— Агрессия: [██░░░░░░░░] 22 %]

[— Боль: [██████░░░░] 58 %]

[— Апатия: [██████░░░░] 63 %]

[Уровень стресса: ВЫСОКИЙ (стереотипное поведение)]

[Готовность к контакту: [█░░░░░░░░░] 7 %]

Стереотипия. Ещё один старый знакомый. Медведь в зоопарке, который качается из стороны в сторону. Тигр, который наматывает круги по клетке, одну и ту же траекторию, тысячи раз в день. Мозг не справляется с пустотой и болью, и находит выход — повторяющееся действие. Бессмысленное и саморазрушительное, но дающее иллюзию контроля. Я делаю это — значит, я ещё что-то делаю. Значит, я ещё существую.

Этот дрейк бился головой о решётку, пока не сотрёт себе череп до кости. И никто не остановит его, потому что никому здесь это не интересно.

Тук. Тук. Тук.

Дальше. Крупный дрейк в стойле — взрослый, багряный. Тёмно-красная чешуя, когда-то наверняка блестевшая, теперь тусклая, в царапинах. На боку ровные ряды ожогов, округлых, одинакового размера. Клеймо. Или не клеймо, а напоминание — раскалённое железо, оставленное умышленно. Он лежал на брюхе, цепь от ошейника уходила к кольцу в стене, провисая тяжёлой дугой. Морда между лап. Глаза полуприкрыты. При нашем появлении — ни движения, ни звука.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Багряный — Взрослый]

[Физическое состояние:]

[— Множественные ожоги: старые, зарубцевавшиеся (не менее 12)]

[— Хроническое недоедание: умеренное]

[— Мышечный тонус: сниженный]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [███░░░░░░░] 31 %]

[— Агрессия: [█░░░░░░░░░] 8 %]

[— Боль: [███░░░░░░░] 29 %]

[— Апатия: [████████░░] 82 %]

[Уровень стресса: НИЗКИЙ (подавлен)]

[Доминантность: подавлена]

[Готовность к контакту: [████░░░░░░] 38 %]

Послушен, но эмоционально мёртв.

Сломанный зверь — это не победа, а труп, который ещё дышит.

Мои слова. Я говорил их молодым сотрудникам на каждом семинаре. Говорил спокойно и методично, показывая слайды с фотографиями зверей из передвижных цирков. Потухшие глаза, обвисшие мышцы, шерсть клочьями. Все кивали, записывали, соглашались. Потом шли домой, к ужину и телевизору, а звери оставались в клетках.

Сейчас я шёл мимо десятков таких зверей. Не на экране, а в метре от меня. За решёткой, от которой несло ржавчиной и серой. И каждый из них смотрел или не смотрел, что ещё хуже — глазами, в которых я видел одно и то же.

Их сломали.

Я шёл и молчал. Челюсти сжаты, лицо каменное. Шило за спиной тоже притих. Девушка та, со стрижкой — шла ровно, глядя перед собой. Парень с тиком дёргал плечом чаще обычного и старался не смотреть по сторонам.

Система подсвечивала каждого зверя, мимо которого мы проходили. Не полные сводки — обрывки, вспышки данных, которые я ловил периферийным вниманием. Апатия, стресс, стереотипия, выученная беспомощность, подавлен, сломлен, подавлен, подавлен — одно и то же, клетка за клеткой, стойло за стойлом.

Мелькнула виверна с опалёнными крыльями, свернувшаяся в клубок. Ещё один каменный дрейк — на этот раз мелкий, молодой, забившийся в угол загона. Что-то крупное, бурое и неподвижное в одной из ям, решётка сверху, темнота внизу, и оттуда — ни звука.

Только один раз, в дальнем конце ряда, молодой дрейк — мелкий, серо-синий, Грозовой — вскинул голову при нашем приближении. Зашипел, отдёрнулся к дальней стене клетки, хвост обвил лапу. Глаза живые, но злые и испуганные. Этого не сломали. Пока.

Я поймал себя на том, что замедлил шаг. Стою и смотрю на серо-синего.

— Не пялься на товар, — голос Молчаливого Псаря за спиной. Первые слова, которые он сказал за всё время. — Ногами шевели.

Я пошёл дальше.

Внутри было тихо. Как бывает тихо перед тем, как принять решение, которое уже принял, но ещё не сказал вслух.

Двадцать лет я работал с тем, что осталось от зверей после таких мест. Подбирал осколки. Склеивал то, что можно склеить. Хоронил то, что нельзя. И каждый раз, с каждым новым клиентом — израненным волком, запуганным медведем, потухшей рысью — я задавал себе один вопрос: почему я всегда прихожу после? Почему меня никогда нет там, где ломают?

Теперь я был здесь, где ломают. И шёл мимо.

Пока мимо.

Загоны остались позади, а запах нет. Он въелся в ноздри и осел на языке, тяжёлый, серный, с привкусом горячего металла. Я дышал ртом и шёл за Седым Псарём, стараясь не оглядываться.

Тропа снова пошла вниз. Не лестницей, а пологим спуском, вырубленным в склоне. Камень под ногами стал мокрым, скользким, покрытый бурым налётом. Обмотки на ступнях промокли в первые же шаги. Воздух потяжелел ещё на одну ступень — горечь на языке стала отчётливее, и в груди появилось то давящее ощущение, которое я уже узнавал. Мгла была ближе и ближе.

Скала слева расступилась, и мы вышли на широкий уступ.

Первое, что бросилось в глаза, была грязь — месиво из раскисшей земли, мелкого камня и чего-то бурого, чему я не хотел давать названия. Тропа от спуска к баракам была утоптана сотнями ног в жидкую кашу, и в ней стояла вода, плоские зеркальца мутной жижи, в которых отражалось серое небо.

Три барака. Длинные, деревянные, стоящие в ряд вдоль уступа. Серые доски рассохлись и разошлись, щели между ними были забиты тряпками и грязным мхом. Крыши просели под тяжестью камней, которые навалили сверху — видимо, чтобы ветер не снёс. Подпорки, кривые и неровные, удерживали стропила от окончательного обрушения. Из одной щели торчала тряпка, с засохшими пятнами, повешенная сушиться и забытая. От бараков несло кислятиной и затхлостью. Не жильё, а собачья конура, растянутая на десятки человек.

Между бараками и скалой — утоптанная площадка, метров двадцать на двадцать. Деревянные столбы-манекены, вкопанные в землю — шесть или семь, разной высоты. Некоторые обуглены, другие изрублены до щепы. На одном, ближнем, висел кусок мешковины, набитый чем-то тяжёлым — видимо, для отработки ударов. Рядом полоса препятствий, уходящая серпантином по склону вверх: каменные валуны для перелезания, перекладины между шестами, верёвки, свисающие над провалом. Всё обветшалое и мокрое.

Дальше, у края уступа, — загоны. Маленькие, не чета тем, что наверху. Каменные стены чуть выше человеческого роста, без крыш. Пять или шесть, в ряд. Все пустые, ни зверей, ни цепей. Только борозды от когтей на камнях и тёмные пятна на земле вокруг. Видимо, для тренировок или временного содержания. Сейчас — просто пустые ямы.

У дальнего барака стояли деревянные бочки. Рядом яма-уборная на самом краю, над обрывом. Мусорная куча за последним бараком — обрезки кожи, тряпьё, кости, что-то тёмное и бесформенное. Над ней кружили чёрные птицы, но не вороны, а другие, мельче и тише. Незнакомые совсем.

Мы вошли на площадку и нас увидели.

Людей было много. Три десятка, может четыре. Молодые — по большей части парни, крепкие, жилистые, с обветренными лицами и цепкими глазами. Стояли группами, сидели на чурбанах у бараков, двое возились с верёвкой у полосы препятствий. Девушек мало, три или четыре среди всей массы, и те неотличимые от парней — те же серые тряпки, те же жёсткие лица.

Первый нас заметил парень у ближнего манекена. Он отвлёкся от столба, который колотил обмотанным кулаком, и уставился.

— О-о! — протянул и оскалился. — Мясо свежее!

Подхватили сразу. Голоса понеслись со всех сторон, как лай из псарни.

— Глянь, новое мясо!

— Тощие какие! Кости да кожа!

— Это не мясо, это обрезки!

— Эй, мелкий, тебя мамка потеряла?

Это Шило, к нему. Он шёл за моим плечом и, кажется, стал меньше ростом.

— Гля, а бабу-то привели! — кто-то заржал, кивнув на девушку со стрижкой. — Надолго ли?

Она не отреагировала. Шла как шла — прямая спина, взгляд вперёд, будто вокруг никого.

Приём был именно таким, каким я его ожидал. Стайная динамика, классическая, как по учебнику. Новички — чужаки, вторгшиеся на территорию. Старожилы обозначают границы. Шум, давление, демонстрация численности. Не атака пока, а проверка — кто дрогнет, кто огрызнётся, кто сожмётся. Всё это я видел сотни раз, только не у людей, а у волков. Разницы, если честно, было немного.

Я шёл ровно, не ускоряясь и не замедляясь и смотрел перед собой. Не в глаза, а мимо — ни вызова, ни страха. Просто иду и существую.

У второго барака, в стороне от орущей толпы, стояли другие. Пятеро. Они не кричали и не скалились. Трое в бурых кожаных куртках с серьгами-крючьями, как те двое, что нас привели. Ещё один выше и шире в плечах, в чёрной куртке из чего-то, что тускло блестело даже в сером свете. На поясе кнут, свёрнутый кольцом плетёный из чего-то тёмного и гладкого, с утолщением на конце. Лицо жёсткое, глаза спокойные, как у человека, которому не нужно ничего доказывать. Рядом с ним стоял ещё один с кнутом — пониже, но с таким же спокойствием.

И Трещина. Старик стоял чуть впереди, опираясь на скальный выступ, и улыбался. Вернее скалился, обнажая серые дёсны, и в этом оскале было больше оценки, чем веселья.

— Кха! — Трещина отлепился от камня и шагнул вперёд. — Гляди-ка, успели. Аккурат к построению. Ну, обмылки, считайте, повезло — не придётся дважды глотку драть.

Седой Псарь, который вёл нас, кивнул Трещине и отошёл к своим. Молчаливый занял место сбоку, скрестив руки.

— Значит, так. — Трещина обвёл нас четверых взглядом. Потом толпу. Голос был негромкий, но площадка услышала. — Свежее пополнение в мой выводок. Представляю.

Он ткнул костлявым пальцем в Шило.

— Этот — Шило. На арене юркий оказался, дрейк два раза цапнул и промахнулся. На третий достал хвостом, но шустрик выжил. Шило и есть — тонкое, вёрткое, задницу колет.

Смех негромкий и ленивый. Кто-то из старожилов присвистнул.

Палец переместился на парня с тиком.

— Этот — Хвост. Бежал шустро, да Псари шустрее. Кха-кха. Ноги быстрые, голова пустая.

Парень дёрнул плечом. Раз, два. Кто-то из толпы заржал громче. Хвост сглотнул и вжал голову в плечи.

Палец на девушку.

— Эта — Тихоня. Рот на замке, глаза холодные. На арене молчала. Дракон молчал. Оба выжили. Может, немая, а может, умная. Поглядим.

Тихоня не шевельнулась. Лицо камень.

Палец ткнул в меня.

— А это — Падаль. Лёг на арене и сдох. Багряный его понюхал и плюнул. Падаль и есть.

Хохот. Громче, чем для остальных. Кто-то заулюлюкал. С дальнего края площадки крикнули:

— Падаль! Смердит уже!

— Ей-й, Падаль, тебя и зверь жрать не стал!

— В мусорную кучу его, к своим!

Я стоял и молчал. Лицо ровное, дыхание ровное. Руки вдоль тела. Кличка — инструмент, и сейчас она работала так, как должна: привлекала внимание к себе, а не ко мне. Пусть запоминают «Падаль», пусть смеются над «Падалью» — тот, кто внутри, их не касается.

Шум нарастал. Кто-то из старожилов шагнул ближе, широкоплечий, с красноватым лицом, начал что-то говорить — и осёкся.

— Хватит.

Голос негромкий, слово, сказанное так, что площадка услышала.

Одна из тех, в бурых куртках. Рыжие, коротко стриженные волосы, широкие плечи. Женщина — я понял это только по голосу, потому что сложение было мужское. Левое ухо порвано, мочки нет — серьга-крюк висела на том, что осталось.

— Пасти захлопнули, — сказала она. Голос шипящий, тягучий, как будто слова ленились выходить. — Наорётесь в бараках. Сейчас построение.

Тишина упала, как крышка. Старожилы отступили, раздвинулись, образуя что-то вроде строя. Рыжая даже не посмотрела на них — просто сказала, и они послушались.

Трещина кивнул ей — коротко, как равному, и повернулся к нам четверым.

— Ну, обмылки. — Старик провёл языком по дёснам. — Слушай сюда, потому что повторять не стану. Кха.

Он говорил, как человек, который произносил эти слова столько раз, что они потеряли для него всякий вес. Не речь, а инструкция, зачитанная на автомате.

— Вы — черви. Ниже вас в клане только дерьмо под ногами, и то дерьмо полезнее — им костры разжигают. Подъём до рассвета, по гонгу. Утром — Горечь и жратва, потом — работа. Чистка, уборка, беготня, что прикажут. Днём — тренировка. Бег, столбы, полоса. Тело должно стоять, а не валиться от ветра, как сейчас. После полудня — Купание.

Он мотнул головой в сторону края уступа, туда, где за бараками и мусорной кучей склон уходил вниз, к фиолетовой границе.

— Пелена. Будете ходить к ней каждый день. Стоять на кромке, дышать, привыкать. Блеванёте — стоите дальше. Упадёте — вытащат. Если повезёт. — Пауза. — Вечером — снова работа. Потом жратва. Потом спать. И так каждый день, пока не сдохнете или не задубеете.

Старик сцепил руки за спиной.

— Если через месяц будете дышать, ходить и не скулить — получите своего зверя. Не подопечного, а клетку, в которой тварь сидит, и ведро с кормом. Будете убирать за ней, кормить, привыкать. До этого — никаких загонов, никаких зверей, никаких прогулок. Вы бесправное мясо, и если кто-то из вас решит, что он что-то значит, — Трещина оскалился, — то вон те ребята объяснят обратное.

Он кивнул в сторону рыжей и остальных в бурых куртках. Потом на тех двоих в чёрном, с кнутами.

— Псари следят. Те, что с кнутами — старшие, они решают. Спорить нельзя. Перечить — нельзя. Бежать… — Он хмыкнул. — Можно. Только вот выход отсюда один, и он не через ворота. Через ворота выходят голым и без имени. А без имени на хребте не живут. Тем более голыми.

Трещина замолчал. Ветер нёс с края уступа горький холод, трепал тряпьё на верёвках между бараками. Где-то наверху, со стороны загонов, глухо ударило железо — то ли цепь, то ли решётка. Звук дошёл сюда приглушённый, как из-под воды.

Я стоял и думал.

Костяник не врал. Всё, что он говорил полутонами — про барак, про законы, про то, что нянчаться не станут — было правдой. Вот она, эта правда: грязь под ногами, серые бараки, три десятка пар глаз, которые смотрят на тебя как на кусок мяса, брошенный в вольер. Месяц бесправного существования. Беготня, Горечь, стояние у края ядовитого тумана. И никаких гарантий, что через месяц будет лучше.

Уйти?

Куда? Я посмотрел за край уступа — туда, где склон плавно уходил в фиолетовую муть. Мгла стояла внизу, тяжёлая и неподвижная, как вода в пруду, а за ней ничего. По бокам — скалы, хребет, узкий, как лезвие ножа. Наверху — лагерь, ворота, охрана. Трещина только что сказал: выход один, и он голым. Голым, без имени, без Горечи, без знания дорог — на хребте, где воздух сам по себе убивает за полгода. Не вариант. Даже если бы я знал, куда идти, а я не знал. Карты нет, понимания мира — крохи.

Но это было не главное.

Главное стояло за решётками двумя ярусами выше. Десятки клеток, десятки зверей. Мшистая виверна с потухшими глазами. Каменный дрейк, бьющийся лбом о прутья. Багряный, лежащий на брюхе с двенадцатью ожогами на боку и мёртвым взглядом. И серо-синий — тот, что ещё шипел, ещё боялся и был живым.

Настоящие, живые драконы.

За двадцать лет работы я мечтал о невозможном — оказаться рядом с существом, которого не существует. С чем-то большим, чем волк, чем медведь, чем тигр. С чем-то, что летает, дышит огнём и смотрит на тебя янтарными глазами с вертикальным зрачком. Детская мечта, которую я похоронил в пятнадцать лет и не вспоминал.

А теперь они в ста метрах от меня. За решётками, в цепях, сломанные и потухшие — но настоящие. И Система, которая проснулась в моей голове, говорила мне то, что я и без неё чувствовал: ты можешь их читать. Ты можешь их понимать. Ты — единственный здесь, кто видит не «товар» и не «оружие», а зверя.

Выбор был сделан тогда, ещё около загонов, когда шёл мимо клеток и сжимал челюсти. Просто я не сказал себе этого вслух.

Остаюсь, учусь и выживаю. А потом посмотрим.

— Вопросы? — Голос Трещины вернул меня на площадку.

Старик стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на нас четверых. Выцветшие глаза переходили с лица на лицо. Ждал.

Тишина. Шило молчал — впервые за всё время, что я его знал. Стоял, втянув голову, и смотрел на свои обмотки. Тихоня как статуя, прямая спина, взгляд сквозь. Я молчал тоже. Вопросы были, десятки вопросов, но ни один из них не годился для этой площадки и этой публики. Сейчас молчать, смотреть и запоминать. Вопросы придут позже, когда пойму, кому их можно задавать.

— Хорошо. — Трещина кивнул. — Тогда, значит, если хотите когда-нибудь дорасти до Псарей…

— А кто такие Псари?

Хвост. Голос тонкий и дёрганый. Он поднял руку — рефлекс откуда-то из прошлой жизни, школа или что тут у них вместо неё. Пальцы подрагивали, плечо дёрнулось тиком. Он смотрел на Трещину снизу вверх, и по лицу было видно, что вопрос вылетел раньше, чем голова успела его остановить.

На площадке стало очень тихо.

Трещина медленно повернул голову к Хвосту. Выражение лица не изменилось — тот же оскал-улыбка, те же выцветшие глаза. Но что-то в воздухе сдвинулось. Как перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Старик не сказал ни слова. Просто посмотрел через плечо на рыжую и чуть кивнул.

Она шагнула вперёд. Один шаг и она уже стояла перед Хвостом. Он даже не успел опустить руку. Удар пришёл снизу, в живот — коротко, без замаха, кулаком. Глухой звук, как если ударить по мешку с песком. Хвост сложился пополам, рот открылся, но вместо крика вышел только хрип. Колени подогнулись, и он рухнул в грязь лицом.

Рыжая стояла над ним и ждала, пока тот перестанет корчиться.

— Вот кто такие Псари, — сказала она.

Хвост лежал в грязи и кашлял. Мокрый, надрывный кашель, с хрипом, лицом в бурую жижу. Руки упирались в землю, пальцы разъезжались. Он пытался подняться и не мог — живот не давал, мышцы свело.

Никто не помог. Никто даже не посмотрел в его сторону — точнее, смотрели все, но так, как смотрят на камень, который скатился с тропы. Отметили и пошли дальше.

Трещина обвёл площадку взглядом. Не торопился. Дал тишине повисеть, как дают повисеть петле, прежде чем затянуть.

— Ну? — сказал он. — Кто из вас, умных, объяснит этому, — кивок вниз, на Хвоста, — почему он сейчас грязь жуёт?

Молчание короткое — секунда, две.

Из строя старожилов вышел голос. Парень, невысокий, жилистый, с тремя тёмными полосами клейма на правом предплечье. Говорил ровно, без усмешки — как отвечал на уроке, который выучил наизусть.

— Вопросы надо задавать, когда спрашивают про вопросы. Спросили — молчи или говори. Не спросили — рот на замке. Он опоздал.

Трещина ткнул в него пальцем.

— Именно. — Старик оскалился. — Именно так, обмылки. Тут вам не базар и не мамкина юбка. Слово не в то время — и привет. Запомните, потому что второй раз объяснять будут не кулаком, а чем потяжелее. Кха.

Он помолчал. Хвост наконец поднялся на четвереньки, потом на колени. Лицо серое, рот приоткрыт, на подбородке грязь и слюна. Плечо дёрнулось — тик, тик, тик. Трещина посмотрел на него сверху вниз без интереса и продолжил.

— Но раз уж спросил — отвечу, чтоб остальные дурь из головы вытрясли. В клане есть ранги. — Он загнул палец. — Черви — это вы. Дно. Выше — Крючья. — Второй палец. — Ещё выше — Псари. — Кивок в сторону рыжей и остальных в бурых куртках. — Над ними — Кнутодержатели.

Он мотнул головой на тех двоих в чёрном, с кнутами на поясах. Те стояли неподвижно, как вырезанные из камня. Один высокий и широкоплечий — даже не моргнул.

— Над Кнутодержателями — Железные Руки. Над ними — Глава. Но вам до них дела нет. Вам дело до Псарей. — Трещина воткнул палец в воздух. — Если хотите когда-нибудь стать Псарём, а это, обмылки, лучшее, на что вы можете рассчитывать, — нужно тело. Горечь дубит нутро, Мгла закаляет шкуру, но без мяса на костях и жил в ногах = толку ноль. Дохлятина на хребте не живёт. Поэтому…

Старик хлопнул в ладоши. Звук сухой и резкий, как щелчок кнута.

— Пошли!

Строй старожилов двинулся, как вода из одной формы в другую переходит. Тридцать с лишним человек развернулись на площадке, встали в ряды с локоть между плечами и начали. Это был неожиданно, без объяснений, просто все вдруг разом начали что-то делать, не сговариваясь. При этом после конца определенного цикла — все разом кричали «Ха!».

Первое движение я не узнал. Ноги на ширине плеч, руки вперёд, ладони вниз и потом что-то странное, скручивающее, от бедра через корпус к плечу, будто бросаешь невидимый камень, но не отпускаешь. Корпус уходит вниз, колено сгибается, вторая нога отставлена, и всё тело на одной линии, натянутое, как тетива.

Понял, что нужно учить и повторять эти движения прямо сейчас. Как говорится — времени на раскачку нет. Я повторил. Вернее, попытался.

Ноги встали криво. Колено ушло не в ту сторону, корпус завалился, руки не успели за телом. Я выпрямился и попробовал снова — лучше, но «лучше» тут означало «не упал».

Рядом Шило дёргался, как марионетка с оборванными нитками. Руки делали одно, ноги — другое, и всё это разъезжалось в стороны. На третьем повторе он запутался в собственных обмотках и чуть не сел в грязь.

Тихоня двигалась чище. Повторяла за ближайшим старожилом с небольшой задержкой, экономно, без лишних движений. Не попадала в ритм, но хотя бы не падала.

Хвост стоял на месте и моргал. Руки висели вдоль тела, плечо дёргалось.

— Повторять! — Голос Трещины, хлёсткий, из-за спины. — Глазами смотреть, руками делать! Никто вам, мясо, разжёвывать не будет!

Второе движение. Из нижней позиции — рывок вверх, одной ногой, с разворотом. Руки идут дугой снизу вверх, локти прижаты, кисти — будто держишь что-то. На пике — замирание. Одна нога на земле, вторая поднята, корпус чуть отклонён назад. Баланс.

У старожилов это выглядело как единое текучее движение — подъём, разворот, замирание. У меня — как попытка встать на одну ногу после недели лежания в лекарьской. Тело было слабым, лёгким и плохо скоординированным, мышцы не знали этих движений, суставы не гнулись в нужных направлениях. Я покачнулся, шагнул в сторону, выпрямился. Попробовал ещё раз. Чуть лучше. Ещё раз. Нога задрожала и подломилась, я шагнул, удерживая равновесие.

Третье движение. Из верхней позиции — падение вниз, контролируемое, на обе ладони, ноги уходят назад. Что-то вроде отжимания, но с проворотом корпуса в нижней точке и выходом в боковую стойку. Я лёг, попытался провернуться = локоть подломился, и я ткнулся лицом в мокрую землю.

— Ниже! — Трещина прошёл мимо, не остановившись. — Задница к земле, локти внутрь! Что за размазня!

Поднялся. Грязь на щеке, на рубахе, на обмотках. Вытер лицо рукавом. Встал в исходную. Ещё раз.

Вокруг — тот же хаос. Шило барахтался, как жук на спине, при каждом падении тихо ругаясь. Хвост делал что-то, лишь отдалённо напоминающее движения, медленно и заторможенно, как во сне. Тихоня молча, сжав зубы, методично повторяла, ошибалась, поправлялась, снова повторяла.

Старожилы двигались слитно. Не идеально — многие дёргались, кто-то сбивался, но привычно, по памяти тела. Между нами и ними была пропасть — они делали это месяцами.

Четвёртое движение. Присед, глубокий, на пятках. Руки сцеплены перед грудью. Медленный подъём, каждую секунду контролируя каждую мышцу. Бёдра горели на третьем повторе. На пятом — тряслись. На седьмом мои ноги просто отказали, и я сел в грязь.

— Встать!

Встал. Грязь хлюпнула под обмотками. Колени дрожали. Во рту — вкус Горечи и пыли.

Пот заливал глаза. Я моргал, тряс головой и снова вставал в позицию — ноги на ширине плеч, руки вперёд, скручивание от бедра.

И тогда Система сдвинулась тем же лёгким смещением фокуса, как настройка бинокля. Только теперь она смотрела не на дракона, а на меня.

[АНАЛИЗ: Комплекс физической подготовки — «Каменный поток»]

[Тип: Ритмическая закалка с элементами направленной циркуляции]

[Назначение: Разгон и распределение остаточной энергии Мглы, усвоенной через Горечь и контакт с Пеленой. Ускорение адаптации мышечной и костной ткани.]

[Принцип:]

[— Скручивание корпуса → направление потока от нижних конечностей к грудной клетке]

[— Рывковый подъём → активация крупных мышечных групп, усиление кровотока]

[— Контролируемое падение → сжатие и расширение грудной клетки, принудительная вентиляция]

[— Глубокий присед → накопление давления в тазовой области, последующий «выброс» при подъёме]

[Эффективность при правильном выполнении: значительная]

[Эффективность при текущем выполнении носителя: 12 %]

[Рекомендации:]

[— Движение 1: Начинать скручивание не от плеча, а от пятки. Волна идёт снизу вверх. Стопа → бедро → поясница → грудь → рука]

[— Движение 2: Опорная нога слегка согнута, не выпрямлена. Центр тяжести ниже. Баланс — через напряжение стопы, не колена]

[— Движение 3: Проворот в нижней точке — не корпусом, а тазом. Корпус следует за тазом, не наоборот]

[— Движение 4: Подъём из приседа — выдох через сжатые зубы, давление в животе удерживать]

[Примечание: Выкрик на каждом цикле — не ритуальный. Форсированный выдох синхронизирует группу и усиливает внутрибрюшное давление. Рекомендуется выполнять.]

Это было ещё более неожиданно — стало быть, эта система дает не только сканирование драконов, но и рекомендации и по физподкотовке. То есть она ведет меня по пути Укротителя Драконов в полном объеме. Я воодушевился этому факту не на шутку.

Вот только двенадцать процентов из ста. Неудивительно — я копировал форму, а не содержание. Как если бы смотрел, как мастер играет на скрипке, и пытался повторить движения рук, не слыша музыки.

Теперь я слышал.

Следующее скручивание я начал от стопы. Правая пятка вдавилась в мокрую землю, напряжение пошло вверх — через икру, через бедро, через поясницу. Медленнее, чем у старожилов, криво и коряво — но впервые что-то щёлкнуло. Тепло прошло от стопы через поясницу и замерло где-то под рёбрами, мягко пульсируя.

Я выпрямился. Руки — дугой вверх, по рекомендации — опорная нога чуть согнута. Качнуло, но удержался. Стопа напряжена, пальцы цепляются за землю через мокрые обмотки.

— Хааа! — рявкнул строй на выдохе.

Я рявкнул с ними. Воздух вырвался из сжатых зубов, живот окаменел на секунду, и тепло под рёбрами вздрогнуло — будто отозвалось.

Падение вниз, ладони в грязь. Проворот — тазом, не корпусом. Тело пошло иначе, будто его подхватил ленивый поток. Мышцы дрожали, руки горели от напряжения, но правильнее. Я чувствовал разницу.

Присед глубокий, на пятках. Подъём — выдох через зубы, давление в животе. Бёдра горели, колени тряслись, но тепло пульсировало ровнее, расходилось — по рукам, по плечам, по шее.

— Хааа!

Строй двигался вокруг меня. Три десятка тел, мокрых от пота, серых от грязи. Лица — отрешённые и остекленевшие. Старожилы двигались на автомате, как заведённые механизмы. Глаза не смотрели ни на что, куда-то внутрь. Ритм захватывал, втягивал, как течение. Скручивание — выдох — рывок — выдох — падение — выдох — присед — выдох. Снова. Снова. Снова. Гул голосов, хлюпанье грязи, рваное дыхание, и сквозь всё это — ритм, как удары сердца.

Даже Шило перестал ругаться и дёргаться. Двигался криво, путаясь в каждом движении, но молча, с закрытым ртом и сведёнными бровями. Тихоня, отстающая на полсекунды, но не ломающая ритм.

— Хааа!

Псари стояли по краям площадки. Рыжая сбоку, руки скрещены, седой у барака, молчаливый за строем — просто смотрели. Кнутодержатели с кнутами — те вообще были неподвижны, как валуны.

Минута. Две. Пять. Я считал циклы — на десятом сбился, на двадцатом перестал считать. Тело работало. Плохо, слабо, с дрожью в каждой мышце, но работало. Система подсвечивала ошибки — «стопа развёрнута», «выдох запоздал», «центр тяжести смещён» — и я поправлял, не думая, на рефлексе, как поправляешь прицел.

Тепло пульсировало тихо, разгоняясь при каждом выдохе и замирая на вдохе — чувствовал его физически, как чувствуешь горячую воду, текущую по жилам. Горечь, которую я пил утром и вчера, и позавчера, будто оставила что-то в теле. Что-то, что эти упражнения разгоняли, растирали, заставляли двигаться.

Десять минут, пятнадцать. Ритм начал ломаться.

Первыми посыпались слабые. Парень из старожилов, худой, с запавшими щеками — сбился на приседе и встал, согнувшись, руки на коленях, тяжело дыша. Псарь-Седой рявкнул:

— Стоять в строю!

Парень выпрямился и продолжил. Ещё кто-то закашлялся, мокро и надрывно. Шило двигался по инерции, как сомнамбула, — глаза мутные, рот приоткрыт, пот катился с подбородка. Мои ноги тряслись так, что каждый присед был борьбой с гравитацией. Руки онемели от локтей до кончиков пальцев. Тепло внутри мерцало, но тело, в котором я сидел, было шестнадцатилетним от силы, истощённым, едва оправившимся от арены и Горечи. Оно заканчивалось.

Хвост упал, как подрубленный. Колени подогнулись на середине приседа, и он просто сел в грязь, потом завалился набок. Лицо серое, мокрое, рот открыт, грудная клетка ходила ходуном — частое и рваное дыхание, как у загнанной собаки.

— Встать! — Голос Трещины, резкий.

Хвост не встал, лежал на боку, скрючившись, и хватал ртом воздух. Плечо дёргалось — тик, тик, тик, быстрее обычного.

— Не… могу… — Слова выходили по одному, между вдохами. — Ды… шать…

Строй остановился. Не по команде, а сам, как механизм, из которого выдернули деталь. Тела замерли на полудвижении, мокрые, тяжело дышащие. Кто-то уронил руки, кто-то оперся на колени. Передышка, не объявленная, но ощутимая — все знали, что сейчас пауза, потому что кто-то сломался.

Трещина подошёл к Хвосту.

Старик стоял над ним — сгорбленный и костлявый. Смотрел вниз выцветшими глазами, и на лице его не было ни злости, ни жалости — только то выражение, которое бывает у человека, прикидывающего что-то в уме. Словно думал о том, убить или пощадить.